Полная версия
ОДИН НА ОДИН С БОЛЕЗНЬЮ
Александр Попов
ОДИН НА ОДИН С БОЛЕЗНЬЮ
Посвящаю эту книгу жене Ирине и
дочери Анне.
Автор.От автора
В мире не было и нет человека, который ни разу не оказался бы лицом к лицу, один на один с испытанием, предназначенным только ему.
Не имеет значения, сколько близких, сострадающих и любящих людей, в этот момент находится рядом. Всё равно каждый из нас, рано или поздно, остаётся один на один – с судьбой, с жизнью, со смертью, наконец!
Вечный вопрос «Быть или не быть» обязательно потребует ответа от каждого из нас. От него можно попытаться уклониться, а можно сделать вид, что его нет.
Но и принципиальный отказ от поисков ответа тоже окажется выбором, не так ли?
Попадая в сложные жизненные обстоятельства, каждый вынужден искать в них и своё новое место, и самого себя. От того, как ему это удастся, во многом зависит и вся его дальнейшая судьба.
*Этот разговор связан с болезнью, но лишь в той степени, в какой она является частным случаем таких обстоятельств.
Когда она приносит с собой боль и страх, что-то делает трудным, а что-то и невозможным.
Поэтому, говорить хотелось бы всё-таки не столько о болезни, сколько о жизни. Душевные страдания, отчаяние, горечь, обида, ярость, вызванная собственным бессилием,– тоже часть слагаемых жизни любого человека, вне зависимости от состояния его здоровья.
Как отыскать опору в самом себе, где черпать силы, как научиться использовать скрытые в каждом из нас возможности?
Этому нельзя обучить, просто изложив некую схему, алгоритм, программу действий, которую следует всего лишь запомнить и аккуратно выполнять. Если бы всё было так просто!
Жизнь – не математика, где правильный алгоритм действий всегда приводит к единственно правильному решению.
Зато этому можно научиться, вложив в поиск душевные силы, упорство и желание. Хотя, говоря «научиться», я не совсем точен.
Дело в том, что, встав на путь самореализации и самопознания, нельзя однажды узнать всё необходимое – раз и навсегда.
Нет: это – постоянный поиск, решение вопросов, которые могут в разное время звучать почти одинаково, но требовать различных ответов.
Хорошо, если рядом есть специалист – психотерапевт или психолог, способный реально помочь.
Хорошо, когда лечащий врач может облегчить наше состояние с помощью лекарств и других подвластных ему средств.
Ну а мы сами? Чего мы хотим,– ждать, когда они чего-нибудь добьются, или самим активно включиться в эту работу?
Как же нам быть: тонуть, полагаясь на тех, ко му спасать таких, как мы, по штату положе но, или действовать об руку с ними – во имя собственного спасения?
Известно, что потерявшие голову утопающие сумбурными, беспорядочными действиями нередко губят не только себя, но и добровольных помощников впридачу.
А так хочется действовать осознанно, дабы не пропасть самим, и не «утопить» тех, кто находится рядом!
Психологическое воздействие, несомненно, может оказывать благотворное влияние на здоровье, а в ряде случаев это –необходимое условие успешного лечебного процесса.
Однако случается, что полное излечение в принципе невозможно. Есть немало потерь, которые, увы, уже навсегда.
Ампутированные ноги не вырастут вновь, а банальный перелом руки может поставить крест на карьере талантливого музыканта.
Поэтому, говоря о здоровье, я прежде всего имею в виду то, что можно было бы назвать здоровьем человеческой личности.
Бывает, что избавиться от недуга невозмож но. Но и в этом случае можно стать сильнее (и хитрее!) его.
*Я начал интересоваться этими вопросами много лет назад, и совсем не из простого любопытства.
30-го апреля 1984 года в мою жизнь вошёл недуг, от которого пока ещё никто не сумел излечиться.
Рассеянный склероз. Он принёс вместе с собой множество вопросов, ответы на которые я не знал, а спросить было не у кого.
Пришлось искать их самостоятельно – вначале интуитивно, почти наощупь, а затем уже всё более и более осознанно.
За годы существования в моей жизни этой болезни я не потерял возможности жить интересной, полноценной, насыщенной жизнью.
Хотя, конечно: бывали и бывают тяжёлые моменты, когда я балансирую на грани, за которой начинается иная жизнь.
В ней фигурируют инвалидная коляска, костыли, «ходунки» и прочие столь же невесёлые атрибуты. (Она, тем не менее, тоже может быть интересной и насыщенной!).
Но сейчас, в июле 2009-го года, когда я пишу эти строки, я обхожусь лишь тростью.
