Время быть собой

Он снова сказал: «Катя, если тебе удобно, что на тебе ездят — это твоё дело. Но дома — всё как надо».

Она снова кивнула: «Хорошо».

И снова вставала в пять утра.

Он не вмешивался. Он считал, что это её проблемы. Она сама выбрала быть удобной. Он же установил правила для дома. И она им подчинялась.

Он вернулся к настоящему моменту. Посмотрел на часы. Три часа дня. Пора ехать в школу.

Он собрал бумаги, надел пиджак, вышел из кабинета. Леночка проводила его взглядом, но он не обратил внимания. Он думал о Кате.

О том, что она написала ему так коротко. Так сухо.

Это было не похоже на неё.

Он забрал Алису из школы. Девочка выбежала из ворот, увидела его и улыбнулась.

— Пап!

— Привет, — сказал он, беря её за руку. — Как дела?

— Нормально. А мама где?

— Мама не смогла. Она... занята.

— А она не заболела?

— Не знаю. Позвоню ей, узнаю.

Он снова набрал её номер. Снова «абонент недоступен».

— Мама не берёт трубку, — сказал он Алисе. — Наверное, телефон разрядился.

Алиса нахмурилась:

— Она всегда забывает заряжать.

Он кивнул. Повёл дочь к машине.

По дороге Алиса болтала про школу, про учительницу, про новую подругу. Он слушал вполуха. Думал о Кате.

О том, что она написала ему так коротко.

Они приехали домой.

Он открыл дверь. Вошёл.

— Катя! — крикнул он.

Тишина.

— Катя, ты дома?

Он прошёл в спальню.

Она лежала на кровати. Свернувшись калачиком. Лицом к стене. Одежда на ней была мятая, туфли стояли у двери мокрые. Она спала.

Он подошёл ближе. Посмотрел на неё.

Она была бледной. Под глазами — тёмные круги. Волосы растрёпаны. Она выглядела... уставшей. Очень уставшей.

Алиса протиснулась мимо него, рванулась к матери:

— Мам! Мам, проснись!

Он схватил дочь за руку, оттащил назад.

— Тихо. Не буди её.

— Но я хочу к маме!

— Потом. Она спит.

Он посмотрел на кухню. Пустой стол. Никаких признаков ужина. Никакой кастрюли с супом в холодильнике. Никакой сковородки с котлетами. Пустой стол.

Он нахмурился.

Это было неправильно.

Катя всегда встречала его ужином. Всегда. Даже если он приходил поздно. Даже если он звонил и говорил: «Не жди меня, я буду поздно». Она всё равно оставляла еду. Тарелку с ужином, накрытую салфеткой.

А тут — ничего.

Он посмотрел на спящую Катю. Подумал: «Заболела, наверное. Иначе почему она не приготовила?»

Он не стал её будить. Решил: пусть поспит. Если заболела — нужно дать отдохнуть.

— Алиса, иди в комнату. Я сварю пельмени.

— Пельмени? — Алиса скривилась. — Мы их вчера ели.

— Сегодня тоже будем есть. Иди.

Алиса надулась, но пошла в комнату.

Он снял пиджак, ослабил галстук, пошёл на кухню. Достал пельмени из морозилки. Поставил кастрюлю с водой. Ждал, пока закипит.

Пока пельмени варились, он посмотрел на корзину с бельём. Там лежала его рубашка — та, которую он наденет завтра. Чистая, постиранная. Белая. Мятая.

Он нахмурился. Катя должна была её погладить.

Он вздохнул. Достал гладильную доску. Включил утюг. Начал гладить сам.

Он не умел гладить хорошо. Рубашка получилась кривоватой. Воротник — немного мятым. Но сойдёт.

Он повесил рубашку на спинку стула. Накрыл на стол. Позвал Алису.

Они поужинали молча. Алиса ковыряла пельмени вилкой, говорила: «Мам бы приготовила вкуснее». Он не отвечал.

После ужина он уложил Алису спать. Почитал ей сказку — «Колобка». Она уснула на середине.

Он вернулся на кухню. Посмотрел на грязную посуду. Вздохнул. Помыл.

Потом пошёл в спальню. Посмотрел на Катю. Она всё ещё спала. Лицо было спокойным, но бледным. Под глазами — синяки.

Он разделся, лёг рядом. Посмотрел в потолок.

Что с ней?

