Фиктивный брак. Работа на доверии

— Понял. Кибер-отдел уже взламывает их бухгалтерию. К утру они останутся без денег на бензин.

— Хорошо.

Игорь отключил канал, возвращаясь в реальность. Мишель тем временем совершила первый акт вандализма. Она скинула ботинки прямо у входа. Тяжелые, грязные Dr. Martens с металлическими вставками остались лежать посреди белого мраморного пола. Как две черные, жирные кляксы на чистом листе бумаги.

Игорь посмотрел на ботинки. Потом на неё. Он мог бы приказать охране вышвырнуть обувь на улицу. Мог бы потребовать соблюдения этикета. Но он посмотрел в её глаза — дикие, вызывающие, готовые к драке — и ничего не сказал. Он уже понял, что бороться с ней бесполезно. Она была не гостьей. Стихийным бедствием, которое он сам же и пригласил в свой дом. Оказывается, он любил свой дом.

— Где моя комната? — спросила она, продолжая смотреть ему в глаза.

— На втором этаже. Первая дверь направо. Камера наблюдения отключена, можешь чувствовать себя как в берлоге.

Она фыркнула, поднялась по лестнице, не оглядываясь. Шлепая босыми ногами по ступеням, оставляя на идеальном белом камне едва заметные, но сводящие с ума разводов следы. Игорь остался в холле. Слушал, как её шаги разносятся по коридору. Он знал, что эта ночь станет началом чего-то нового. И, если быть до конца честным с самим собой, он боялся. Не её. А того, что она сделает с его выстроенным годами порядком.

Мишель вошла в гостевую спальню и замерла. Белые стены. Белая кровать с идеально накрахмаленным бельём, пахнущим лавандой. Белые шторы, белый пушистый ковёр, белая мебель. Никаких теней. Никаких углов, где можно спрятаться. Это была не комната. Это была больничная палата для богатых. Где лечат не тело, а лишают воли.

— Что за склеп? — спросила она в пустоту. И её голос дрогнул от внезапной, иррациональной злости.

Она подошла к стене, провела пальцем по идеально гладкой, холодной поверхности и скривилась. Потом открыла встроенный шкаф, достала всё бельё — тонкое, шелковое, бесполезное — и свалила в кучу на полу. Кровать она с усилием сдвинула к стене, сняла матрас и бросила его в центр комнаты. Остатки мебели — тумбочки, кресло, журнальный столик — она просто выволокла в коридор, создавая баррикаду.

Через час комната выглядела иначе. Стены были чёрными. Матовыми, поглощающими свет. Она нашла в подвале, куда пробралась, обойдя датчики движения. Громов потом докладывал, что она просто закоротила их мультитулом через вентиляцию. Баллоны с промышленной краской и перекрасила их за сорок минут. Не заботясь о том, куда падают капли. Краска легла на белые стены неровными, грубыми мазками, как шрамы.

Игорь сидел в своем кабинете на первом этаже, глядя на мониторы. Охрана, мажордом и пара горничных бегали по коридорам с вытаращенными глазами, ожидая приказа остановить безумие. Игорь нажал кнопку интеркома.

— Не мешать ей. Пусть делает что хочет. Все, что попросит — найти и дать. Нет — купить, доставить и дать.

— Но, господин Бронников, она уничтожает интерьер...

— Я сказал, не мешать.

Пусть веселится. Создает вокруг себя темноту, если в белых стенах ей слишком страшно. Игорь понимал это лучше, чем она думала. Сам когда-то, после детдома, годами спал в комнате без окон, потому что боялся открытого пространства.

На стенах её комнаты висели плакаты Sex Pistols, The Clash и The Exploited. В углу, словно насмешка над всем этим капитализмом, стоял бюст Ленина. Вот его она тоже нашла в подвале, и притащила сюда. Паразитка. На полу лежал матрас, покрытый чёрным пледом. Везде валялись схемы, платы, разобранный ноутбук и несколько армейских фляг.