Впрочем, эти «технические» подробности ни о чём не говорят: дело ведь совершенно не в этом!
По словам известного психотерапевта Эрика Берна, можно быть выигрывающим человеком на тюремных нарах, и проигрывающим – в роскошном дворце с золотыми унитазами.
Стал человек инвалидом или нет, есть ли у него перспективы физически победить болезнь – очень важно. Но гораздо важнее, несмотря ни на что, сохранить себя в жизни, а жизнь – в себе.
Да: несмотря на все костыли, ходунки, коляски, и прочие атрибуты неблагополучия.
Можно продолжать существовать физически, но быть недостойным величия жизни. Можно умереть, но, подобно героям трагедий, выиграть поединок с Судьбой.
Но есть здесь и третий путь: жить насыщенной жизнью даже в присутствие обременений, налагаемых на тебя тяжёлой болезнью. Это и мечта, и надежда, и, конечно же, выбор.
Иногда его приходится делать уже после того, как свой, невесёлый дли нас выбор, сделал Его Величество Случай.
*В детстве мне часто снился один и тот же сон. Я видел себя в незнакомой, пасмурной местности: серая трава, тёмные, неопределенного цвета кроны деревьев, сумрачные тени под ними.
Кажется, вот-вот произойдет что-то ужасное. Всё вокруг пропитано страхом, которому нет названия.
И вот появляется Нечто, и я чувствую, что это и есть источник ужаса. Нужно убежать, но ноги словно прирастают к земле. Они становятся тяжёлыми, как чугунные тумбы.
В этот момент, на пике леденящего страха, я просыпался: слава Богу, это только сон! Детские сны ушли вместе с далёким уже детством, но этот остался со мной. Только теперь он сделался явью.
По странной иронии судьбы, это случилось на самом рубеже взрослой жизни - в день моего семнадцатилетия.
*Последний день апреля, канун майских праздников. Я пригласил друзей на дачу, чтобы отпраздновать день рождения на природе.
Собирались затемно. Нужно было успеть на первый автобус, и мне было некогда задуматься над причиной странного дискомфорта, источник которого я никак не мог определить.
И только закончив рыбалку, когда мы с друзьями пошли играть в футбол, я, наконец, понял, что меня так неотвязно беспокоило.
Ноги потеряли чувствительность: они стали тяжёлыми и непослушными, словно вата, пропитанная тёплой водой. Странное ощущение: я ставлю ногу вперед, но не чувствую ничего!
На другой день, через неделю, две, – всё осталось без изменений.
Я старался не думать об этом. Впереди были выпускные экзамены в школе, затем – вступительные в институт. Словом, было не до того, и это, кажется, вполне меня усмтраивало.
Не думать обо все этих пугающих и странных вещах: глядишь, они пройдут сами, и никогда больше не повторятся!
Но спустя два месяца, когда у меня начал стремительно слепнуть правый глаз, о происходящем пришлось задуматься всерьёз.
Хроника жизни в реальном времени
МНТК «Микрохирургия глаза», куда я попал по «Cito!» – срочно и вне очереди – первая в моей жизни больница. Вежливый, приветливый персонал, ковровые дорожки, картины на стенах.
Почти все пациенты в отделении были после операции – в основном, по поводу катаракты, все – много старше меня.
Наверное, поэтому сестра-хозяйка Александра Тимофеевна обращаясь ко мне, говорила: .«Дитё»!
А так как «дитятко» операции не подвергалось, она частенько обращалась ко мне с просьбой что-нибудь поднять-принести-перенести, за что я в претензии не был: всё – какое-то развлечение!
Но что-то невысказанное чувствовал я во взглядах врачей.
Так смотрят на человека, у которого в жизни случилось что-то страшное, но сам он об этом ещё не знает.
Я пытался выяснить, что же со мной происходит, но ответы получал уклончивые. Только невропатолог как-то сказал, что о службе в армии мне теперь можно не думать. Это меня порядком озадачило, хотя и не добавило ясности в мою ситуацию.
И лишь месяца три спустя, попав в 6-е отделение Института Неврологии, я понемногу стал понимать, что к чему.
Ветром листья растрёпаны в старом саду,
И грустить им теперь уже не о чем.
Осень небо забыла в холодном пруду,
Бродит в парке прогульщиком –
Неучем.
Верит Осень, что вечно на свете была,
И гордится, что время замедлила,
Леденящим огнём по деревьям прошла,
И сама ничего не заметила.
Слишком долго она любовалась собой,
Позабыла про разные мелочи,
И последние листья ведёт на убой,
И грустить скоро им
Будет не о чем.
Было начало октября, но осень в тот год была ранней и дождливой.
