Философия для тех, кто ничего не понял

У Платона эйдос существует отдельно от вещи. У Аристотеля форма находится в самой вещи. Материя даёт возможность, форма превращает её в действительность. Стол, растение, животное и человек сами давали материал для разбора: состав, устройство, источник изменения, цель.

Материя и форма

В «Метафизике» Аристотель объясняет телесную вещь через материю и форму.

Материя отвечает на вопрос «из чего?». У статуи это мрамор, у горшка — глина, у кресла — дерево и ткань.

Одного материала, конечно, недостаточно. Кусок мрамора ещё не статуя, а комок глины ещё не горшок.

Форму Аристотель понимал шире обычного внешнего контура. Она определяет устройство вещи и делает её именно этой вещью.

Из одной глины можно сделать чашу, кирпич или фигурку. Пока форма не задана, все три существуют только в возможности.

Отдельного адреса у формы Аристотель не оставил: она существует в конкретной вещи.

Четыре причины

На кресле и проверим четыре причины.

Материальная причина — дерево, ткань и всё, из чего кресло сделано.

Формальная — устройство, благодаря которому перед нами кресло, а не куча досок.

Движущая причина — работа мастера, превратившего материал в готовую вещь.

Целевая причина — сидеть и отдыхать.

Мастер задаёт креслу назначение извне. Дубу мастер не требуется: направление его развития уже заключено в жёлуде. Котёнок по своей природе становится взрослым котом.

Возможность, энтелехия и перводвигатель

Материю Аристотель связывал с возможностью, а форму — с действительностью.

Пока глина лежит комком, чаша существует только в возможности. Когда материал получает форму, возможность становится действительностью.

Список возможностей ограничен. Из жёлудя вырастет дуб, из котёнка — кот. Жёлудь не станет лошадью, котёнок — дубом.

Осуществление одной возможности не закрывает следующую. Ребёнок уже человек. Образованным ему ещё предстоит стать.

Энтелехией Аристотель называл осуществлённость внутренней цели: жёлудь стал дубом, котёнок вырос в кота, глаз действительно видит.

Душу Аристотель тоже называл энтелехией живого тела. Растение благодаря ей питается и растёт, животное ещё ощущает и движется, человек мыслит.

Но отдельного жильца внутри тела в этой схеме нет.

С отдельными вещами разобрались. Оставалось движение всего мира.

Всё движущееся получает движение от чего-то другого. Но если для каждой причины бесконечно искать предыдущую причину, объяснение так и не начнётся.

Поэтому цепь причин Аристотель довёл до перводвигателя — чистой действительности без неосуществлённой возможности.

Перводвигатель служит высшей причиной и целью мирового движения.

Студент разделил страницу на четыре части.

Материальная причина подготовки — конспект, учебник и карточки.

Формальная — план.

Движущая — сам студент.

Оставалась целевая причина.

Он поставил тире.

Первым ответом было: сдать экзамен.

Студент уже собирался записать его, но остановился. Несколько недель он готовился с одной мыслью: сдать экзамен и больше не открывать этот конспект.

Ручка всё ещё лежала над страницей.

Кот-обломовец спал в кресле, поджав под себя лапы.

Пустая строка так и осталась пустой. После четырёх причин собственного ответа у него пока не было.

Глава 8. Аристотель: этика, политика и логика

Кот из прошлой главы выбрал кресло и через секунду забыл, что вообще что-то выбирал.

У человека так не получится. Чем больше у него свободы выбора, тем больше потом приходится отвечать за этот выбор.

Эвдемония и привычка

Высшую цель человеческой жизни Аристотель называл эвдемонией. Обычно это слово переводят как «счастье».

Для Аристотеля счастье нельзя свести к одному удачному дню. Он смотрел на жизнь в целом: как человек жил, что выбирал и какие привычки вырабатывал.

Готовой добродетели при рождении никто не получает. Справедливость, мужество и щедрость становятся привычкой через воспитание и повторение поступков. Один смелый поступок ещё не делает человека мужественным.

Вечером студент открыл конспект, посмотрел на оставшиеся темы и снова закрыл.