Она остановилась в центре комнаты, оглядела свою работу, вытерла испачканные в краске руки о джинсы и улыбнулась. Была страшно, по-детски довольна.

— Теперь похоже. На дом, — прошептала она.

Игорь пришел к этому Содому, когда персонал наконец перестал бегать туда-сюда с паническими глазами. Он постучал в дверь. Не дождался ответа и вошёл. Замер на пороге. Чёрные стены, бюст вождя мирового пролетариата, плакаты панк-групп. Комната выглядела как логово безумного подростка-гота. Что почти соответствовало действительности.

— И что ты сделала? — спросил он, приподнимая бровь. Стараясь, чтобы в голосе не звучало восхищения её наглостью.

— Исправила, — нагло глядя ему в глаза, ответила Мишель. — Я люблю исправлять чужие ошибки.

Сидела на матрасе, скрестив ноги, и разбирала какой-то прибор. На коленях — плата, в руках — отвёртка. Она не смотрела на него, но он чувствовал её иронию. Густую, как её запах — табак, краска и что-то металлическое. Игорь вздохнул. Знал, что спорить бесполезно.

— Ладно. Только не взрывай дом. У меня тут серверная на цокольном этаже.

— Не обещаю. Но попробую, — буркнула она, не поднимая головы.

Он закрыл дверь. Мишель усмехнулась, поправила ирокез и вернулась к своей плате. Это был датчик движения, который она перепрошивала. Чтобы он не реагировал на её перемещения по дому. Она встраивала себе слепые зоны в его системе безопасности. Он узнал об этом только через два дня, когда Громов с побелевшим лицом доложил о «госте в системе». Игорь тогда только усмехнулся.

Утром Игорь спустился на кухню. Он просыпался в пять утра, как всегда, без будильника. Его тело было машиной, подчиняющейся ритму. Он не пил молочные коктейли — один вид белого, сладкого напитка вызывал у него тошноту и воспоминания о детдомской столовой. Только черный кофе. Горький, обжигающий.

На столе, на идеальной мраморной столешнице, стояла чашка с кофе. Рядом — смятый листок бумаги, вырванный из какого-то технического журнала. Записка: «Здесь нет нормального пива. Исправь».

Игорь прочитал, усмехнулся уголками губ и выбросил записку. Через час в особняк привезли ящики дешевого, жестяного пива. Через шлюзовую камеру, которую охрана восприняла как покушение на государственный секрет. Мишель встретила его в холле, схватила банку, открыла с громким щелчком и одобрительно кивнула Громову. Который стоял рядом, пытался не смотреть на её татуировки.

— Учишься, кроки, — бросила она Игорю, проходя мимо.

— Не называй меня так, — сердито бросил он ей в спину.

— Тогда перестань быть таким кроки. Слишком правильным. Таким мертвым внутри.

Она сделала глоток, морщась от вкуса. Игорь смотрел на неё. Его жена пьёт пиво в его холле, оставляет кольца на мраморе и перекрашивает стены в чёрный цвет. Дожил. Миллиардер Бронников, которого боятся министры, стал заложником девчонки-панка. И самое страшное было в том, что его это не раздражало. Это его будоражило. Да она ему в дочери годится!

Днём горничная вошла в гостиную и застала Мишель с разобранным тостером. Детали лежали на стеклянном столе, провода торчали во все стороны, рядом лежал мультитул. Горничная ахнула и попятилась, прижимая к груди руки.

— Что вы делаете?! — пискляво спросила она, глядя на Мишель как на прокаженную.

— Чиню, — зажимая в зубах зачищенный проводок, ответила Мишель. — Он сломан. Термостат глючил, грел только левую сторону. Бесит.

— Мы вызовем мастера! Из сервиса!

