Вернуть отцу имя. История семьи, сломанной политическими репрессиями

В парке Юэтань были детские качели в форме деревянных вёдер, в которых малышу удобно сидеть. Я посадила туда Ка; рядом с большим сиденьем она казалась совсем крошечной, но качели ей понравились. Как бы высоко я ни раскачивала, она смеялась и ничуть не боялась. Несколько раз отказывалась слезать и в конце концов едва не вывалилась из сиденья.

Мы катались на качелях и карусели, пока Ка не наигралась вдоволь, а затем вернулись домой.

Когда мы вернулись, было уже десять часов.

* * *

15 июня 1958 г.

Первый день рождения маленькой Ка прошёл спокойно. В последнее время я была так занята работой и собраниями, что почти не успевала играть с дочерью. Чтобы сделать фотографии на память, мы с тётей решили сегодня поехать на Ванфуцзин.

Мы вышли около двух часов дня и от станции Ванфуцзин направились прямо в фотостудию «Китай». Но всё время до семи вечера было занято, и от съёмки пришлось отказаться. Затем мы пошли в универмаг за игрушкой для Ка. В честь её дня рождения я подарила тёте отрез серой ткани. После этого зашли в ресторан «Мир» выпить чего-нибудь прохладного. Меня удивило, как дочери понравились холодные лакомства: многие дети её возраста их боятся, а Ка без колебаний выпила бутылку апельсинового напитка и съела моё мороженое.

Из ресторана «Мир» мы отправились покупать Ка обувь, а около пяти часов поехали домой на двухместном велорикше. Сегодня дочь впервые попробовала рис.

* * *

26 июня 1958 г.

К сожалению, едва оправившись от краснухи, Ка заразилась от Чака ветрянкой. Отца нет рядом, и больше всего я боюсь, что на лице останутся шрамы. Как тяжело будет девочке жить с обезображенным лицом!

* * *

29 июня 1958 г.

Из-за ветрянки я не смогла вывести Ка гулять в это воскресенье. К счастью, болезнь протекает легко и на лице нет ни одного волдыря. Это меня успокаивает.

Сегодня я обнаружила новое умение Ка: теперь она может забраться с пола на кровать. Сначала опирается одним коленом, потом подтягивает вторую ногу и оказывается наверху. В грязных кожаных туфельках она важно расхаживает по постели — смешно и досадно одновременно.

Мы с Ка лучшие подруги, хотя она немного меня побаивается. Когда слишком разыграется, мне достаточно строго окликнуть её, и она останавливается. Если делает что-то недозволенное, я говорю несколько слов, и дочь понимает, что провинилась. Тогда поворачивает ко мне лицо, словно просит прощения и обещает: «Больше не буду». Увидев это выражение, я уже не в силах продолжать ругать её.

Нам всё ещё не удалось сделать фотографии к первому дню рождения Ка.

* * *

5 июля 1958 г.

Маленькая Ка научилась ходить! Какую радость я испытывала, глядя на её первые неуверенные шаги! Жаль, что папы не было рядом и он не мог разделить со мной это особенное родительское счастье. Сяо Ка начала учиться ходить, держась за мою руку. Возвращаясь с работы, я выводила её поиграть во двор. Она непременно хотела встать на землю босиком. Дорожку у входа недавно замостили, и она была ровной и гладкой. Я поставила малышку на ноги; сначала она несколько раз прошла вокруг меня, держась за руку, а потом наконец отпустила её и сделала первые робкие шаги. Все во дворе восклицали: «Смотрите, маленькая Ка уже ходит!» И правда, она уже кажется большой девочкой. Я представляю, как через несколько лет, когда ей исполнится четыре или пять, буду каждый день водить её в детский сад. Как быстро летит время!

* * *

6 июля 1958 г.