Может, правда заболела. Может, температура. Нужно завтра померить.

А может...

Он не договорил эту мысль. Не захотел её формулировать.

Он просто закрыл глаза и уснул.

Он проснулся в шесть утра.

Катя всё ещё спала.

Он встал, тихо оделся. Пошёл на кухню. Приготовил себе бутерброды — хлеб, сыр, колбаса. Налил чай.

Посмотрел на рубашку. Та, которую он погладил вчера, висела на стуле. Кривоватая.

Он вздохнул. Снял её. Достал из шкафа другую. Начал гладить.

Пока гладил, думал о Кате.

О том, что она не встала. Не приготовила завтрак. Не спросила, как он спал.

Это было неправильно.

Он помнил свою мать. Валентину Петровну. Она вставала в пять утра каждый день. Готовила завтрак. Гладила рубашки. Убирала квартиру. А его отец — Виктор Иванович — вставал в семь, садился за стол, ел, уходил на работу. Приходил вечером, садился в кресло, смотрел телевизор. Мать не смела его беспокоить. Отец работал. Отец отдыхал.

Катя была такой же, как его мать. Тихой. Послушной. Удобной. Она тянула на себе всё: дом, ребёнка, работу. А он... он работал. Приносил деньги. Значит, имел право отдыхать.

Но если Катя не может тянуть всё это... если она заболела...

Он нахмурился.

Нет. Она не больна. Она просто... устала. Наверное.

В ванной он посмотрел на себя в зеркало. Тридцать пять лет. Волосы седеют. Лицо — обычное. Не красавец, но и не урод.

Он подумал об Аллочке.

Аллочка была его любовницей уже два года. Она работала в соседней фирме, они познакомились на деловом обеде. Она была яркой. Красивой. Гламурной. С длинными ногами, большой грудью и громким смехом.

Она не была удобной. Она спорила. Капризничала. Требовала подарков. Но с ней было... весело.

Он встречался с ней раз в неделю. В гостинице. Или у неё дома, когда муж уезжал в командировку.

Катя не знала. И не узнает.

Он не чувствовал вины. Семья — это его крепость. А крепость должна быть надёжной. Катя — надёжная. Она не будет устраивать сцен. Не будет плакать. Не будет спрашивать: «Где ты был?» Она просто примет всё как есть.

А Аллочка... Аллочка — это для удовольствия. Для эстетики. Для того, чтобы чувствовать себя мужчиной.

Он умылся, побрился, оделся. Пошёл будить Алису.

На кухне он поставил чайник. Достал из холодильника яйца. Сделал яичницу.

Посмотрел на спальню. Катя всё ещё спала.

Он нахмурился.

Она должна была встать. Приготовить завтрак. Встретить его.

Но она не встала.

Он подошёл к спальне. Открыл дверь.

— Катя, — сказал он. — Ты встанешь?

Она не ответила.

Он подошёл ближе. Потрогал её за плечо.

— Катя, вставай. Уже семь часов.

Она медленно открыла глаза. Посмотрела на него. Мутным, непонимающим взглядом.

— Что? — прошептала она.

— Вставай. Завтрак.

Она моргнула. Села на кровати. Посмотрела вокруг, словно не понимая, где находится.

— Который час? — спросила она.

— Семь. Ты проспала.

Она посмотрела на него. Долго. Потом медленно встала.

— Прости, — сказала она тихо. — Я... я не услышала будильник.

Он пожал плечами:

— Ладно. Я уже сделал яичницу.

Она кивнула. Пошла в ванную.

Он вернулся на кухню. Сел за стол. Начал есть.

Она вышла из ванной. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Волосы собрала в пучок.

— Прости, — повторила она. — Я... я не знаю, что со мной.

Он посмотрел на неё.

— Ты больна?

— Нет. Просто... устала.

Он кивнул. Допил чай. Встал.

— Ладно. Я поехал. Алиса в школе до двенадцати. Заберёшь?

— Да.

Он надел пиджак. Пошёл к двери.

— Катя, — сказал он, обернувшись. — Ты... ты в порядке?

Она посмотрела на него. Удивлённо. Словно он задал странный вопрос.

— Да, — сказала она. — Всё в порядке.

Он кивнул. Вышел.

В машине он подумал о ней.

О том, что она выглядела... другой. Не больной. А какой-то... отсутствующей. Словно её здесь нет.

Он пожал плечами.