— Угу. Я и есть мастер, — пробормотала Мишель, скручивая провода. — Только я ещё и модифицирую его. Теперь он будет тостером, а если нажать кнопку два раза — жучком для прослушки. На всякий случай.

Горничная побледнела и выбежала из комнаты. Мишель усмехнулась, выплюнула проводок и продолжила возиться с платой. Игорь, наблюдавший за этим через камеру, понял, что она не шутит. Она действительно превращала бытовую технику в средства контрразведки. Она не доверяла этому дому. Готовилась к осаде.

Вечером Игорь вернулся из офиса. В холле играла музыка. Громкая, агрессивная, с грязными гитарными рифами, от которых вибрировали стекла. Он узнал Sex Pistols. «God Save The Queen». Поднялся в гостиную и увидел Мишель, которая стояла у проигрывателя — раритетной, дорогой аудиосистемы, которую он купил, потому что она стоила как автомобиль. И не слушал ни разу. Она задумчиво крутила диск, что-то подпаивая проводами прямо к усилителю.

— Ты даже аудиосистему починить не можешь? — презрительно бросила она, обернувшись. — Она стояла сломанная лет пять. Лампы в усилителе сгорели, а ты даже не заметил.

— У меня нет времени на музыку, — холодно ответил он, чувствуя, как от басов начинает пульсировать шрам на ребрах.

— Это заметно, — кивнула она, вытирая руки о джинсы. — Ты не живёшь, кроки. Ты существуешь. Как этот дом. Картина. Как твоя охрана.

— А ты живёшь? — тихо спросил он, делая шаг к ней. — Ты живёшь, или ты просто бежишь? От всего, от всех, от себя?

Она замерла. В её глазах мелькнула боль, которую она мгновенно скрыла за маской цинизма.

— О, да! — громко сказала она. — И я выживаю. Разные вещи, крокодил. Ты выживаешь, потому что у тебя есть деньги и Департамент рисков. А я выживаю, потому что я быстрее, злее и мне нечего терять.

Она включила музыку на полную мощность. Гитара зазвучала так, что задребезжали окна. Игорь поморщился, но ничего не сказал. Он развернулся и ушел в свой кабинет, где его ждали сводки от Громова. «Деревенские» попытались перехватить одну из его машин на трассе. Машина была пустая. Боевиков нашли в лесу. С простреленными коленями и отобранными телефонами. Игорь подписал приказ о полной финансовой и физической ликвидации их лидеров к утру. Он делал это с холодным лицом, но в голове звучали не сводки, а её слова: «Нечего терять». Ей было что терять. Она просто боялась это найти.

Они встретились на кухне поздно вечером. Дом затих. Охрана сменила посты. Периметр был под замком. Игорь пил виски, Мишель — дешёвое пиво. Сидели по разные стороны высокой барной стойки и смотрели друг на друга. Между ними лежала бездна в два метра мрамора и двадцать лет разницы в возрасте, опыте, мире.

— У меня есть правила, — начал Игорь, глядя в свой бокал.

— Какие? — она прищурилась, ожидая подвоха.

— Тишина после одиннадцати. И не тащи в дом оружие. Я знаю, что ты пронесла нож.

Мишель засмеялась. Звонко, искренне, так, что Игорь невольно посмотрел на неё.

— Правила для тех, кто боится, кроки. Тишина нужна, чтобы слышать, как тикает бомба под твоим домом. А оружие...

— Я не боюсь, — перебил он.

— Боишься, — мерзким, шепелявым голосом парировала она, передразнивая его. — Всего. Особенно жизни. Ты сидишь в этом бункере, окруженный пуленепробиваемым стеклом, и думаешь, что ты в безопасности. А ты просто в могиле. Сам себя заколотил.

Игорь сжал бокал. Хотел возразить, вышвырнуть её, но понял, что она права. Он боялся. Боялся потерять ещё кого-то. Как умерли все, кого он любил.

