Время быть собой

Елена Лапина

Время быть собой

Пролог

Было холодно и сыро. Дождь моросил, превращая воздух в липкую, серую пелену. Катя шла от школы домой, и ей было все равно — ни холода, ни сырости она не чувствовала. Она давно перестала ощущать себя частью этого мира. Все вокруг казалось нарисованным, плоским, лишенным красок и звуков. Как в вакууме.

Звуки были вязкими, приглушенными, словно до нее доносились через толщу воды. Шаги по асфальту — шлеп, шлеп — казались замедленными, с задержкой. Она видела, как капля срывается с козырька остановки, но звук ее падения приходил с опозданием. Воздух был густым, его трудно было вдыхать. Каждое движение требовало усилия, словно она шла сквозь кисель.

Она не чувствовала усталости. Усталость — это когда тело болит, когда мышцы ноют, когда глаза слипаются. А она была просто пустой. Оболочкой, которая движется по инерции. Мозг работал, но как-то отдельно, на автопилоте. Руки, ноги, туловище — все это просто тащило ее вперед, к дому, за забытой папкой.

В голове, как заезженная пластинка, крутился список того, что она сделала за последние сутки. И того, что не успела.

Первое. Вчера она пропустила линейку в школе Алисы. Первое сентября. Марина Викторовна, заведующая бухгалтерией, пожала плечами и сказала: «Катенька, ну ты же понимаешь — квартальный отчет сам себя не сдаст. Остальные написали заявления на отгул первыми, а ты не успела. Да и не все же ушли, не у всех дети в первый класс идут. Просто тебя заменить некем, ты же единственная, кто знает всю базу». Катя кивнула. Что она могла сказать? Что у нее дочь впервые идет в школу? Что она обещала Алисе быть рядом? Марина Викторовна только фыркнула бы: «Ну так надо было раньше думать, а не в последний момент». Алиса в тот день шла в школу с папой. Андрей потом рассказывал, что дочка все время оглядывалась, искала маму глазами.

Второе. Андрей был недоволен. Весь вечер он ходил по квартире, хлопал дверцами шкафов, вздыхал громко и демонстративно. «Ты не могла отказать? — бросил он ей, когда она в десятый раз извинялась. — Не могла сказать, что у тебя ребенок? Нет, тебе же неудобно, тебе же все должны быть довольны. А мне теперь на этой линейке, стоять два часа, выслушивать эти речи. Ты хоть представляешь, как это унизительно — стоять там одному, пока все мамы с детьми?» Катя молчала. Она знала, что виновата. Она всегда была виновата. Она не умела отказывать. Она не умела защищать свои границы. Она просто растворялась, чтобы другим было удобно.

Третье. Сегодня утром она разбудила Алису в полседьмого. Завтракала с ней на скорую руку, завязывала белый бант, который дочь так просила надеть именно сегодня — «как у принцессы». Потом отвела ее до школы, торопилась, потому что к девяти нужно быть на работе. На прощание Алиса обняла ее и тихо сказала: «Мам, ты сегодня меня заберешь?» Катя пообещала, что постарается. И тут же почувствовала, как в кармане пальто вибрирует телефон. Марина Викторовна: «Катенька, забыла сказать — исходники по зарплатной ведомости за август остались у тебя дома. Привези к девяти, пожалуйста. Иначе мы не успеем сдать отчетность».

Четвертое. Она проводила дочь до ворот школы, поцеловала в макушку, развернулась — и пошла обратно. Домой. За исходниками.

А ночью она почти не спала. Совсем. В три часа она только упала в кровать, потому что успела сделать все, что было нужно. Постирала. Налепила сырников — штук пятьдесят, чтобы заморозить и потом просто разогревать по утрам. Переделала отчет, который Марина Викторовна «случайно» скинула ей вчера в девять вечера, и отправила по почте. В шесть утра уже встала, чтобы приготовить Андрею завтрак и отгладить свежую рубашку.

Она валилась без сил. Но никто этого не замечал. Никто не спрашивал: «Катя, ты как? Ты спишь? Ты ешь?» Она была удобной. Она была функцией. Тенью, которая исправно закрывала все дыры.

Она свернула в квартал к своему дому. Мысли путались. Нужно было найти папку с исходниками, потом забежать в офис, потом...

Светофор на пешеходном переходе мигнул зеленым. Катя шагнула на зебру.