Я так и запомнил то время: жемчужно-серое осеннее небо, частые дожди за окном и яркие кленовые листья на мокром асфальте. Впрочем, не могу сказать наверняка, была ли та осень именно такой, или моё настроение окрасило воспоминания о ней в эти тона.
Помню свою оторопь и липкий страх, охватывавшие меня при взгляде на молодых ребят с парализованными ногами, руками, которые даже ложку держали с трудом.
После спинномозговой пункции поставили диагноз и мне. Он звучал так же, как почти у остальных в Отделении: «Рассеянный склероз».
*По сравнению со многими другими, моё положение было вполне сносным.
Я ходил, пусть и не слишком уверенно; зрение было уже в порядке, а недавно возникшее онемение кистей рук было минимальным.
Врачи оберегали нас от лишней информации относительно грядущих перспектив, да мы и сами старались тогда меньше думать об этом.
Это было по-своему весёлое время: байки, анекдоты, совместные чаепития...
По вечерам в нашу палату заглядывали соседи – в первую очередь те, кто не имел больших проблем с передвижением.
Расходились лишь по команде дежурной сестры. На «воле» шёл первый матч между двумя великими «К», и наши шахматные баталии страшно подогревались этим обстоятельством.
Всё это помогало отключаться от того, что собрало нас вместе. А ещё был кураж: мы как будто хотели сказать: «Ничего-ничего, мы ещё посмотрим, кто кого!»
И страх отступал, сворачивался где-то глубоко, и уже не тревожил так остро.
*Каждое утро после завтрака и целой кучи процедур Сергей, мой сосед по палате, приехавший из Прибалтики, просил помочь добраться до коляски, стоящей за дверью.
Мы выходили, и он, вцепившись в неё руками, начинал медленное движение до конца коридора и обратно. Через некоторое время он был весь мокрый от напряжения, но упрямо продолжал переставлять подламывающиеся ноги.
Сергей верил, что снова сможет ходить. Спустя две недели он уехал домой, и, кажется, без какого-либо улучшения. Но вера в то, что он сможет встать на ноги, по-прежнему упрямо горела в его глазах.
Вспоминая о нём, я очень хочу верить, что ему удалось удержать этот рубеж.
Я перебрался на его койку, стоявшую справа от окна, рядом с койкой бородатого студента МХТИ Игоря, заболевшего летом в стройотряде.
Он попал сюда в довольно плохом состоянии, но к моменту моего появления, ему было заметно лучше. Говорили, что этого удалось добиться с помощью значительных доз гормональных препаратов.
Лёжа на соседних кроватях, мы болтали обо всём, и для меня, семнадцатилетнего, его двадцать два казались внушительным возрастом.
И здесь я оказался самым молодым в палате, а может быть, и во всём отделении. Опять ко мне относились, как к ребёнку: наставляли и опекали. Да я, действительно, и не был тогда взрослым в той степени, чтобы реально оценить своё положение.
В палате напротив лежали «тяжёлые» – те, кто мало, ччто мог делать без посторонней помощи. Я знал, что у нас с ними один и тот же диагноз, но в глубине души почему-то был убеждён, что со мной такого не произойдёт.
Может быть поэтому, даже несмотря на тревожность и некоторую мнительность, мне удалось не сползти в ту бездну отчаянья, где оказались некоторые из моих соседей по Отделению.
К тому же это было бы трудно сделать рядом с Сергеем и с Игорем, являвшими собой живой образец спокойного и даже весёлого мужества.
*И ещё Володя – Володя П., лежавший в той самой «тяжёлой»палате.
Володя во многом был исключением из того, что я видел вокруг себя. Во-первых, он был врач, а потому, в отличие от многих других, прекрасно осознавал, что и с нами, и с ним самим, происходит.
Во-вторых, он не страдал рассеянным склерозом, но это было совсем не к лучшему, так как у него обнаружили опухоль спинного мозга. Рассеянный склероз мог развиваться быстрее или медленнее, мог даже и вовсе не развиваться. Его болезнь, увы, никаким ремиссиям не подлежала.
Володя заходил в палату, опираясь о стены и спинки кроватей: каждое движение требовало от него немалых усилий. Ему было, пожалуй, около тридцати, но в его глазах и мягкой улыбке таилась спокойная мудрость, свойственная совершенно иному возрасту.
Эта улыбка плотным занавесом укрывала всё, что творилось в его душе (страшно даже представить, чпо в ней могло твориться!), и за всё время, пока мы были рядом, он не позволил себе ни единого проявления слабости.