— Ладно, — он решил уступить, потому что спорить с ней было как бить кулаком по воде. — Тишина не обязательна. Но не взрывай дом. И оружие оставь в комнате.

— Не обещаю. Но попытаюсь, — она подмигнула ему.

Он усмехнулся. Впервые за день.

Ночью Игорь не мог уснуть. Он встал, накинул халат, прошёл по коридору и остановился у двери Мишель. Дом спал. Камеры показывали пустые коридоры. Он приоткрыл её дверь без стука, стараясь не скрипеть петлями.

Увидел, что она спит на матрасе, сжавшись в комок. Подтянув колени к груди. Она казалась совсем маленькой. Ирокез растрепался, лицо было расслабленным, но даже во сне оно носило отпечаток тревоги. Рядом с подушкой, на чёрном пледе, лежал нож. Не большой, тактический. Керамический клинок, который не звенел на рамке металлодетектора. Она протащила его в дом. После тщательного досмотра. Черт подери, всю охрану вон! Она обошла его систему. И была лучше.

Игорь смотрел на неё, и в груди шевельнулось что-то теплое и болезненное. Он хотел накрыть её одеялом. Забрать этот нож и выкинуть его. Но не мог. Это было её единственное правило выживания.

Он тихо потянулся, чтобы закрыть дверь.

— Спокойной ночи, кроки, — раздался её сонный, хриплый голос из темноты. — Что, супружеский долг зовет? Так, дверь-то открыта. И ты у себя дома. Заходи, если не боишься.

Игорь замер. Она не спала. Или проснулась.

— Не называй меня так! — прошипел он, не оборачиваясь. Чувствуя, как к лицу приливает жар, которого не испытывал с подросткового возраста.

И услышал её тихое, хихиканье.

Он закрыл дверь. Вернулся в свою спальню, сел на край огромной, пустой кровати и долго смотрел в потолок. В голове крутились мысли о ликвидации «деревенских», сводках Департамента, биржевых индексах. Но поверх всего этого было лицо девчонки, в комнате с чёрными стенами и керамическим ножом под подушкой.

Вот как с ней общаться, нормально?! Что вообще с ней делать. Она ломала его дом, правила. Вынесла ему весь мозг! Она была хаосом, который он не мог контролировать.

Ладно. Завтра будет новый день.

И новый хаос.

Игорь, сам того не признавая, уже ждал.

Нового хаоса.

Глава 6. СДЕЛКА С ДОВЕРИЕМ

Кабинет Игоря был таким же стерильным, как и весь дом. Белый дуб, матовая кожа, тонированное стекло, в котором отражался только свет из окна. Никаких личных вещей, сувениров из командировок, семейных фотографий в серебряных рамках, как это было принято у его партнёров по гольф-клубу. Три монитора на столе — выключенные, безжизненные, как глаза мёртвой рыбы. Игорь не любил, чтобы техника смотрела на него. Особенно, когда думал. На стене висела одна-единственная картина — Айвазовский, подлинник. Картина стоила как небольшой фрегат. За ней, в стене, был встроен сейф швейцарского производства, который выдерживал прямое попадание из РПГ. Внутри лежали не деньги и не золото. Там лежали документы. Те самые, которые нельзя было показать никому. Даже себе — не всегда.

Игорь сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на Мишель. Которая устроилась на краю его стола. Её тяжёлые ботинки болтались в воздухе, едва не задевая край монитора. Она нарочно нарушала его пространство. Тестировала границы. Он это знал. И старался не давать ей повода для веселья. Сохраняя лицо неподвижным, как у сфинкса.

В его ухе, в микроскопическом наушнике, тихо пискнул канал. Громов.

— Босс, группа «Альфа» завершила работу в посёлке. Трое из тех, кто пытался снять тепловизором периметр, нейтрализованы. Один взят живым, говорит. Не местные, из «деревенской мафии». Уже работаем. Кибер-отдел поднял их транзакции. Есть выход на офшор в Лимасоле. Но это не след «деревенских». Это след кого-то крупнее.