Она не услышала визга тормозов. Точнее, звук был, но он дошел до сознания уже потом, когда перед лицом вспыхнул ослепительно-белый свет фар.

Машина летела на красный, срезая поворот на скользкой дороге. Катя видела, как несется на нее массивный черный бампер. И в этот момент произошло нечто странное.

Она не испугалась. Она не метнулась в сторону. Ее первой, парадоксальной мыслью было: «Ой, я ему мешаю. Нужно было подождать. Я виновата, что стою тут».

Она замерла, вжав голову в плечи, инстинктивно сжимаясь, становясь меньше, чтобы не занимать собой чужое пространство.

И тогда мир дрогнул.

Буквально на долю секунды. Катя увидела, как капля дождя, срывающаяся с козырька остановки, повисла в воздухе. Как свет от фар превратился в твердые, осязаемые лучи, в которых застыли пылинки. Как лицо водителя за лобовым стеклом, искаженное криком, превратилось в неподвижную маску.

Тишина. Абсолютная, звенящая, ватная тишина.

А потом реальность рванула вперед. Визг резкий, запах паленой резины, окрик:

— Ты чего, дура, стоишь?! Глаза разуй!

Машина пронеслась в сантиметрах от ее юбки, окатив ледяной водой из лужи. Катя стояла на месте, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе кадыка.

— Извините... — прошептала она в пустоту, машинально одергивая мокрую юбку. — Я виновата.

Она дошла до подъезда только благодаря мышечной памяти. Поднимаясь на лифте, она смотрела на свое отражение в тусклом зеркале. Тридцать два года. Тусклые русые волосы, собранные в небрежный пучок. Серые глаза, в которых не было ни искры света. Бледная кожа. Она выглядела так, словно ее стирали слишком много раз, и теперь она была просто серой тряпкой. Тень самой себя.

Открыв дверь квартиры, она столкнулась с тишиной. Алиса в школе — первый урок, знакомство с учительницей. Андрей на работе. Дом был пуст.

Катя прошла в спальню. Папка с исходниками лежала на тумбочке, где она ее оставила вчера вечером. Катя взяла ее в руки. И вдруг ее пальцы разжались. Папка упала на пол, листы рассыпались.

Это было глупо. Это была всего лишь папка. Но что-то внутри Кати сломалось.

Она медленно опустилась на холодный паркет, подтянула колени к груди и заплакала. Сначала тихо, всхлипывая, стараясь не разбудить тишину пустой квартиры. А потом рыдания стали рваться из горла, болезненные, уродливые, глубокие. Она плакала над рассыпанными листами. Над мокрыми туфлями. Над тем, что сегодня чуть не умерла, и ее последней мыслью было извинение перед тем, кто ее чуть не убил. Над тем, что пропустила первый день школы дочери ради проклятого отчета. Над тем, что Алиса вчера искала ее глазами, а она даже не спросила, как прошел первый день.

Она плакала час. Слез было так много, что казалось, будто она отдает воду, которую копила в себе годами. Каждое воспоминание, каждый раз, когда она проглатывала обиду, каждый раз, когда она говорила «да», хотя все внутри кричало «нет», выходил наружу вместе с этими слезами.

Когда слезы кончились, осталась только звенящая пустота и тяжелая, свинцовая усталость. Катя переползла на кровать, даже не переодевшись, и закрыла глаза. Сон накрыл ее мгновенно, как черное, тяжелое одеяло.

Она стояла в коридоре.

Этот запах... Смесь пыли, старых обоев и резких духов. Квартира ее детства. Прихожая.

Катя понимала, что это сон, но чувства были слишком реальными. Холодный сквозняк из окна, шершавые обои под пальцами.

Из кухни доносился голос.

— Ты опять все испортила! Я же говорила, говорила тебе! Ну что за руки у тебя, Катя? Косорукая! Рукожопая!

Голос матери. Резкий, пилящий, не терпящий возражений. От этого голоса у взрослой Кати, стоящей в коридоре, привычно сжалось все внутри. Старый, хорошо знакомый страх. Желание сжаться, стать невидимой, провалиться сквозь пол.

На кухне, у раковины, стояла маленькая девочка лет семи. В полосатой пижаме, с мокрыми от слез щеками. У ее ног лежали осколки разбитой кружки. А над ней возвышалась мать — высокая, строгая, с недовольно сжатыми губами. Мать работала учительницей математики в школе, и даже дома, в собственной кухне, она сохраняла ту же интонацию, с какой разбирала ошибки нерадивых учеников.