Сегодня утром я снова отвела Сяо Ка в парк. Там она непременно хотела ходить сама: теперь она делает по семь-восемь шагов, а держась за мою руку, идёт уже совсем уверенно. Но у неё появилась дурная привычка — вспыхивать по малейшему поводу и замахиваться на меня. Основы хорошего воспитания нужно закладывать с самого раннего возраста, а я не знаю, как поступить. Она ещё не понимает ни брани, ни наказания, да и применять их было бы неправильно. Уговоры тоже пока не действуют, однако откладывать решение этой проблемы нельзя. Что же мне делать?

Маленькая Ка обожает рисовать карандашом. Стоит ей увидеть, что я пишу, как она тут же тянется к блокноту и ручке. Особенно ей нравится моя перьевая ручка: порой она может долго держать её в руках. А если дать ей лист бумаги и карандаш, она готова рисовать полдня.

Сяо Ка не любит помидоры, зато обожает арбуз и фруктовый лёд. Всю последнюю неделю она каждый день съедает по одному-два кусочка арбуза. Не надоедают ей и пельмени. Похоже, она настоящая северянка, хотя оба её родителя родом с юга!

* * *

10 июля 1958 г.

Сегодня Сяо Ка исполнилось тринадцать месяцев. Она уже большая девочка — озорная и шумная. У неё сильный характер; она смелая, жизнерадостная и при этом необыкновенно милая.

Когда Сяо Ка было одиннадцать месяцев, речь у неё развивалась быстро — быстрее, чем у Цзинцзин. Помню, во время болезни она часто повторяла: «Мама, обними меня». Но, как ни странно, за последние месяц-два почти никакого прогресса не было. Она знает много слов и умеет их произносить, однако по просьбе говорить отказывается, и мы не знаем, что с этим делать.

Маленькая Ка обожает фруктовый лёд и требует его каждый день после обеда. Стоит ей увидеть коробку, как она тянется к ней и кричит: «Дай!» Эту привычку привила ей няня. Няня радуется всему новому, что осваивает малышка, и не замечает, как возникают дурные привычки. Драться, ругаться, отнимать игрушки — всё это кажется ей забавным и даже свидетельствует, по её мнению, о сообразительности ребёнка. Я же почти всё время на работе и не успеваю заниматься воспитанием дочери. Я понимаю, что так нельзя, но пока не могу ничего изменить.

* * *

16 июля 1958 г.

Потница на затылке у маленькой Ка сильно обострилась, и я решила завтра обрить ей голову. Сегодня вечером я поспешила сфотографировать её, но снимок, к сожалению, получился неудачным. Я едва успела сесть рядом, а малышка ещё толком не проснулась, как фотограф уже нажал на спуск. По дороге она уснула в велорикше вскоре после того, как мы въехали в Фусинмэнь. Добравшись до Сиданя, я купила ей фруктовый лёд в магазине, чтобы разбудить. Она так и не пришла в себя окончательно, но я всё же поспешила отвести её в фотостудию.

* * *

18 июля 1958 г.

Малышке обрили голову, и теперь она совсем похожа на мальчишку — озорного, непоседливого и неуправляемого. И всё же бритая голова ей удивительно идёт — так говорят и все соседи. Когда папа вернётся, он, наверное, не узнает маленькую Ка: у неё теперь новая причёска, к тому же она уже ходит. Встреть он её одну у двери, наверняка решил бы, что это чужой ребёнок.

* * *

20 июля 1958 г.

В последнее время Сяо Ка хорошо развивается: она уже ходит, причём довольно уверенно. Кроме того, у неё прорезались ещё два зуба — теперь их шесть. Она стала гораздо крепче, чем прежде, и по сравнению с Сяо Цзинцзин заметно продвинулась вперёд. Жаль только, что сильная потница на затылке, вероятно, оставит шрам.

Сегодня к нам приходил Янь Бао и обедал у нас. Ему очень нравится Сяо Ка. Он внимательный и заботливый человек — я не раз замечала это, когда он бывал у нас.

* * *

29 июля 1958 г.