— Понял. Продолжайте. И усильте периметр. Поставьте «Купол» на полную мощность. Если кто-то из их людей подойдёт ближе, чем на пятьсот метров — глушить, вязать, доставлять мне.

— Есть.

Игорь отключил канал. «Деревенская мафия» оказалась не такой уж и деревенской. За её фасадом из ржавых «Приор» и кожаных курток проступали контуры чего-то гораздо более серьёзного. Кто-то использовал их как пушечное мясо, отвлекающий манёвр. Но против кого? Против него? Или против неё?

— Фигня какая, — разочарованно протянула Мишель, разглядывая стены. — Хоть бы фотку повесил. Или хотя бы постер какой. Ты что, монах, что ли?

— Хуже, — ответил он, кивнув в угол. Туда, где раньше было пустое место.

Она проследила за его взглядом. На стене, в простой чёрной рамке, без стекла, чтобы не бликовало, висела фотография. Небольшая, выцветшая, с надорванным уголком. Два мальчика на крыше детдома. Ржавый парапет, серое небо, облезлая штукатурка, в которой угадывались советские ещё граффити. Один — темноволосый, черноглазый, худой, с серьёзным, даже суровым лицом. Словно он уже тогда знал, что жизнь не подарит ничего просто так. Второй — выше, улыбается во весь рот, рука на плече друга. В другой руке — надкусанное яблоко. Улыбка второго была такой открытой, что привыкшее к холоду сердце Игоря, сжалось.

Мишель замолчала. Смотрела на фотографию. Её пальцы, которые до этого нервно теребили край косухи, замерли. Потом она перевела взгляд на Игоря. В её черных глазах, обычно полных агрессии или цинизма, появилось что-то новое. Хрупкое.

— Это ты? — тихо спросила она.

— Да. Справа — я. Слева — твой отец. Братик.

Она вздрогнула. Едва заметно, но он заметил. Он замечал в ней всё. Каждое микродвижение и сбой в дыхании.

— Ты был такой мелкий, — она заметила. Без насмешки. — И весёлый. Я думала, ты всегда был таким. Ледяным.

— Каким? — переспросил он, хотя знал ответ.

— Мёртвым внутри, — честно ответила она.

Игорь не обиделся. Она была права.

— Я был маленьким и трусливым, — нейтрально ответил он, глядя на фотографию. — Братик научил меня не бояться.

Она снова посмотрела на фотографию. Что-то в её взгляде изменилось — агрессия чуть притупилась, уступив место чему-то похожему на интерес. Но она быстро спрятала это за привычным жестом. Скрестила руки на груди, откинулась назад, изображая равнодушие. Доброй воли она себе не позволяла.

— Ты расскажешь мне о нём? — спросила она и сразу же закашлялась, чтобы скрыть дрогнувший голос. — О папе.

Игорь посмотрел на неё. Впервые за всё время, что она была в его доме, он увидел в ней не панк-девку. Девочку, которая десять лет не слышала голоса отца. И носила на ребрах татуировку с его кодовым именем. Спала с ножом под подушкой, потому что больше некому было её защитить.

— Что именно? — спросил он, чтобы выиграть секунду. Собраться.

— Всё, — она пожала плечами. — Каким он был. Ребенком. Что любил, говорил. Что он был за человек. Я почти не помню. Мне было девять, когда он ушёл.

Игорь помолчал. Воспоминания накатили тёплой волной, смешанной с горечью, как вкус хорошего коньяка. Что пьют на поминках. Он не любил возвращаться в прошлое. Прошлое было местом, где жили мёртвые. Но для неё, для этой девочки с чёрным ирокезом и глазами Братика, он попробует сделать исключение.