— Извини, мамочка... — тихо, всхлипывая, произнесла маленькая Катя. — Я больше не буду.

— Не будешь! — фыркнула мать. — Ты вся в отца. Такая же бесполезная. Ничего не можешь, ничего не умеешь. Только разбиваешь да портишь. Посмотри на себя, ревешь как маленькая. Руки из жопы растут, даже кружку нормально удержать не можешь!

Маленькая Катя опустила голову. Ее плечи дрогнули. Она уже собиралась убежать, спрятаться под одеяло, чтобы никто ее не видел. Это была ее обычная стратегия. Исчезнуть. Быть удобной. Не отсвечивать.

Но тут маленькая девочка медленно подняла голову.

Она посмотрела не на мать. Она посмотрела прямо сквозь годы, сквозь слои времени, прямо в глаза взрослой Кате, которая стояла в дверном проеме.

И Катя с ужасом и изумлением поняла, что глаза у маленькой девочки были не детскими. В них была вся ее боль, все ее подавленные крики, все ее невысказанные «нет». Это был взгляд ее собственной, плачущей души.

Маленькая девочка смотрела на нее, и ее губы дрогнули.

— Ты правда хочешь так жить дальше? — спросила она.

Голос был тихим, но он прозвучал как раскат грома.

Мать продолжала что-то говорить, ее рот открывался и закрывался, но звука не было.

Катя моргнула.

Мать замерла.

Катя посмотрела на настенные часы. Секундная стрелка стояла на цифре «12». Она не двигалась.

Катя посмотрела на воду, капающую из крана. Капля повисла в воздухе, сверкая, как бриллиант, и не падала.

Пылинки в луче света из окна застыли, словно вмороженные в янтарь.

Время остановилось.

Маленькая девочка продолжала смотреть на нее. В ее взгляде не было мольбы. Был только вопрос, на который у Кати больше не было права врать.

Ты правда хочешь так жить дальше?

Катя стояла в застывшем мире своего детства. Мир, где она всегда была виновата. Мир, где она всегда уступала. Мир, где ее отец не выдержал характера матери и ушел, оставив Катю наедине с ее бесконечными «извините». Мир, который теперь дал трещину.

Она медленно выдохнула. Воздух в ее легких был холодным и чистым.

— Нет, — прошептала Катя. И в этот раз ее голос не дрогнул. — Я больше не хочу.

Катя открыла глаза.

В комнате было серо. За окном все еще моросил дождь, размывая контуры деревьев в бледные пятна. На прикроватном столике тускло светились цифры электронного часов: 10:30.

Она моргнула, не понимая, где находится. Тело было тяжелым, ватным, голова гудела. Она проспала. Она проспала работу. К девяти нужно было быть в офисе, а на часах уже половина одиннадцатого.

Сердце кольнуло привычным страхом. Марина Викторовна. Она наверняка уже звонит. Она наверняка уже...

И тут телефон зазвонил.

Катя посмотрела на экран. «Марина Викторовна». Картинка звонка пульсировала, вибрируя на тумбочке. Еще минуту назад этот звонок вверг бы ее в панику. Она бы вскочила, забормотала извинения, пообещала быть через двадцать минут, побежала бы, не умываясь, в мокрых туфлях, через весь город.

Но сейчас... Сейчас она смотрела на экран и чувствовала странное онемение. Будто между ней и телефоном была толща стекла.

Она протянула руку. Взяла трубку. Поднесла к уху.

— Катя! Ты где?! — голос начальницы был резким, недовольным, с теми самыми нотками, от которых у Кати всегда сжималось все внутри. — Ты в курсе, что уже половина одиннадцатого? У нас сдача отчетности, а ты...

— Меня сегодня чуть не сбила машина, — сказала Катя.

Она говорила тихо. Ровно. Без дрожи в голосе. Без привычной заискивающей интонации. Просто констатировала факт.

На том конце провода повисла тишина.

— Что? — голос Марины Викторовны потерял свою начальственную жесткость. — Что значит «чуть не сбила»?

— Я шла от школы домой. Забыла папку с исходниками. Не спала всю ночь, делала ваш квартальный отчет. На переходе на меня летел джип на красный свет. Я стояла на зебре. Он чуть меня не сбил.

