Флэпперы и философы

Они поднялись на вершину холма, где их встретила высокая округлая надгробная плита, испещренная темными пятнами сырости и наполовину заросшая плющом.

— «Марджери Ли», — прочла она. — «1844–1873». Какая она была милая, правда? Умерла в двадцать девять лет. Дорогая Марджери Ли, — тихо добавила она. — Ты видишь ее, Гарри?

— Да, Салли Кэрол.

Он почувствовал, как маленькая ладошка скользнула в его руку.

— Она наверняка была брюнеткой, вплетала в волосы ленту и носила пышные кринолины цвета вечерней лазури или увядшей розы.

— Наверное.

— Ах, какая она была прелестная, Гарри! Из тех девушек, что рождены встречать гостей на широком крыльце с белыми колоннами. Думаю, многие мужчины уходили на войну, мечтая вернуться к ней; но, может, ни один так и не вернулся.

Он наклонился к камню, высматривая упоминание о замужестве:

— Здесь ничего не сказано.

— Ну конечно. Разве может быть что-то прекраснее, чем просто «Марджери Ли» и эти две даты?

Она прижалась к нему, и к его горлу подкатил внезапный комок, когда золотистые волосы девушки коснулись его щеки.

— Ты понимаешь, какой она была, Гарри?

— Понимаю, — мягко согласился он. — Я вижу ее твоими чудесными глазами. Ты сейчас так прекрасна, что и она не могла быть иной.

Они стояли молча, тесно прижавшись друг к другу, и он чувствовал, как слегка вздрагивают ее плечи. Легкий ветерок взбежал на холм и шевельнул поля ее мягкой шляпы.

— Пойдем туда, вниз!

Она указала на плоскую низину по другую сторону холма, где на зеленом дерне ровными, бесконечными рядами белела тысяча сероватых крестов, напоминавших сложенное в пирамиды оружие батальона.

— Здесь лежат солдаты Конфедерации, — просто сказала Салли Кэрол.

Они медленно шли вдоль рядов, читая надписи: везде только имя и дата, порой совершенно стершиеся от времени.

— Последний ряд самый печальный — вон там, видишь? На каждом кресте только дата и слово «Неизвестный».

Она взглянула на него; глаза ее были полны слез.

— Я не смогу объяснить, насколько все это для меня живо, дорогой… если ты сам не чувствуешь.

— То, как ты это чувствуешь, кажется мне прекрасным.

— Нет-нет, дело не во мне, дело в них — в том ушедшем времени, которое я стараюсь сохранить в себе. Это были простые люди, безвестные, иначе на крестах были бы имена; но они погибли за самое прекрасное, что только было на свете, — за павший Юг. Понимаешь, — продолжала она сдавленным голосом, смахивая слезы, — у каждого есть мечты, которые он связывает с чем-то дорогим, и я выросла с этой мечтой. Это было так легко: ведь все уже умерло, и меня не ждали никакие разочарования. Я старалась хоть отчасти жить по тем старинным законам чести и благородства — от них ведь остались лишь крупицы, точно лепестки роз в увядающем саду: странная учтивость и рыцарство наших мальчиков, да рассказы старого ветерана Конфедерации, жившего по соседству, да воспоминания старых темнокожих слуг. Ох, Гарри, там было нечто великое, правда было! Я не сумею тебе объяснить, но оно существовало!

— Я понимаю, — снова тихо заверил он.

Салли Кэрол улыбнулась и отерла слезы уголком платка, торчавшим из его нагрудного кармана.

— На тебя это не нагоняет тоску, любимый? Даже когда я плачу здесь, я счастлива, я черпаю в этом какую-то внутреннюю силу.

Взявшись за руки, они медленно побрели прочь. Найдя мягкую траву, она потянула его за собой, и они сели, прислонившись спинами к остаткам полуразрушенной каменной ограды.

— Хоть бы эти три старухи убрались наконец, — проворчал он. — Я хочу поцеловать тебя, Салли Кэрол.

— Я тоже хочу.

Они с нетерпением дождались, пока три сгорбленные фигуры скроются из виду, и тогда она поцеловала его так, что небо словно растворилось, а все ее печали и улыбки растаяли в упоении бесконечных секунд.

Позже они не спеша возвращались в город, пока сумерки играли на перекрестках в сонливые черно-белые шашки с уходящим днем.

— Ты приедешь в середине января, — говорил он, — и останешься как минимум на месяц. Будет здорово. У нас как раз откроется зимний карнавал, а если ты толком не видела снега, это покажется тебе настоящей сказкой. Будем кататься на коньках, на лыжах, на тобогганах, на санях, устроим факельные шествия на снегоступах! Такого карнавала у нас не было уже много лет, так что зрелище будет потрясающее.

— Я не замерзну, Гарри? — вдруг спросила она.

— Конечно нет! Разве что нос прихватит, но пронизывающего холода не будет. У нас мороз сухой и крепкий, понимаешь?

— Наверное, я дитя лета. Я терпеть не могу холод — во всяком случае, тот, какой мне доводилось видеть.

Она замолчала, и с минуту они шли без слов.

— Салли Кэрол, — очень медленно произнес он, — что ты скажешь насчет… марта?

— Я скажу, что люблю тебя.

— Значит, в марте?

— В марте, Гарри.

III

В пульмановском вагоне всю ночь стоял лютый холод. Она позвонила проводнику, прося второе одеяло, но когда выяснилось, что лишних нет, попыталась забиться в самый угол полки и, подоткнув постель, урвать хоть пару часов сна: утром ей хотелось выглядеть наилучшим образом.