Время летит — июль уже подходит к концу. Малышка растёт с каждым днём, но и становится всё непослушнее. Иногда она так выводит меня из себя, что хочется её отшлёпать. Обстановка здесь нездоровая и плохо влияет на Сяо Ка. Особенно меня тревожит Сяо Цин: девочка лжёт, плачет и бранится. Я очень боюсь, какой станет моя дочь, если будет постоянно играть с такими детьми.

Последние несколько дней Сяо Ка нездорова. Пару дней назад у неё немного поднялась температура, но работа и собрания не оставили мне времени сводить её к врачу. Теперь она кашляет, а сыпь с затылка распространилась на лоб и область вокруг глаз. Я совершенно не знаю, что делать. Её отец всё говорит, что скоро вернётся, но его до сих пор нет. Иногда тревога и усталость так сильны, что мне кажется: одной мне не справиться.

Моя мать всегда была осмотрительна и никогда не говорила лишнего. Ниже — сохранившийся фрагмент её письма отцу; от письма осталось только две страницы:

…Анализ крови показал, что у неё детская розеола. Высокая температура держалась четыре дня, на пятый появилась сыпь, после чего состояние постепенно улучшилось. Теперь она совершенно здорова, только немного похудела.

Писать письма мне удаётся только по субботам: во все остальные вечера у нас собрания. После них я так измотана, что не могу продолжать писать, поэтому порой несколько раз откладываю ручку, прежде чем закончу хотя бы одно письмо.

Лю Эрхуан уезжает сегодня вечером. Вчера он заходил ко мне — пожалуйста, поблагодари его от моего имени. Я рассказала ему, как у меня дела, и он всё передаст тебе, поэтому подробно писать не буду. У меня всё хорошо, со своими делами я справлюсь сама, обо мне не беспокойся. Надеюсь, ты сможешь спокойно трудиться в деревне. Приближается напряжённая пора сельскохозяйственных работ, постарайся сделать всё, что в твоих силах.

В прошлый раз я сначала передала твоё письмо Чжан Хуа. Прочитав его, он переслал письмо Су Ци. Не знаю, ответили ли они тебе. Когда будет время, чаще сообщай группе о своих мыслях; хорошо бы также написать Чжан Хуа или Цзо Мойе.

Вчера был День защиты детей. Я нарядила дочь в платье и хотела её сфотографировать, но погода испортилась, да и фотограф из меня никудышный, поэтому ничего не получилось. Через восемь дней ей исполнится год. Я хочу отвести её в фотостудию и сделать памятный портрет: на мои собственные снимки полагаться нельзя — неудачные кадры приходится выбрасывать.

Сяо Ка уже произносит много слов. Во время недавней болезни я была ей особенно нужна: увидев меня, она сразу кричала: «Мамочка, обними меня!» Но целый день меня нет дома, и обнять её я могу только во время обеденного перерыва. Мне даже приходится заводить для няни будильник, чтобы она вовремя давала лекарство. Няня хорошо относится к Сяо Ка и очень её любит, но слишком балует, и у девочки портится характер. Теперь я почти целиком передала заботу о ней няне. Вижу малышку только утром и в обед, а к моему возвращению с вечернего собрания она уже спит. Самые счастливые для нас дни — воскресенья. Я дважды брала её в гости: один раз к Кан Ин, другой — к Янь Бао. Все друзья говорят, что Сяо Ка становится всё красивее. Одни находят, что она всё больше похожа на тебя, другие — что она моя копия. Не знаю, кто прав. Когда ты вернёшься на летние каникулы, она, возможно, тебя не узнает. Раньше она не хотела вылезать из ванночки после ежедневного купания. Теперь мы купаем её не перед сном, а около пяти-шести часов вечера. Потом она спускается во двор подышать прохладным воздухом и в половине восьмого возвращается пить молоко. Жару малышка переносит плохо: на голове у неё сильная потница. Друзья советуют обрить её, но у меня не поднимается рука. Как ты думаешь, стоит ли? Пока я лишь немного укоротила волосы и каждый день собираю их в маленький хвостик, который некоторые называют «ракетой». Сяо Ка уже ест пельмени — по семнадцать-восемнадцать штук за раз. Яичная каша ей надоела, а омлет с зелёным луком она почти не любит. Каждый день я даю ей помидор без семян: четверть варю вместе с лапшой, остальные три четверти посыпаю сахаром. Она обожает фруктовый лёд, и холод её нисколько не смущает. Если ничего не дать, она кричит и требует. Когда ты вернёшься, вместе поведём её за мороженым!