Я тянулся к нему, а он, видимо, нашёл во мне благодарного слушателя. Наши беседы длились порой часами. Володя рассказывал о том, как ничтожно мало наука знает о человеке и его возможностях, вспоминал разные случаи из практики.
Позже я не раз вспомню эти рассказы, полные вопросов, не имеющих ответа, его уверенность в том, что роль личности в процессе борьбы с недугом огромна и ещё по достоинству не оценена.
Володя рассказывал о биоэнергетике, религии и прочих вещах, звучавших для мальчика, только что закончившего рядовую советскую школу, настоящим откровением. Может быть, в другой ситуации я отнёсся бы ко всему услышанному с известным скепсисом, но тогда...
Под воздействием всего происходящего и мой образ мыслей, и то, что я назвал бы душевным строем, стремительно менялись. Меня тревожили вопросы, которые я был даже не в состоянии связно сформулировать.
Помню угнетавшее тогда ощущение, что для нормального лечебного процесса от меня требуется лишь строго исполнять все назначения, но сам я в этом процессе ничего не значу.
А я хотел действовать: сидеть сложа руки, и ждать неведомого исхода, было невыносимо. Я пытался расспрашивать о своей болезни лечащего врача, но всякий раз получал скупые и уклончивые ответы.
До всех этих событий я был очень замкнутым, порой даже откровенно нелюдимым человеком. При этом я нисколько не тяготился одиночеством, ибо в этом состоянии чувствовал себя наиболее комфортно.
А тут я вдруг с удивлением увидел вокруг себя людей, которые оказались по-настоящему интересны! Это было совершенно новое для меня состояние.
Оно было настолько ярким, что временами я даже забывал о причине, из-за которой я и оказался в этих стенах.
*В больницу часто приезжала моя матушка. Я видел, как она переживает происходящее, хотя старается держаться так, как будто ничего страшного не случилось.
Мы словно играли в какую-то странную игру, делая вид, что всё хорошо. Когда она вышла из кабинета после долгого разговора с лечащим врачом, я видел, что она подавлена услышанным, хотя и старается держаться бодро.
Я не смог узнать никаких подробностей беседы, за исключением того, что она дала согласие на то, чтобы в диагностических целях мне сделали спинномозговую пункцию.
Да, когда-то даже простые уколы вызывали у меня оторопь. А теперь их оказалось столько, что я просто перестал на них реагировать.
Но перед пункцией я, п ризнаться, волновался ужасно. Шутка ли: в позвоночник будут втыкать толстую иглу!
Однако в момент самой процедуры я испытал не страх, а совсем иные ощущения.
Во время этой несложной, но ответственной операции больной должен лежать неподвижно, для чего его пристёгивают к столу специальными ремнями.
А для страховки, чтобы невзначай не дёрнулся, его ещё придерживают медсестры. И вот, когда одна из них – красивая молодая девушка, склонившись почти к самому лицу, крепко обхватила меня за плечи...
Кажется, в этот момент я совершенно забыл о том, что должно сейчас произойти!
С той поры я спокойно отношусь к любым медицинским процедурам, если не считать лечения зубов. Что говорить: каждый, чьё детство пришлось на советские времена, поймёт меня без всяких дополнительных объяснений!
*Врачи что-то проделывали с моим телом, назначали процедуры и лекарства, и казалось, что своими расспросами я им только мешаю.
Скорее всего, так оно и было, и мою любознательность просто терпели, как неизбежное зло. Видимо, они были по-своему правы, считая, что не нужно тратить массу времени на объяснения, большую часть которых пациент всё равно не поймёт, а остальное может истолковать превратно.
И где гарантия, что в результате откровенной беседы он не впадёт в депрессию, из которой его потом будет трудно вывести?
После выхода из этой больницы я, разумеется, нашёл соответствующий медицинский справочник, откуда, впрочем, нового для себя узнал немного.
Конечно, там говорилось о неизвестной этиологии, о сложности в прогнозах течения болезни и прочих научных вещах. Но мне-то было нужно совсем другое!
Это сейчас стали говорить о важности психотерапии в процессе лечения, а тогда об этом говорилось очень и очень скупо.
Как ни парадоксально это звучит, таинственность болезни меня скорее успокаивала, чем пугала!
Ведь здесь таилась и надежда: а вдруг решение уже существует и находится где-то совсем рядом? Что его просто ещё не нашли, но глядишь, вот-вот и отыщут?
Вот такой бедлам творился тогда в моей голове, позволявший, однако, уклоняться от преждевременного и катастрофического переживания сегодняшних и грядущих моих «Никогда».
*Впрочем, и другие, куда более реальные вещи, серьёзно занимали меня.