Наверное, правда устала.

Он включил радио. Поехал на работу.

Думал о проекте. О заказчике. О сроках.

Не о Кате.

Офис компании «ПромТехСтрой» занимал три этажа в бизнес-центре класса B. Не самый престижный адрес, но Андрея это устраивало: здесь не было понтов, зато были нормальные люди, которые делали нормальную работу.

Он вошёл в кабинет в половине девяти. Леночка — та самая секретарша, что заходила утром — уже сидела на месте, пила кофе из кружки с надписью «Лучшая секретарша».

— Доброе утро, Андрей Викторович, — сказала она, поднимая глаза.

— Утро, — буркнул он, проходя в кабинет.

Он сел за стол, открыл ноутбук. Проверил почту. Три письма от заказчика. Все с пометкой «срочно».

Он усмехнулся. Срочно. У них всё срочно.

— Леночка, — крикнул он. — Соедини с Петровым.

Через минуту в трубке раздался голос инженера:

— Андрей Викторович, вы хотели меня видеть?

— Петров, я посмотрел твои правки по третьему этапу. Это что такое?

— А что не так? — голос Петрова стал напряжённым.

— Что не так? Ты чертежи делал или в тетрадке рисовал? Размеры не сходятся. Узлы проработаны через задницу. Ты вообще смотрел, что сдаёшь?

— Андрей Викторович, я же вам объяснял, у нас сроки горят, я не успел...

— Сроки, — перебил его Андрей. — Сроки горят у всех. Но другие как-то успевают. Ты мне завтра к обеду принеси нормальные чертежи. Иначе я тебя депремирую. Понял?

— Понял, — тихо сказал Петров.

Андрей положил трубку. Усмехнулся. Петров — хороший инженер, но мягкотелый. Ему нужно иногда показывать, кто здесь главный. Иначе сядет на шею.

Он открыл проект. Начал работать.

В одиннадцать утра позвонила Аллочка.

Он увидел её имя на экране и улыбнулся. Настроение сразу улучшилось.

— Привет, красавица, — сказал он, отвечая на звонок.

— Привет, мой хороший, — голос у неё был томный, с хрипотцой. — Я тут подумала... может, сегодня пообедаем вместе?

Он посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать. До обеда ещё полтора часа.

— Давай, — сказал он. — Где?

— В «Мимино». Я уже столик заказала.

— Хорошо. Буду к часу.

— Жду, — она хихикнула. — Не опаздывай.

Он положил телефон. Посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене. Причесал волосы. Поправил галстук.

Аллочка. Двадцать восемь лет. Замужем за каким-то бизнесменом, который вечно в разъездах. Работает маркетологом в соседней фирме. Яркая. Красивая. С длинными ногами, большой грудью и умением подать себя.

Они познакомились два года назад на деловом обеде. Она сидела напротив него, смеялась громко, рассказывала какие-то анекдоты. Он смотрел на неё и думал: «Вот это женщина». Не то что Катя.

Катя была... ну, Катя была Катей. Тихой. Послушной. Она не смеялась громко. Не рассказывала анекдоты. Она просто была рядом. Как мебель. Как функция.

А Аллочка — она была праздником. Она требовала. Капризничала. Говорила: «Купи мне это. Подари мне то. Отвези меня туда». И он покупал. Дарил. Вёз. Потому что с ней было... интересно.

Он не чувствовал вины.

Семья — это одно. А Аллочка — это другое. Семья — это тыл. Это надёжность. Это когда приходишь домой, а там чисто, поесть, поспать. А Аллочка — это отдушина. Это когда хочется почувствовать себя мужчиной. Не мужем. Не отцом. А мужчиной.

Он встал, надел пиджак. Пошёл к Ленке.

— Леночка, я уеду в час. Если кто-то будет спрашивать — скажи, что на встречу с заказчиком.

— Хорошо, Андрей Викторович, — она кивнула, не поднимая глаз.

Он вышел из кабинета. Прошёл по коридору. Коллеги здоровались, он кивал в ответ. Не останавливался.

«Мимино» — ресторан грузинской кухни в центре. Недорогой, но уютный. Они с Аллочкой часто сюда приходили.

Он вошёл в зал. Увидел её сразу.

Она сидела у окна, в красном платье. Волосы распущены. Макияж яркий. Губы — красные. Она курила тонкую сигарету, смотрела в телефон.