Подгузники ей уже почти не нужны. Я купила две пары эластичных трусиков, совсем как у взрослых, — под платьем они смотрятся чудесно. Словом, она уже большая и очень милая девочка. Любит играть моей перьевой ручкой и рвать книги. Я купила ей игрушечные часики, и она с удовольствием их носит. О Сяо Ка можно рассказывать бесконечно: она — моё утешение и радость.

Без неё, когда и тебя нет рядом, эти дни были бы совсем безрадостными.

Становится жарко. Как ты там? Есть ли возможность нормально помыться? Я очень по тебе скучаю.

Я так и не решилась купить конфеты, о которых ты просил. По тону Лю Эрхуана я поняла, что передавать такие вещи было бы неуместно. Поэтому о конфетах я не заговорила, сказала только, что хочу послать чай. Он ответил: «Ничего страшного», но я всё равно боялась, что конфеты произведут на товарищей плохое впечатление. К счастью, ты скоро вернёшься, так что можно немного подождать. Дело не в боязни хлопот и не в том, что я не хочу тебя порадовать; я лишь опасаюсь поставить тебя или себя в неловкое положение. Прости меня.

Мне ещё так много хочется сказать, но сейчас мысли путаются. Сначала попрошу Лю Эрхуана передать тебе это письмо, а потом допишу, если что-нибудь вспомню. Обязательно ответь.

Желаю тебе крепкого здоровья! Люблю тебя.

Твоя Синьхэ

2 июня 1958 г.

Во вторую годовщину свадьбы моих родителей отец находился на ферме. Он прислал матери две высушенные чёрные фасолины; на одной была вырезана дата их свадьбы: «58.7.14».

Подарок отца матери ко второй годовщине их свадьбы, к счастью, сохранился до наших дней.

В сентябре или октябре 1958 года отец приехал к нам на четыре-пять дней. Мать вспоминала, что он был очень слаб, постоянно испытывал голод и хотел есть всё подряд, особенно сладкое. В одном из разговоров он взволнованно сказал: «Нужно ещё немного подождать и посмотреть. Может быть, всё изменится; может быть, они были правы». Он имел в виду антикоммунистические взгляды и недоверие к Коммунистической партии, с которыми сталкивался во Франции. Тогда отец отвергал их, но теперь сам стал жертвой системы и, оглядываясь назад, всё чаще сомневался. Перед отъездом он обнял мать и меня и сказал: «Если когда-нибудь мы обретём свободу, я увезу тебя и маленькую Ка во Францию».

После короткого свидания отец вернулся в деревню, где проходил трудовое перевоспитание.

Драгоценные минуты с дочерью перед новым отъездом отца.

Мать привела меня в парк Юэтань.

Я после того, как мне обрили голову.

Глава шестая. Мать увозит меня на северо-запад

В ноябре того же года сотрудник отдела кадров вызвал мать на разговор. «Сяо Гу, — сказал он, — организация приняла решение о переводе. Народной радиостанции Нинся остро нужны сотрудники, и вас направляют туда. Тогда после окончания трудового перевоспитания вашему мужу будет куда вернуться. Заодно будет решён вопрос и с вашим отцом». Мать прекрасно поняла скрытый смысл этих слов и ответила: «Мне нужно подумать. Я сообщу о своём решении позже».