— Он был весёлым, — начал он и, к своему удивлению, разулыбался. Вспомнил. — Постоянно улыбался. Даже когда было страшно. И когда нас били. У воспитателей были «трудные» и «очень трудные». Братик был «очень трудным», потому что не давал себя бить. А я был «трудным», потому что плакал.

Он замолчал, глядя в стену. Видел коридоры детдома, пахнущие хлоркой и вареной капустой.

— У него была дурацкая привычка. Всегда подмигивал перед тем, как сказать что-то важное. Шутка. Прикол. Но он никогда не шутил о важном. Если подмигнул — значит, слушай внимательно.

— Он был смелым? — спросила она, и в её голосе была жажда услышать «да». Игорю стало больно.

— Самым смелым человеком, которого я знал, — ответил он без колебаний. — Однажды старшие парни приперли меня к стенке в умывальне. Хотели отобрать мои вещи. А у меня ничего не было, кроме старой книжки. Братик пришёл. Он был младше их на два года. Тощий, как щепка, но не испугался. Залепил одному в челюсть так, что тот упал. Потом второму — ногой в колено. Следом третьему — локтём в нос. Они его испугались, мелкого, тощего. С такими же чёрными горящими глазами, как у тебя. Убежали. А он подошёл ко мне, вытер кровь с кулака о штаны и сказал: «Не давай никому себя бить, Кроказябра».

Игорь усмехнулся, и эта усмешка была настоящей.

— Он всегда называл меня Кроказяброй. Говорил, что я похож на ящерицу, которая отбрасывает хвост,чтобы убежать. А потом хвост отрастает снова.

Мишель слушала, не перебивая. Сидела очень тихо, даже ногами перестала болтать. В глазах появилось что-то похожее на голод. По отцу, которого она почти не помнила.

— Он часто говорил о том, что будет? — спросила она.

— Не часто, — честно ответил Игорь. — Он не любил говорить о будущем. Считал, что это приманивает беду. Смеялся: «Если когда-нибудь я попаду в беду, только Кроказябра спасет меня». Думал, он шутит. А потом...

Он не закончил. Не смог. «А потом» было слишком тяжёлым.

Она смотрела на него, и вдруг резко спросила:

— Почему он уехал?

Игорь вздохнул. Этот вопрос он задавал себе тысячи раз.

— Его усыновил какой-то ваш дальний родственник. Дядя. Вот только до этого Братик никогда о нём не рассказывал. И когда впервые его увидел — был удивлён. Я хорошо это запомнил. Что-то было не так. Этот дядя появился как из-под земли. Без документов, истории, прошлого. Только с печатью нотариуса и бумагой об усыновлении. Потом, намного позже, я пытался разыскать и его, и сведения о его родителях, и об этом дяде. Я задействовал всё. Частные детективы, базы данных, даже старые архивы КГБ, которые ещё не успели уничтожить. Всё напрасно. Никаких следов. Такое ощущение, что никого из них и не было вовсе.

Он замолчал, подбирая слова. Мишель не сводила с него глаз.

— Потом очень короткая справка, что он закончил институт международных отношений и вылетел по назначению. В Африку. Ну, это ты лучше меня знаешь, чем я. И опять, никаких следов. А я уже мог тогда задействовать достаточные средства и возможности. Я к тому времени уже построил половину того, что имею сейчас. Но, нет. Как стена вставала там, где появлялось имя твоего отца. Как только я начинал копать — кто-то стирал следы. Профессионально. Без единой ошибки. Следующее известие — он погиб. В авиакатастрофе над океаном. Маленький самолёт, упал в воду, тел не нашли. Официально — смерть.

Игорь посмотрел на Мишель. На её ирокез, пирсинг, татуировку черепа на плече, которая выглядывала из-под ворота футболки.