Он подошёл.

— Привет, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку.

— Привет, — она улыбнулась, откладывая телефон. — Ты не опоздал. Молодец.

Он сел напротив. Посмотрел на неё.

Она была красивой. Очень красивой. Не той мягкой, уютной красотой, как Катя. А той — яркой, вызывающей. От неё веяло сексуальностью. Дорогими духами. Уверенностью.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально. Работа.

— Опять работа, — она закатила глаза. — Ты только и делаешь, что работаешь.

— А что ещё делать?

— Жить, — она усмехнулась. — Отдыхать. Наслаждаться жизнью.

Он посмотрел на неё. Она была права. В каком-то смысле. Он действительно слишком много работал. Но кто-то же должен работать. Кто-то же должен приносить деньги.

— Ты заказала? — спросил он.

— Ещё нет. Ждала тебя.

Он подозвал официанта. Заказал хинкали, шашлык, салат. Она — бокал вина.

— Ты же на работе, — сказал он.

— А ты же на обеде, — она подмигнула. — Расслабься.

Он усмехнулся. Расслабиться. Это она умела. С ней он действительно расслаблялся. Забывал про работу. Про Катю. Про Алису. Про всё.

Они ели. Она рассказывала про свою работу. Про коллег. Про какие-то сплетни. Он слушал вполуха. Смотрел на неё. На её губы. На руки. На то, как она откидывает волосы назад.

— Ты меня слушаешь? — спросила она вдруг.

— Да, — он кивнул. — Рассказывай.

— Ты не слушаешь, — она надулась. — Ты всегда не слушаешь.

— Слушаю. Просто думаю о другом.

— О чём?

Он пожал плечами:

— О работе.

— Всегда о работе, — она вздохнула. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что ты меня не любишь.

Он посмотрел на неё. Удивлённо.

— Что?

— Ты меня не любишь, — она повторила. — Ты просто... используешь меня. Для удовольствия.

Он усмехнулся:

— А что ещё нужно?

— Любовь, — она посмотрела на него серьёзно. — Я хочу, чтобы ты меня любил.

Он молчал. Не знал, что сказать.

Любить. Это слово. Он не использовал его. Не по отношению к ней. Он любил... ну, он любил Алису. Может быть, Катю. Но любить — это не про Аллочку.

— Алла, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что я к тебе хорошо отношусь.

— Хорошо отношусь, — она фыркнула. — Это не то же самое.

— А что же?

— Любовь, — она посмотрела на него. — Ты когда-нибудь любил кого-нибудь?

Он задумался.

Любил ли он кого-нибудь?

Катю? Может быть. Когда-то. Когда они только познакомились. Когда она была тихой, скромной девушкой с большими серыми глазами. Когда она слушала его, не перебивая. Когда она соглашалась со всем, что он говорил.

Но потом... потом она стала просто функцией. Просто женой. Просто матерью его ребёнка.

А Аллочку? Может быть. Но любить — это не про неё. Она слишком требовательная. Слишком яркая. Слишком... другая.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может быть. Когда-то.

Она посмотрела на него. Долго. Потом усмехнулась:

— Ладно. Не будем о грустном. Давай закажем десерт.

Он кивнул.

Они вышли из ресторана в половине второго.

Она взяла его под руку. Прижалась.

— Поехали ко мне, — сказала она тихо. — Муж уехал в командировку.

Он посмотрел на неё. Усмехнулся:

— А как же работа?

— Работа подождёт, — она провела пальцем по его щеке. — Ты же говорил, что нужно жить. Наслаждаться жизнью.

Он усмехнулся. Она была права.

— Хорошо, — сказал он. — Поехали.

Они сели в его машину. Он повёз её к ней домой.

Её квартира была в новом доме на окраине. Двухкомнатная. Светлая. С дорогим ремонтом. Не его стиля — слишком много зеркал, слишком много блеска. Но ему нравилось. Здесь он чувствовал себя другим. Не начальником. Не мужем. Не отцом. А просто мужчиной.

Они вошли. Она сразу начала его раздевать. Сняла пиджак. Расстегнула рубашку.

— Ты такой напряжённый, — сказала она, проводя руками по его груди. — Расслабься.

Он расслабился.

Они занялись любовью в спальне. На большой кровати с красным постельным бельём. Она была громкой. Страстной. Требовательной. Она говорила: «Сильнее. Ещё. Да, так». И он делал. Потому что с ней можно было не думать. Можно было просто чувствовать.