Катя говорила и слушала свой голос со стороны. Он был чужим. В нем не было страха. Не было вины. Не было привычного желания сгладить, оправдаться, извиниться за то, что она осмелилась иметь проблемы.

— Катенька... — начала было начальница, и в ее голосе уже прорезалась та самая фальшивая мягкость, которой она пользовалась, когда нужно было замять неловкость. — Я не знала... Ты же не сказала...

— Я не сказала, потому что вы мне не дали выбора, — перебила ее Катя. — Вы сказали, что другие написали заявления первыми. Что меня заменить некем. Что отчет сам себя не сдаст. Я не спала ночь. Я еле стою на ногах. И сегодня я не приду.

Она снова замолчала, прислушиваясь к тишине на другом конце.

— Катя, ты... ты в порядке? — голос Марины Викторовны был растерянным. Такого Катя от нее не слышала никогда. — Может, скорую? Может, тебе домой кого-нибудь прислать?

— Мне нужен отгул, — сказала Катя. — Сегодня я не выйду. Завтра — тоже. Мне нужно прийти в себя.

— Хорошо, — поспешно ответила начальница. — Конечно, хорошо. Отдыхай. Отгул я оформлю. Тебе... тебе может правда лучше к врачу?

— Нет. Мне просто нужно поспать.

— Хорошо. Выздоравливай, Катенька.

Катя отключила звонок. Положила телефон на тумбочку.

Она лежала на спине и смотрела в потолок. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Руки слегка дрожали. Но внутри... Внутри было что-то новое. Хрупкое, незнакомое, похожее на тонкую льдинку, которая только что образовалась на поверхности воды.

Она только что сказала «нет».

Она только что не извинилась.

Она только что не бросилась спасать ситуацию, не побежала в офис, не стала доказывать, что она хорошая, ответственная, удобная.

Она просто сказала правду. И мир не рухнул. Небо не обрушилось. Марина Викторовна не уволила ее по телефону. Она... испугалась. Опешила. Дала отгул.

Катя медленно села на кровати. Она посмотрела на свои руки. Они были теми же, но она чувствовала в них странную, незнакомую силу. Легкое покалывание в кончиках пальцев.

Она вспомнила сон.

Маленькую девочку у раковины. Разбитую кружку. Мать, которая называла ее рукожопой. И этот взгляд — ее собственный взгляд из детства, направленный сквозь годы прямо в глаза взрослой Кате.

Ты правда хочешь так жить дальше?

И тот странный момент во сне, когда время остановилось. Когда капля воды повисла в воздухе. Когда секундная стрелка замерла на цифре «двенадцать».

Это был сон. Просто сон. Усталость, стресс, недосып. Мозг играл с ней странные игры.

Но...

Катя посмотрела на окно. По стеклу стекали дождевые капли. Она смотрела на одну из них — крупную, дрожащую, готовую сорваться вниз.

И вдруг она почувствовала это. То самое покалывание в кончиках пальцев. Странное, тянущее ощущение где-то в районе солнечного сплетения. Будто внутри нее есть какой-то невидимый рычаг, к которому она еще не научилась прикасаться.

Остановись, — мысленно сказала она.

Капля замерла.

Катя не дышала. Она смотрела на крошечную, неподвижную сферу воды, застывшую на стекле в полуметре от ее лица. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сотрясало ребра.

Это не был сон. Это не была галлюцинация.

Она моргнула. Капля сорвалась вниз, оставив на стекле тонкий след.

Катя зажмурилась, потом снова открыла глаза. Страх, который должен был накрыть ее, не пришел. Вместо него пришла кристальная, холодная ясность.

Она достигла дна. Точки, ниже которой упасть было невозможно. И именно от этой точки она теперь могла оттолкнуться.

Ей нужно было научиться жить. По-настоящему. Не для матери. Не для начальницы. Не для мужа. Для себя.

И если для этого ей придется сломать саму ткань времени, переписать свои реакции, заново выстроить границы своей личности... Что ж.

Катя взяла телефон. Открыла мессенджер. Набрала Андрею короткое сообщение:

«Забери Алису после школы».

Она смотрела на эти четыре слова. В них не было извинений. Не было объяснений. Не было «прости, пожалуйста», «я виновата», «у меня не получилось», «я постараюсь завтра». Просто факт. Просто просьба, которую муж, как отец, должен выполнить без дополнительных драм.

Она нажала «отправить».

Потом зашла в настройки и отключила телефон. Экран погас. Тишина в комнате стала еще глубже.

Катя легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сон пришел мгновенно — тяжелый, глубокий, без сновидений.

Глава 1. Пробуждение

Телефон вибрировал в кармане пиджака, но Андрей не сразу обратил на это внимание. Он стоял у окна своего кабинета на двенадцатом этаже, смотрел на серое сентябрьское небо и думал о том, как бы ускорить сдачу проекта. Заказчик торопил, сроки горели, а его бригада — три инженера-проектировщика — работала медленно, словно каждый гвоздь забивали с особой тщательностью.

Он достал телефон. Экран светился сообщением от Кати.

«Забери Алису после школы».

Четыре слова. Без объяснений. Без извинений. Без «прости, пожалуйста» или «у меня не получилось». Просто факт. Просто просьба.

Андрей нахмурился. Это было не похоже на Катю. Катя всегда объяснялась. Катя всегда извинялась. Катя всегда писала длинные сообщения с кучей смайликов и вопросительных знаков: «Андрюш, прости, пожалуйста, я совсем забыла предупредить, у меня тут завал на работе, не сможешь ли ты забрать Алису? Я бы сама, но никак не получается, извини-извини-извини».

А тут — четыре слова. Сухих. Коротких. Как приказ.

Он набрал её номер.

«Абонент недоступен».

Андрей вздохнул. Наверное, телефон разрядился. Как всегда. Он же ей сто раз говорил: «Катя, заряжай телефон. Ты же мать, ты должна быть на связи». Но она вечно забывала. Вечно. То зарядку дома оставит, то забыла поставить на ночь.

Он посмотрел на часы. Два часа дня. Алиса сегодня в школе до четырех школы, у них какой то праздник, ещё полтора часа. Успеет.

— Андрей Викторович, — в дверь постучала секретарша Леночка. — Заказчик звонит, спрашивает, когда будут правки по третьему этапу.

— Скажи, что к пяти часам отправлю, — бросил он, не оборачиваясь.

Леночка замялась:

— Они говорят, что им нужно сегодня до обеда.

Андрей медленно повернулся. Посмотрел на неё, она опустила глаза.

— Скажи им, что к пяти часам. И точка.

Она кивнула и выскользнула из кабинета.

Андрей вернулся к окну. Заказчик. Правки. Сроки. Всё это было важно. Но сейчас, в эту минуту, он думал не о проекте. Он думал о Кате.

О том, что она написала ему так коротко. Так сухо. Так... не по-катиному.

Он вспомнил, как они познакомились.

Это было восемь лет назад. Ему было двадцать семь, ей — двадцать четыре. Он пришёл к другу на день рождения, а там — она. Тихая. Скромная. С длинными русыми волосами и большими серыми глазами. Она сидела в углу, не привлекала к себе внимания, но он сразу её заметил.

Она была красивой. Не той яркой, вызывающей красотой, от которой перехватывает дыхание. А той — мягкой, тёплой, уютной. Как старый свитер, который хочется надевать снова и снова.

Он сам подошел и заговорил. Она слушала его внимательно, кивала, улыбалась. Не перебивала. Не спорила. Не пыталась перетянуть внимание на себя. Она была идеальной слушательницей.

А потом он познакомился с её матерью.

И всё изменилось.

Марина Викторовна — высокая, строгая, с резкими чертами лица и ещё более резким голосом — посмотрела на него так, словно он был нерадивым учеником, который не выучил урок.

— Вы инженер? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Да, — ответил он.

— Хорошая профессия. Но денег много не приносит.

Он пожал плечами:

— Достаточно, чтобы жить.

— Жить, — фыркнула она. — Жить нужно с размахом. А не перебиваться с хлеба на квас.

Катя стояла рядом, опустив глаза. Молчала. Не защищала его. Не говорила: «Мама, не надо». Просто стояла и смотрела в пол.

Ему это не понравилось.

Но он не отступил. Он любил Катю. Или думал, что любит. Она была тихой, послушной, удобной. Она никогда не спорила. Всегда соглашалась. Всегда понимала.

Но её мать...

Он долго не решался сделать предложение. Боялся. Боялся, что тёща будет лезть в их жизнь. Боялся, что она будет командовать. Боялся, что Катя не сможет ей противостоять.

И тогда его мама — его собственная мать, Валентина Петровна — сказала ему ту фразу, которая всё изменила.

— Андрюша, — говорила она, разливая чай на кухне его родной квартиры. — Ты что, не видишь? Катя для семьи — находка. Тихая, послушная, хозяйственная. А мать... мать мы от неё отодвинем. Выстроим барьер. И всё будет хорошо.

— Какой барьер? — спросил он.

— Простой. Ты скажешь Кате: к матери ездишь раз в месяц на два часа. И всё. Мать к вам в дом — нет. Без объяснений. Катя не будет спорить. Она не умеет спорить.

Он посмотрел на мать. Валентина Петровна была женщиной сильной, не властной. Она всю жизнь тянула на себе всё: и работу, и дом, и мужа, который предпочитал проводить время с друзьями, а не с семьёй. Она научила сына одному: в семье должен быть порядок. А порядок — это когда мужчина решает, а женщина подчиняется.

— Ты думаешь, она согласится? — спросил он.

— Согласится, — усмехнулась мать. — Она вообще на всё согласится. Ты же видел, какая она.

Он сделал предложение через месяц. Катя плакала от счастья. Говорила: «Я так долго ждала. Я думала, ты никогда не предложишь».

Он не знал, что она ждала не его. Она ждала, когда кто-нибудь заберёт её от матери. Когда кто-нибудь скажет: «Теперь я буду решать. Теперь ты в безопасности».

Первые годы всё было замечательно.

Квартира ему досталась от бабушки — хорошая трешка в центре. Старая, правда, с облезлыми обоями и скрипучими полами, но место — золото. Они взяли кредит на ремонт. Катя не возражала. Она вообще никогда не возражала.

Он сам выбрал обои. Сам выбрал мебель. Сам решил, что кухня будет синяя, а спальня — бежевая. Катя кивала: «Как ты скажешь. Тебе виднее».

Он установил правила.

Первое: он работает. Он добытчик. Он приносит деньги. Значит, он имеет право отдыхать после работы.

Второе: дома должно быть чисто. Сведущая белоснежная рубашка отглажена к утру. Завтрак свежий каждый день. Обед — тоже. Ужин — по расписанию.

Третье: ребёнок не мешает ему отдыхать. Ребенок не должен плакать, когда он приходит с работы. Ребенок не должен бегать по квартире, когда он смотрит футбол. Ребенок должен играть тихо, в своей комнате.

Четвёртое: тёща. Раз в месяц. На два часа. Без ночёвок. Без звонков. Без советов.

Катя подчинилась.

Конечно, тёща пыталась влесть. Марина Викторовна звонила каждый день, спрашивала: «Как ты? Что ты ешь? Почему не звонишь?» Катя робко отвечала: «Мама, Андрей сказал, что мы будем звонить раз в месяц». Марина Викторовна возмущалась: «Что значит — сказал? Ты что, не можешь сама решать?» Катя молчала.

И тогда он взял телефон из её рук, набрал номер тёщи и сказал:

— Марина Викторовна, я уже объяснял. Катя будет звонить вам раз в месяц. И вы к нам в дом не приезжаете. Без объяснений.

Он положил трубку. Посмотрел на Катю. Она стояла, опустив глаза, и молчала.

— Ты поняла? — спросил он.

— Да, — тихо ответила она.

И всё. Никаких споров. Никаких слёзов. Никаких «но мама же...». Просто подчинение.

Он тогда подумал: «Как хорошо. Мама была права. Она для семьи — находка».

Но потом начались проблемы.

Не с Катей. С другими.

Сначала — начальница. Марина Викторовна (тёзка, но не родственница) начала звонить Кате по вечерам, в выходные, по праздникам. «Катенька, ты же у нас такая ответственная, никто лучше тебя не разберётся». Катя бралась за работу. Сидела до ночи. Пропускала завтраки. Забывала погладить рубашку.

Он сказал ей: «Катя, если хочешь работать — работай. Но дома должно быть всё как надо. Рубашка, завтрак, ужин. Ребёнок не должен страдать».

Она кивнула: «Хорошо».

И начала вставать в пять утра, чтобы успеть всё.

Потом — коллега. Какая-то Карина из того же офиса начала скидывать на Катю свою работу. «Катенька, ты же так быстро делаешь, помоги, пожалуйста». Катя помогала. Делала чужую работу. Приходила домой ещё позже.