— Но судя по тому, что ты существуешь. Ты здесь, в моём кабинете, это было неправдой. Так что ничего такого я не могу рассказать. Мне реально ничего не известно. И когда он прятал тебя, у Скумбрии, он меня даже не искал. И более того, скрывал всячески своё воскрешение. Я узнал о том, что он жив, только когда получил от него звонок. Короткий. Три секунды. И всё. А потом — тишина. И твоё появление.

Мишель заметно погрустнела. Опустила голову и почти перестала болтать ногами в своих тяжёлых ботинках. Её пальцы нервно теребили цепочку на шее, с маленькой серой штучкой в металлическом корпусе.

— И че? Это прямо совсем все? Вообще? — спросила она. В её голосе было столько боли, что Игорь почувствовал, как у него сжимается горло.

Он зябко повел плечами. Не любил давать надежду. Жестокое чувство. Она убивала медленнее, чем отчаяние.

— Я не хочу ничего выдумывать, — продолжил он. — Он всегда говорил, что когда выберется, обязательно разыщет свою мать. Где бы она ни была.

Игорь поднял бокал с виски на уровень глаз, сделал круговое движение рукой, словно рисуя в воздухе невидимую карту.

— Он всегда искал её. Даже когда ему сказали, что она погибла. Он не верил. Говорил, что чувствует её. Что она не может просто исчезнуть. И уехал. С дядей. Потому что думал, что только так сможет её найти.

Мишель отвернулась. Игорь видел, как её пальцы сжались в кулак. Дрогнула линия её челюсти.

— Он не разбился тогда, — ответила она тихо, глядя в окно, за которым уже темнело. — Его тогда вообще не было в этом чертовом самолете. Он был совершенно в другом месте. В это время он был уже в Европе.

Она вскочила со стола и сделала несколько порывистых шагов к окну и обратно. Тяжёлые ботинки глухо стучали по паркету.

— И сейчас он тоже не скрывается. Не прячется. Его похитили. Но он был жив. Я знаю. Чувствую.

— Откуда у тебя такая информация? — удивился Игорь. Зазвучали нотки, которых она ещё не слышала. Признак профессионала.

Она коснулась цепочки на шее. Маленькая серая штучка в металлическом корпусе висела на тонкой цепочке. Незаметная. Мишель носила её всё время, даже во сне. Игорь видел её и раньше, но не спрашивал. Теперь понял — это был не просто кулон. Это был контейнер.

— Это всё, что у меня есть, — не глядя на него, прошептала она. — Папина работа. Мамина работа. Всё, что они собирали эти годы. И не только они. И не только за эти годы. Наследие. Целой сети.

— Там? — он кивнул на кулон.

— База, — она наконец посмотрела на него. — Сложившаяся исторически. Там всё. Имена, коды, агентура. Явки. Пароли. Банковские счета в офшорах, о которых не знают налоговые службы трёх континентов. И координаты. Того места, где держат отца.

Игорь встал. Медленно, чтобы не спугнуть её. Подошёл к ней, протянул руку.

— Дай посмотреть.

Она отстранилась. Резко, как ужаленная. В её глазах снова вспыхнул огонь — уже не боли, а ярости.

— Нет.

— Почему?

— Я тебе не доверяю, — рявкнула она. — Ты можешь быть агентом. Работать на тех, кто его держит. Можешь продать меня. Или использовать эту базу, чтобы уничтожить всех, кто в ней есть.

Игорь замер. Он не знал этой истории. Но он понял, что сейчас она расскажет ему что-то важное. Что объяснит, почему она такая, какая есть.

— Что ты сказала? — тихо спросил он.

— Моя мать была шпионкой, — равнодушно ответила Мишель. — Работала под прикрытием. Долгие годы. У неё была подруга — тоже агент. Они работали в паре.

Она замолчала. Игорь ждал.

— А потом подруга сдала её, — продолжила Мишель, ровным, как у автомата, голосом. — За новую жизнь. Мать убили. У меня на руках. Мне было одиннадцать лет. Я видела всё. Рассказывала без дрожи. Как будто это случилось не с ней.