Решение кадровой службы означало, что отец больше не мог работать на Центральной народной радиостанции, а мать отправляли в Нинся, чтобы после трудового перевоспитания ему было куда приехать. Продолжать работу в Пекине ей не позволяли и из-за происхождения: её отца объявили «историческим контрреволюционером» и заключили в шанхайскую тюрьму Тиланьцяо. Мой дед по материнской линии преподавал английский в Сямэньском университете, а после капитуляции Японии служил переводчиком в местном суде Циндао. Во время гражданской войны суд оставался под юрисдикцией Гоминьдана, и тогда дед вступил в эту партию. По словам моей бабушки, членство было чисто формальным и никакой партийной деятельностью он не занимался. После прихода КПК к власти дед вернулся в родной Чанчжоу и некоторое время оставался без работы. В 1951 году младший брат написал ему с Тайваня, обещая помочь с трудоустройством, и дед уехал туда. Уже в начале 1952 года, не сумев привыкнуть к острову и тоскуя по дому, он с большим трудом получил разрешение вернуться в Шанхай. Позднее, благодаря мужу старшей сестры, устроился бухгалтером на фабрику замков. Когда началась очередная политическая кампания, его объявили гоминьдановцем и тайваньским шпионом. В тюрьме от него требовали признаться, с каким заданием он прибыл и сколько денег получил: иначе, спрашивали следователи, откуда у него средства на «безбедную жизнь»? На самом деле семья жила очень скромно — на дедову зарплату и заработок моей бабушки, учительницы начальной школы.

Мать мучительно обдумывала предстоящее решение. Она никогда не бывала на северо-западе и знала, что жизнь там тяжела. Как перенесёт переезд маленький ребёнок? К тому же отца отправили на ферму Хуанхуа в уезде Цансянь, недалеко от Пекина. Уехав в Нинся, мы оказались бы ещё дальше от него, а после освобождения ему даже негде было бы остановиться поблизости. Возможность встреч стала бы почти призрачной. Несколько дней мать не давала ответа. Кадровики приходили снова и снова: «Мы не хотим вас принуждать, но другого выхода нет». В конце концов она была вынуждена согласиться. Мать написала отцу; разумеется, и он ничего не мог изменить. Отец лишь хотел перед нашим отъездом ещё раз увидеть нас и проводить на вокзал. Он попросил назначить дату и прислать телеграмму. Поезда из Пекина в Иньчуань ходили раз в четыре-пять дней, а нам предстояло перевезти мебель и достать спальные места, поэтому уехать сразу было невозможно. На праздник Весны 1959 года отец снова приехал. Он опять говорил о непосильной работе и нехватке еды на ферме. Тогда мы сделали последние две сохранившиеся фотографии с ним. На снимках отец кажется полнее прежнего, но мать объясняла, что лицо и тело опухли от голода. На этот раз родителям было ещё тяжелее расставаться. Они не знали, когда увидятся снова и что ждёт нас в Нинся. Будущее было слишком мрачным, чтобы о нём думать. Как же им хотелось пройти через испытания вместе, но распоряжаться собственной судьбой они не могли. Отец пробыл в Пекине четыре дня и 11 февраля 1959 года снова уехал на ферму.

После расставания мать написала отцу длинное письмо. В нём она говорила о боли и отчаянии, охвативших её после его отъезда, словно предчувствуя беду.

Мой дорогой Жункан! Когда я сажусь писать тебе, мне трудно описать свои чувства. Весь день меня не покидают одиночество, опустошённость и печаль. Маленькая Ка всё спрашивает: «Где папа?» — и от этого мне ещё больнее. Днём, укладывая её спать, я не выдержала и расплакалась. Она словно всё поняла и спросила: «Почему ты плачешь?» Я поцеловала её и ответила: «Я скучаю по папе». Потом спросила: «А ты скучаешь по папе?» Она приложила руку к груди и сказала: «Да». Жункан, это расставание больнее двух предыдущих. В первый раз я была поглощена болезнью, во второй — работой. Я скучала по тебе и тогда, но не так мучительно. Наверное, потому, что теперь мне предстоит далёкий переезд, и одна мысль об этом делает разлуку ещё тяжелее. Ты, возможно, скажешь, что я слишком слаба. Да, это моя слабость, и я стараюсь её преодолеть. Но расставаться с тобой — совсем не то, что с кем-либо другим! И мы даже не знаем, когда снова увидимся.