После они лежали, курили. Она прижалась к его плечу.

— Ты хороший, — сказала она тихо.

— Спасибо.

— Но ты не мой.

Он усмехнулся:

— А чей?

— Незнаю, — она вздохнула. — Ты ничей. Ты сам по себе.

Он посмотрел на неё. Она была права. Он был сам по себе. У него была семья. Была работа. Была Аллочка. Но он был сам по себе.

— Ты грустный, — сказала она.

— Нет. Просто думаю.

— О чём?

Он пожал плечами:

— Ни о чём.

Она посмотрела на него. Потом встала. Пошла в ванную.

Он остался лежать. Смотрел в потолок.

Думал о Кате.

О том, что она сегодня не встала. Не приготовила завтрак. Не встретила его.

Это было неправильно.

В четыре часа он вернулся в офис.

Леночка посмотрела на него:

— Как встреча?

— Нормально, — он кивнул. — Прошёл в кабинет.

Он сел за стол. Открыл ноутбук. Проверил почту.

Думал о Кате.

О том, что она сегодня не встала.

Это было неправильно.

Но он не собирался ей ничего говорить. Она сама разберётся. Она всегда сама разбирается.

Он открыл проект. Начал работать.

В шесть вечера он собрался домой.

Позвонил Кате.

Она ответила сразу.

— Привет, — сказал он. — Ты как?

— Нормально, — её голос был тихим. — А ты?

— Нормально. Сейчас еду. Ты ужин приготовила?

— Нет, — она помолчала. — Я... я не успела.

Он нахмурился:

— Почему?

— Я... я не знаю. Просто не успела.

— Ладно, — он вздохнул. — Куплю по дороге.

— Хорошо.

— Ты... ты в порядке?

— Да, — она помолчала. — Всё в порядке.

Он положил трубку.

Поехал домой.

Думал о том, что она не приготовила ужин.

Это было неправильно.

Но он не собирался устраивать скандал. Он просто купит еду. Они поедят. Она ляжет спать. Завтра всё будет как обычно.

Он не знал, что завтра ничего не будет как обычно.

Катя.

Она проснулась от того, что Андрей тряс её за плечо.

— Катя, вставай. Уже семь часов.

Она открыла глаза. Мутно посмотрела на него. Он уже оделся. Белая рубашка. Галстук. Пиджак на спинке стула.

Она посмотрела на рубашку. Воротник был немного кривым. Манжет — с морщинкой. Он погладил её сам.

И тут она вспомнила.

Вчера. Машина. Джип на красный свет. Её последняя мысль: «Я виновата, что стою тут». Сон. Маленькая Катя с разбитой кружкой. Вопрос: «Ты правда хочешь так жить дальше?»

Она хотела рассказать ему. Хотела, чтобы он обнял её. Чтобы сказал: «Боже, как ты могла мне не сказать? Я так испугался. Ты мне так важна». Хотела, чтобы он посмотрел на неё с тревогой, с любовью, с заботой.

Но она посмотрела на него.

На его лицо. Нахмуренное. На его глаза. В них не было тревоги. В них был упрёк.

— Ты проспала, — сказал он. — Я уже сделал яичницу.

Она посмотрела на его рубашку. Кривой воротник. Морщинка на манжете. Он потратил время, чтобы погладить её, потому что она не встала.

Слова застряли где-то в горле. Ком. Огромный, давящий ком.

Она опустила глаза. Промолчала. Как всегда.

— Ладно, — он вздохнул. — Я поехал. Алису разбуди, накорми, отведи в школу. К девяти чтобы была.

— Да, — тихо ответила она.

Он вышел. Дверь закрылась.

Она осталась сидеть на кровати. Смотрела в пол.

Почему она не сказала? Почему она снова промолчала?

Она встала. Пошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в небрежный пучок.

Она умылась. Почистила зубы. Алиса уже проснулась, одевалась. Накормила. Завязала бант — «как у принцессы». Отвела в школу. К девяти была на работе.

Офис. Пятый этаж. Бухгалтерия.

Она вошла. Коллеги подняли глаза. Кто-то кивнул. Кто-то отвернулся.

Она села за свой стол. Открыла компьютер.

Через десять минут в дверях появилась Марина Викторовна. Увидела Катю — нахмурилась.