Один пропущенный вечер ничего же не решает.

Вчера он сказал себе то же самое.

Добродетель, считал Аристотель, лежит между двумя пороками — недостатком и избытком. Мужество — между трусостью и безрассудной дерзостью, щедрость — между скупостью и расточительностью. Эту меру называют золотой серединой.

Но с арифметикой здесь делать нечего. Половина трусости и половина безрассудства мужества не дадут. Готовой цифры Аристотель не оставил.

Чтобы отличить разумное отступление от трусости, придётся узнать, кто отступил, перед кем и зачем.

Полис для благой жизни

Справедливость проверяется в отношениях между людьми: нужно делить имущество, исполнять договоры и подчиняться общему закону.

Рядом с другим человеком приходится договариваться. В полисе приходится ещё и подчиняться закону, участвовать в общих делах.

У Аристотеля этика тесно связана с политикой.

Полис у Аристотеля не начинался с чертежа идеального государства. Семьи объединяются в селение, селения — в полис. Семья обеспечивает повседневные нужды. Полис существует не только ради жизни, но ради благой жизни.

Человека Аристотель называл политическим существом. От остальных животных его отличает речь: с её помощью люди обсуждают полезное и вредное, справедливое и несправедливое.

Поэтому полис не сводится к охране ворот и торговле. Граждане решают в нём общие дела, а закон приучает их к добродетели.

Платон описывал идеальное государство. Аристотеля больше занимали уже существующие формы правления. Он проверял их одним вопросом: правители заботятся об общем благе или о собственной выгоде?

Правильными формами Аристотель считал монархию, аристократию и политию. В них один правитель, небольшая группа или множество граждан должны были служить общему благу.

У каждой правильной формы было искажение.

Монархия превращалась в тиранию, если правитель начинал действовать ради себя. Аристократия вырождалась в олигархию — власть богатого меньшинства. Искажением политии становилась демократия, в которой большинство управляло ради собственной выгоды.

Под демократией здесь понимается аристотелевский термин. С современным парламентским государством его напрямую отождествлять нельзя.

Логика как орудие

Правильная цель не спасает ошибочный вывод.

Логические сочинения Аристотеля позднее назвали «Органоном» — «орудием». В них он разбирал понятия, суждения, доказательства и силлогизмы.

Силлогизм выводит заключение из двух посылок.

Все люди смертны.

Сократ — человек.

Следовательно, Сократ смертен.

Принял обе посылки — принимай и заключение.

Аристотель требовал непротиворечивости. Одно и то же нельзя одновременно утверждать и отрицать в одном отношении. Иначе спор теряет смысл: правильным можно объявить любой ответ.

Студент вспомнил рога из главы о софистах. Но первую посылку ещё требовалось доказать.

Логика проверяет, следует ли вывод из принятых оснований. Но сами основания приходится проверять отдельно.

Закрытый конспект лежал перед ним.

«Один пропущенный вечер ничего не меняет».

Удобная посылка.

Проверять её, конечно же, не стал.

Глава 9. Средневековая философия: Августин, Фома и схоластика

Античную философию Средневековье не забыло. На латинском Западе её читали в монастырях, соборных школах и университетах, спорили с ней и приспосабливали к христианскому учению.

Особенно долго разбирались с Аристотелем. Его логика пригодилась сразу, а вечный мир без момента сотворения — нет.

От апологетики к схоластике

Европейское Средневековье обычно отсчитывают от падения Западной Римской империи в 476 году и доводят до XV века. Христианская философия началась раньше.

Во II–III веках христианские авторы защищали новую веру перед языческими критиками и римской властью. Среди них были Иустин Философ, Тертуллиан и Ориген. Этот период называют апологетикой.

После Миланского эдикта 313 года одной защиты стало мало. Теперь требовалось объяснить Троицу, творение, свободу, грех и благодать. Этой работой занимались Отцы Церкви. Их философию называют патристикой. Одним из её главных представителей стал Августин.

Позднее споры перешли в школы и университеты. Так возникла схоластика, связанная с именами Ансельма Кентерберийского, Пьера Абеляра, Фомы Аквинского и Уильяма Оккама.