После твоего отъезда я вчера не могла уснуть до часу ночи. Около полуночи услышала вдали поезд, но не знаю, был ли это твой. Сяо Ка тоже не засыпала почти до половины двенадцатого и утром проспала до без четверти девять. Боюсь, не простудилась ли она по дороге домой: сегодня выглядит нездоровой. У меня расстройство желудка и сильный насморк. Жункан, теперь, когда тебя нет, я ещё сильнее привязалась к Сяо Ка — она единственный близкий человек, оставшийся рядом.

Я запомню всё, что ты сказал мне перед отъездом. Не тревожься и старательно работай в деревне. Добравшись до Иньчуаня, я тоже буду хорошо трудиться и устрою наш быт. Ни о чём не беспокойся!

Твой нынешний приезд и последующий отъезд заставили меня почувствовать, что наши отношения стали глубже, чем прежде. Всегда верь в мою любовь. Между нами ещё есть некоторые разногласия во взглядах, но сама жизнь постепенно приведёт нас к единству. В сущности, я согласна с тем, что ты говорил, хотя порой дурные мысли всё ещё берут верх. (Примечание автора: после более чем года преследований политические убеждения отца пошатнулись, однако он всё ещё оставался более «прогрессивным», чем мать.) Первое, что я должна сделать, — хорошо работать. Если в Иньчуане мне поручат готовить литературные передачи, уверена, я справлюсь.

Сегодня утром я встала и привела дом в порядок. Когда тебя нет, я всегда поддерживаю идеальную чистоту; когда ты возвращаешься и поздно встаёшь, я тоже начинаю лениться и слишком на тебя полагаться. Я вымыла щёлочной водой всю посуду и кухонную утварь, потом приготовила еду для себя и Сяо Ка. Пообедали мы в полдень. Сегодня распорядок малышки наконец вернулся в норму.

Письмо пришлось писать в два приёма. Сейчас меня клонит в сон. Со мной всё хорошо, я лишь очень скучаю по тебе. Простуда тоже почти прошла. Не знаю, когда мы снова увидимся. Теперь остаётся ждать от тебя добрых вестей. Целую! И ещё раз целую!

Твоя Синьхэ

12 февраля 1959 года, пятый день лунного месяца, вечер.

P. S. Не знаю, когда удастся купить билеты: говорят, спальные места появятся только в конце месяца. Ответ пришли, пожалуйста, в общежитие. Когда ты приступаешь к работе? Я забыла спросить, чем именно вы теперь занимаетесь.

Наша последняя фотография с отцом, февраль 1959 года. Его опухшее от голода лицо совсем не похоже на лицо человека со снимка, сделанного за полтора года до этого, вскоре после моего рождения.

Ниже — ответ отца. Судя по письму, он старался сохранять надежду:

Синьхэ! Вчера я получил твоё письмо, и меня охватило неописуемое чувство — словно я вновь влюбился в тебя. Сегодня перечитал его несколько раз и будто погрузился в сладкий сон о первых днях нашей любви. Глядя на твой прекрасный почерк, думаю о тебе и Сяо Ка, мечтаю о нашей будущей счастливой семейной жизни. На глаза наворачиваются слёзы, и мне остаётся украдкой вытирать их, едва сдерживая чувства. Но на этот раз, в отличие от прежних, тоска по дому не мешает работе. Напротив, я направляю всю силу переживаний в труд: чем больше думаю о тебе, тем энергичнее становлюсь. Обычно при переноске грузов плетусь последним, после каждого рейса несколько раз останавливаюсь передохнуть и всё время задыхаюсь. А сегодня шёл впереди, без остановки бегал туда и обратно, быстрее всех. И не только не устал, но словно прибавилось сил. Разве это не чудо? Синьхэ, ради скорейшего воссоединения с тобой я твёрдо решил измениться и надеюсь на твою духовную поддержку. Я также надеюсь, что и ты будешь работать над собой. Только так мы сможем обрести счастье; иначе наши мечты останутся мечтами.