— Катя, ты чего тут делаешь? Тебе же вчера отгул дали.

Катя подняла глаза. Посмотрела на неё.

— Я... я решила выйти.

— Решила, — фыркнула Марина Викторовна. — А отгул зачем брала? Ты же вчера позвонила, сказала, что тебя машина чуть не сбила. Я тебе поверила. Дала отгул. А ты что? Решила поспать подольше, а потом прийти?

Катя опустила глаза.

— Нет, я... я просто...

— Просто, — перебила начальница. — Катя, ты же понимаешь, у нас квартал закрывается. Отчёты сами себя не сдадут. Ты единственная, кто знает всю базу.

Катя молчала. Она не знала, что сказать. Она действительно вчера позвонила. Рассказала про машину. Марина Викторовна испугалась, дала отгул. А сегодня — упрекает этим же отгулом.

«Как всегда», — подумала Катя. «Как всегда».

Она работала механически. Руки сами набирали цифры. Мозг был где-то далеко.

Она отправила отчет и пошла к Марине Викторовне.

— Марина Викторовна, я... я хотела поговорить. Можно?

— Говори.

Катя села на стул напротив. Сжала руки в кулаки.

— Марина Викторовна, я... я хочу взять отпуск. Я не была в отпуске два года.

Марина Викторовна посмотрела на неё. Удивлённо. Потом усмехнулась.

— Отпуск? Катя, тебе же вчера отгул дали. Ты и так его не отработала. Кто будет делать работу?

— Я... я могу сделать всё сегодня. А потом...

— Катя, — перебила её начальница. — Ты понимаешь, что у нас квартал закрывается? Что отчёты сами себя не сдадут? Что ты единственная, кто знает всю базу?

Катя посмотрела на неё. На её лицо. На то, как она морщится, когда Катя просит отпуск.

И вдруг она вспомнила.

Каплю на окне. Ту самую, которую она остановила. Ту самую, которая замерла в воздухе по её мысленному приказу.

Она подумала: «Вот бы взять паузу. Вот бы придумать, что сказать».

И время остановилось.

Буквально.

Марина Викторовна замерла. Её лицо застыло в гримасе недовольства. Рука с чашкой кофе повисла в воздухе. Часы на стене — секундная стрелка замерла на двенадцати.

Катя моргнула. Посмотрела вокруг.

Всё замерло. Коллеги за компьютерами — застыли. Принтер — перестал жужжать. Даже воздух стал густым, вязким, как кисель.

Она посмотрела на Марину Викторовну. На её застывшее лицо.

«А если бы можно было отмотать время назад», — подумала Катя. «Если бы можно было сказать по-другому. Я бы потребовала отпуск. Я бы сказала: "Марина Викторовна, я имею право на отпуск. Я не была в нём два года. Я прошу его сейчас"».

Она прокрутила в голове возможный диалог. В той тишине, которая оказалась вокруг неё.

Но время вдруг рвануло вперёд.

— Катя! — голос Марины Викторовны стал громче. — Ты меня слышишь? Кто будет делать работу?

Катя вздрогнула. Посмотрела на неё.

Начальница повышала голос. Её лицо краснело. Она говорила: «Ты понимаешь, что...»

И Катя вспомнила.

Маму.

Ту самую, которая кричала: «Ты опять всё испортила! Ну что за руки у тебя, Катя? Косорукая! Рукожопая!»

Слёзы хлынули сами собой. Она не могла их остановить. Они текли по щекам, капали на колени.

Марина Викторовна замолчала. Посмотрела на неё. Опешила.

— Катя... ты... ты плачешь?

Катя кивнула. Не могла говорить.

Марина Викторовна растерялась. Катя так себя никогда не вела. Она всегда была тихой. Послушной. Удобной. А тут — слёзы.

— Катя, ты... ты в порядке? Может, тебе к врачу? Может, ты на грани?

Катя кивнула.

— Это... это из-за машины, — прошептала она. — Я вчера... я правда... я еле жива осталась.

Марина Викторовна побледнела.

— Боже. Катя, я не знала, что так серьёзно. Я... ладно. Бери отпуск. Месяц. Но сегодня ты всё сделаешь. Хорошо?

Катя кивнула. Встала. Вышла из кабинета.

Ей дали отпуск. Месяц. Хотя по закону положено больше. Но она не стала спорить. Она просто вернулась за стол.