Так, я определённо чувствовал, что болезнь в какой-то степени реагирует на моё эмоциональное состояние.
Что какая-то связь здесь существует, и её хорошо бы как-то установить. Материала для размышлений частые обострения давали предостаточно. а о неотвязном стремлении найти здесь опору, нечего и гноворить.
Мне нужно было оттолкнуть от себя леденящий страх перед будущим, отогнать рой чёрных мыслей, то и дело начинавших крутиться в голове.
Нужно было нащупать какой-то противовес болезни, уцепиться за что-то реальное, настоящее. Конечно, я очень хотел верить в то, что у меня есть реальный шанс преодолеть эту болезнь до конца, хотя многое и говорило мне об обратном
Но пока (и если) недуг остаётся со мной, я не собирался сидеть сложа руки.
Но сначала нужно было найти возможность прийти в себя, выбравшись из его тени на солнечный свет.
Хомо – Сапиенс?
Наблюдая за животными, невольно восхищаешься их приспособленностью к условиям их обитания.
Каждый биологический вид имеет своё определённое жизненное пространство, или, иначе говоря, экологическую нишу, благодаря которой он имеет возможность существовать.
Потеря видом экологической ниши, и необретение новой, эквивалентны его вымиранию.
И даже небольшое её сокращение может привести к весьма серьёзным последствиям.
Восстановить же прежнее положение далеко не всегда возможно, и тут, как нигде, уместна поговорка: «Свято место пусто не бывает».
Свободную нишу тут же занимают конкурирующие виды, не пуская бывших хозяев обратно.
А если происходит серьёзная смена природных условий, – скажем, заметное изменение климата, то биологическому виду приходится либо вымирать, либо вновь завоёвывать своё место под солнцем.
Случается, здесь удаётся даже выиграть и занять более обширную нишу, потеснив соседей-конкурентов.
Это – своеобразная лотерея, где результат никак не зависит от воли непосредственных участников процесса.
Животное не способно ни сознательно менять своё отношение к окружающей среде, ни творчески изменять саму эту среду.
Это правило имеет в природе лишь одно исключение, имя которому «Человек».
*И предки первобытного человека, и он сам, уступали диким животным практически во всём.
Человек не имел ни острых когтей, ни мощных клыков. Он не обладал феноменальной физической силой, не мог быстро бегать, не имел тонкого обоняния, острого зрения и чуткого слуха.
Однако, пережив множество геологических и исторических эпох, глобальные изменения климата, и прочие катаклизмы, он сумел сделать всю планету своей "экологической нишей", поднявшись над всей остальной природой.
Как ему это удалось? Сыграла свою роль социальная организация? Бесспорно. Но только ли она одна?
Ведь мы знаем немало примеров сложнейшей социальной организации, не вылившейся во что-либо подобное, – например, сообщества пчёл, муравьев, термитов...
Однако, у человека оказалось ещё одно решающее – парадоксальное, и резко отличающее его от всех остальных, преимущество.
*Человек не был узко специализирован в природе (заметим в скобках, что едва ли не ему одному удалось обратить эту слабость, в решающий аргумент в конкурентной борьбе).
Ведь обычно, как раз лучшая приспособленность к конкретным условиям, и является залогом успеха в борьбе за выживания, худшая же ведёт к практически неминуемому вымиранию.
Но человек был настолько универсален и гибок по отношению к самым разным вызовам, что часто находил наилучшие, часто – совершенно отличные друг от друга, ходы и решения.
Именно благодаря этим качествам человек и приобрёл способность адаптироваться к самым разным ситуациям, и научился выживать даже там, где выжить, кажется, невозможно.
И тут очень важно сказать, что эта способность к выживанию и придумыванию спасительных решений, ходов и сценариев, не исчезла с появлением современной цивилизации.
Она и по сию пору сохраняется в каждом из нас – часто в латентном, но способном активизироваться, состоянии.
Важно ещё и то, что эта живучесть формировалась не только морфологически или физиологически, но и путём психической адаптации.
Связанные с этим мобильность и гибкость реагирования, позволили нашим предкам жить в принципиально разных условиях.
В зоне вечной мерзлоты и в саваннах, в высокогорье в экваториальных лесах, ведя тот образ жизни, который в каждом конкретном случае наиболее приемлем.
И такая адаптация в ряде позиций оказалась куда эффективнее других вариантов.
Она не могла обойтись без интеллектуальных, эмоциональных и личностных ресурсов, которые были у человека всегда.
С тех пор, как на Земле появились люди современного вида, в мире изменилось очень многое.
Но – да: способность приспосабливаться к новой ситуации, превращая свою слабость в силу, и поныне остаётся с нами.