Слово «схоластика» позднее приобрело почти ругательный смысл — так стали называть пустое и оторванное от жизни умствование. Изначально схоластикой называли вполне конкретную школьную и университетскую работу: поставить вопрос, разобрать доводы и возражения, затем дать ответ.

Средневековый спор начинается с Бога-Творца. Так появляется термин «теоцентризм».

В отличие от богов античных культов, живших внутри космического порядка, христианский Бог не занимает отдельный участок мира. Он создаёт сам мир из ничего — таков смысл креационизма.

Можно ли дойти до Бога, не открывая Священное Писание?

До некоторых выводов, отвечали средневековые мыслители, разум доберётся сам. Но Троицу, Воплощение и спасение из наблюдений за природой не выведешь: эти истины принимаются из Откровения.

После этого богослову всё равно требуется логика — объяснение не должно противоречить само себе. Безусловное первенство веры называют фидеизмом.

Экзегеза: как читать священный текст

Средневековая философия постоянно работала с уже данным авторитетным текстом. Экзегезой называют его истолкование: нужно было понять буквальный смысл, сопоставить место с другими фрагментами Писания и объяснить, как оно связано с вероучением. Поэтому спор шёл не только о том, что истинно, но и о том, как правильно читать источник истины.

Постепенно появилась привычка различать уровни смысла и проверять толкование логикой. Схоластический вопрос часто начинался не с пустого листа, а со столкновения двух авторитетных высказываний, которые требовалось согласовать.

Если бы любой вопрос закрывался одной цитатой, схоластике было бы нечем заниматься.

Августин: Бог, время и зло

Аврелий Августин жил в 354–430 годах и был епископом североафриканского города Гиппона. Он написал «Исповедь», «О граде Божьем», «О Троице» и «О свободе воли».

Устройство мира занимало его не меньше устройства человеческой души. Истину он искал в памяти, воле, совести и внутреннем обращении человека к Богу.

Августин ставил веру перед пониманием: «верую, чтобы понимать».

Августин считал истину неизменной, в отличие от человеческих мнений. Способность узнавать неизменное он связывал с божественным озарением, светом, который ум не производит сам.

Время Августин связывал с сотворённым миром. Поэтому вопрос «что Бог делал до сотворения мира?» поставлен неправильно: никакого «до» ещё не было. Само время возникло вместе с миром.

Прошлого уже нет, будущего ещё нет, а настоящее ускользает. В душе они всё же удерживаются как память, ожидание и внимание.

Труднее было объяснить зло.

Если Бог благ и всемогущ, откуда оно взялось?

Позднее этот вопрос назовут проблемой теодицеи. Августин не признавал зло самостоятельной сущностью, которая противостоит добру на равных.

Зло — недостаток или повреждение добра.

Нравственное зло начинается, когда воля нарушает порядок благ. Удовольствие, власть или богатство сами по себе не составляют особой злой материи. Беда начинается, когда их ставят выше справедливости и Бога.

Выбор делает человек, поэтому вину на Творца не переложишь. Но после грехопадения воля повреждена, и для спасения ей требуется благодать.

Так возникает трудная связка свободы и предопределения. Августин настаивал и на зависимости спасения от благодати, и на нравственной ответственности человека. Позднейшая западная традиция будет снова и снова спорить, где проходит граница между Божьим предведением, благодатью и свободной волей — от средневековой схоластики до Лютера.

Божье знание будущего не даёт человеку отговорки:

— Значит, от меня ничего не зависело.

Закрытый конспект снова лежал перед ним.

Вчера виноваты были усталость, поздний час и слишком длинный список тем.

Самого студента среди причин не оказалось.

Два града и Троица

После разграбления Рима в 410 году языческие авторы обвинили в бедствии христианство.

Августин ответил книгой «О граде Божьем»: гибель империи не означала гибели веры. Он различал град Божий и град земной.

Первый возникает из любви к Богу, второй — из любви человека к самому себе, доведённой до презрения к Богу.

Эти грады не совпадают полностью ни с церковью, ни с государством. В земной истории их жители перемешаны, а окончательное разделение наступит лишь в её конце.