Письмо, которое я отправил вчера утром, адресовано в Пекин. Боюсь, к тому времени, когда оно придёт, вы уже будете в дороге. Поэтому пользуюсь перерывом, чтобы написать ещё раз и выразить свои чувства. Надеюсь, это письмо будет ждать тебя в Иньчуане и ты обрадуешься, получив его.

Подробно напиши, когда вы выезжаете из Пекина и каким маршрутом поедете, чтобы я не волновался. Маленькой Ка наверняка понравится поезд, правда? Проводники о вас позаботятся. Если понадобится помощь, напиши мне или обратись прямо к Дин Шианю.

С сегодняшнего дня мы снова питаемся в общей столовой; надеюсь, еда станет лучше. Сейчас перевозим рис. Потом, вероятно, будем ремонтировать рыбоводные пруды, а когда растает лёд, начнём готовить рассаду риса.

Синьхэ, трудно предсказать, когда мы сможем воссоединиться. Думаю, это случится нескоро, поэтому надо быть готовыми к долгой разлуке и строить планы на будущее. Самое важное сейчас — сосредоточиться на работе.

Дорогая маленькая Ка, мы ещё встретимся и будем крепко обнимать и снова и снова целовать тебя!

Твой любящий Жункан

17 февраля 1959 года

P. S. Это письмо я уже собирался отправить, когда получил твоё письмо от 12 февраля. Я забрал конверт, дописал несколько строк, а затем написал ещё одно письмо и послал его в Пекин.

Тогда я не могла знать, что та встреча окажется последним прощанием с отцом. Надежда родителей на воссоединение, мечта снова крепко обнять друг друга так и не осуществились. Мне был год и восемь месяцев; я ничего не понимала и, конечно, не могла представить, что потеряла отца навсегда.

В марте 1959 года мать увезла меня в Иньчуань, столицу Нинся. Климат там был холодным и сухим. Начинался Великий голод, особенно тяжело поразивший соседнюю провинцию Ганьсу.

Мать должна была работать, и меня отдали в детский сад при Народной радиостанции Нинся. Чтобы получать молоко, требовалось встать на учёт; своей очереди мы ждали два месяца. Всё это время в Иньчуане у меня не было ни молока, ни фруктов. В детском саду кормили жидкой кашей, рисовым отваром и паровыми булочками. За детьми почти не следили: мы бегали где хотели, возились в грязи и подбирали с земли всё подряд. Мать рассказывала, что после работы я радостно бросалась к ней — слюнявчик и руки в грязи, из носа текло. Несколько раз она вытаскивала у меня изо рта грязные финиковые косточки. В рисовую кашу иногда клали финики; дети съедали их, выплёвывали косточки на землю, а потом снова подбирали и обсасывали.

Из-за переезда и грязной, скудной пищи я одна за другой перенесла множество инфекций: конъюнктивит, дизентерию, брюшной тиф, корь, скарлатину и коклюш. Мать вспоминала, что несколько раз моё состояние было настолько тяжёлым, что она боялась потерять меня. Она просила помощи у всех знакомых и наконец нашла няню — Сюэ Яцин, уроженку Шанхая, чистоплотную женщину, которая прекрасно готовила. Тётя Сюэ оставалась со мной весь день до возвращения матери. Благодаря заботе обеих женщин я выжила. У матери вновь появилась надежда, и она продолжила записывать, как растёт её любимая дочь.