Она встала в шесть и, поеживаясь, натянула одежду, после чего, спотыкаясь, побрела в вагон-ресторан выпить чашку кофе. Снег намело в тамбуры, и ступени покрылись скользкой ледяной коркой. В этом холоде было нечто манящее — он проникал повсюду. Изо рта вырывался густой пар, и она принялась с детским восторгом выдувать его в воздух. Усевшись за столик, она смотрела в окно на белые холмы, долины и редкие сосны, чьи ветви напоминали зеленые блюда, нагруженные сугробами для морозного пира. Иногда мимо проносилась одинокая ферма — неказистая, унылая и потерянная среди белой пустыни; и всякий раз Салли Кэрол обдавало волной зябкой жалости к душам, запертым там в ожидании весны.

Выйдя из вагона-ресторана и покачиваясь на пути в свое купе, она ощутила внезапный прилив сил и подумала: уж не тот ли это бодрящий воздух, о котором толковал Гарри? Это был Север, Север — отныне ее земля!

Вейте, ветры, дуйте вдаль! Я уеду, мне не жаль!

— победоносно напевала она про себя.

— Что прикажете, мэм? — вежливо осведомился проводник.

— Я сказала: почистите мне пальто.

Длинные провода на столбах раздвоились, рядом с поездом легли еще две колеи — три, четыре; замелькали крытые снегом крыши, показался трамвай с заиндевевшими окнами, улицы — еще улицы — и вот он, город.

На морозном перроне она на миг растерянно замерла, пока не увидела трех закутанных в меха людей, спешащих к ней.

— Вот она!

— Салли Кэрол!

Салли Кэрол выронила чемодан:

— Привет!

Смутно знакомое, ледяное лицо прижалось к ее щеке, и в следующий миг она оказалась в окружении лиц, шумно выдыхавших клубы густого пара; начались рукопожатия. Тут был Гордон — невысокий, суетливый мужчина лет тридцати, казавшийся любительской, поношенной копией Гарри, — и его жена Майра, вялая дама с льняными волосами, выбивавшимися из-под меховой автомобильной шапочки. Салли Кэрол тут же мысленно окрестила ее скандинавкой. Веселый шофер подхватил ее багаж, и среди града обрывочных фраз, восклицаний и дежурных вялых «милочка» со стороны Майры они вышли с вокзала.

Затем они уже неслись в закрытом автомобиле по заснеженным улицам, где десятки мальчишек цепляли санки к фургонам зеленщиков и машинам.

— Ой! — вскрикнула Салли Кэрол. — Я тоже так хочу! Можно, Гарри?

— Это для детей. Хотя мы могли бы…

— Похоже на цирк! — с сожалением вздохнула она.

Домом оказался просторный деревянный особняк, утопавший в сугробах; там ее встретили крупный седовласый джентльмен, сразу вызвавший ее симпатию, и дама, похожая на яйцо, которая расцеловала гостью, — это были родители Гарри. Последовал суматошный, не поддающийся описанию час, наполненный незаконченными фразами, горячей водой, яичницей с беконом и общей неразберихой; а затем она осталась наедине с Гарри в библиотеке, робко спрашивая, можно ли ей закурить.

Это была большая комната с Мадонной над камином и бесконечными рядами книг в светло-золотых, темно-золотых и глянцево-красных переплетах. На спинках всех кресел лежали кружевные салфеточки, диван был всего лишь удобным, книги производили впечатление читанных — отчасти, — и Салли Кэрол мгновенно вспомнила старую, потертую домашнюю библиотеку с огромными отцовскими медицинскими фолиантами, масляными портретами трех двоюродных дедов и древним диваном, который чинили на протяжении сорока пяти лет и на котором было так сладко мечтать. Здешняя комната показалась ей ни привлекательной, ни отталкивающей. Просто комната, набитая довольно дорогими вещами, купленными лет пятнадцать назад.

— Ну, как тебе у нас? — с жаром спросил Гарри. — Удивлена? Ты так все себе представляла?

— Я представляла тебя, Гарри, — тихо ответила она и протянула к нему руки.

Но после короткого поцелуя он словно потребовал от нее бурного восторга:

— Я имею в виду город! Нравится? Чувствуешь, какая бодрость в воздухе?

— Ох, Гарри, — рассмеялась она, — дай мне опомниться! Нельзя же сразу засыпать вопросами.

Она с наслаждением затянулась сигаретой.

— Я хотел тебя кое о чем предупредить, — заговорил он с легким смущением. — Вы, южане, придаете такое значение происхождению, семье… не то чтобы это плохо, но здесь все устроено иначе. Ты заметишь массу вещей, которые с непривычки покажутся тебе ярмаркой тщеславия, Салли Кэрол; но не забывай: нашему городу всего три поколения от роду. У каждого из нас есть отец, примерно у половины — деды. Глубже мы не копаем.

— Конечно, — пробормотала она.

— Наши деды, понимаешь ли, основали этот город, и многим из них на первых порах приходилось браться за довольно странную работу. Например, одна дама, которая сейчас считается первой законодательницей мод в обществе… так вот, ее отец был первым городским золотарем. Ну, и все в таком духе.

— С чего ты взял, — опешила Салли Кэрол, — будто я стану судить людей?

— Вовсе нет, — перебил Гарри, — и я ни перед кем не оправдываюсь. Просто… прошлым летом сюда приезжала одна южанка и наговорила глупостей, вот я и подумал… предупредить.