Вместе с этим Августин отвергал круговое понимание истории. У неё есть начало — творение и грехопадение — и направление к суду и спасению.

Христианское учение говорит об одном Боге в трёх лицах — Отце, Сыне и Святом Духе. Августин искал аналогии в человеческой душе: память, разумение и воля. Ещё одна аналогия — любящий, любимое и любовь. Это были не чертежи устройства Бога, а попытка не свести Троицу к трём богам или сменяющимся маскам.

Фома Аквинский: вера встречает Аристотеля

В XIII веке сочинения Аристотеля стали доступны латинскому Западу гораздо полнее.

Фома Аквинский, доминиканец, живший в 1225–1274 годах, использовал его понятия материи и формы, возможности и действительности, причины и цели.

Фома перестраивал систему под христианские положения о творении, душе и Боге.

Главные его труды — «Сумма теологии», «Сумма против язычников» и комментарии к Аристотелю.

Каждая тема в «Сумме теологии» проходит почти судебную процедуру: ставится вопрос, приводятся возражения, затем довод против них, собственный ответ Фомы и разбор каждого возражения.

Схоласт не прятал неудобный аргумент.

Он ставил его первым.

Фома разделял вопросы по источнику ответа. До первой причины, считал он, разум способен дойти сам. О Троице или Воплощении природа ничего не сообщит — здесь требуется Откровение.

Противоречие между верой и разумом Фома считал следствием ошибки: либо в доказательстве, либо в толковании.

Учение Фомы получило название томизма. В XIX веке католическая философия пережила его новое прочтение — неотомизм. Поэтому Фома остался не только средневековым автором: его язык естественного закона, разума, цели и человеческого достоинства до сих пор используется в католической этике и социальной философии.

Пять путей

Фома предложил пять путей рассуждения о существовании Бога. Он начинал с наблюдаемого мира.

От движения и изменения он шёл к перводвигателю. От цепи действующих причин — к первой причине. От вещей, которые могут существовать или не существовать, — к необходимому бытию. От степеней истины, добра и совершенства — к высшей мере. От порядка неразумной природы — к разумному источнику.

Троицу или Воплощение они не раскрывают. Здесь Фома проводил границу возможностей разума.

Человека Фома понимал как единство души и тела. Душа — не случайный жилец, запертый в теле, а его форма. После смерти она сохраняется, но человек в полном смысле предполагает единство обоих начал.

Разум и свободная воля позволяют человеку понимать свой поступок и отвечать за него.

Земная власть нужна ради общего блага, однако последняя цель человека — блаженство и соединение с Богом — лежит за пределами политики.

Абеляр, Оккам и школьный спор

Пьер Абеляр в книге «Да и нет» поставил рядом высказывания церковных авторитетов, которые противоречили друг другу.

Запрещать вопрос он не стал. Читателю приходилось смотреть, где и зачем была сказана фраза, проверять значения слов и силу доводов.

Позицию Абеляра передают формулой «понимаю, чтобы верить». Абеляр не позволял прикрывать путаницу ссылкой на веру.

Перед нами рыжий кот и чёрный кот. Оба — коты.

Но где существует «кот вообще»: в самих вещах или только в языке и уме?

Так выглядел спор об универсалиях. Реалисты считали общее не выдумкой языка и находили для него основание в реальности. Номиналисты оставляли самостоятельное существование конкретным вещам, а универсалию понимали как общий знак.

Фома Аквинский объяснял универсалии сразу на трёх уровнях. До вещей — в уме Бога. В вещах — как их форма. После вещей — в человеческом уме.

Абеляр занимал концептуалистскую позицию. Общего «кота вообще» как отдельной вещи в мире нет. Но понятие кота существует в человеческом уме и позволяет узнавать общее в разных животных.

Уильям Оккам продолжил номинализм. Его «бритва» срезает лишние сущности: если объяснение работает без нового предположения, придумывать его незачем.

Но простота ещё не доказывает истину.

Одногруппник написал студенту:

— Схоластика — это когда на любой вопрос отвечают цитатой?

Схема из «Суммы теологии» лежала перед ним. Он ответил: