Флэпперы и философы

Потом грянула война. Он отправился в учебный лагерь в Платтсбурге, но и там профессия настигла его. Бригадный генерал вызвал его в штаб и объявил, что он принесет больше пользы родине в качестве капельмейстера — так всю войну он и провел, развлекая знаменитостей в тылу во главе штабного оркестра. Это было не худшее время — если не считать того, что, когда пехота хромала назад из окопов, ему нестерпимо хотелось быть одним из них. Грязь и пот на их лицах казались ему еще одним недосягаемым символом истинного аристократизма.

— Все решили те частные вечеринки. Когда я вернулся с войны, все снова пошло по накатанной колее. Синдикат отелей во Флориде предложил нам контракт, и дальше все было лишь вопросом времени.

Он замолчал, и Ардита выжидающе посмотрела на него, но он покачал головой:

— Нет, — сказал он. — Я не стану рассказывать подробности. Я слишком наслаждаюсь этим воспоминанием и боюсь расплескать хоть каплю, если поделюсь с кем-то еще. Мне хочется удержать те несколько упоительных, героических секунд, когда я стоял перед ними и дал им понять, что я не просто чертов паясничающий шут.

С бака донеслись тихие звуки песни. Темнокожие собрались на палубе, и их голоса слились в щемящую мелодию, возносившуюся пронзительными гармониями к самой луне. Ардита слушала как зачарованная.

О, вниз… о, вниз, Мамочка манит на Млечный Путь, О, вниз… о, вниз, Папочка скажет: «Завтра-а-а», А мамочка скажет: «Сегодня», Да — мамочка скажет: «Сегодня»!

Карлайл вздохнул и на миг умолк, глядя на россыпь звезд, мерцавших, точно дуговые фонари в теплом небе. Песня перешла в жалобный напев, и казалось, с каждой минутой сияние и великое безмолвие нарастали, пока не послышалось, как русалки совершают свой полуночный туалет — расчесывают под луной серебристые мокрые кудри и перешептываются о прекрасных затонувших кораблях, в которых обитают на опаловых зеленых глубинах.

— Понимаете, — негромко произнес Карлайл, — именно такой красоты я ищу. Красота должна ошеломлять, потрясать — она должна обрушиваться на тебя, как сон, как прекрасные девичьи глаза.

Он повернулся к ней, но ответа не последовало.

— Вы ведь понимаете, Анита… то есть Ардита?

Она снова промолчала. Она уже давно крепко спала.

IV

В густом, залитом солнцем полуденном мареве следующего дня точка в море прямо по курсу неспешно превратилась в серо-зеленый островок: на северной его оконечности высился грандиозный гранитный утес, плавно спускавшийся к югу через целую милю густых зарослей и трав к песчаному пляжу, лениво таявшему в полосе прибоя. Дочитав в своем любимом шезлонге последнюю страницу «Восстания ангелов», Ардита с хлопком закрыла книгу, подняла глаза и, увидев остров, вскрикнула от восторга, окликнув Карлайла, угрюмо стоявшего у борта:

— Это он? Мы плывем сюда?

Карлайл небрежно пожал плечами:

— Понятия не имею. — Он повысил голос и крикнул исполнявшему обязанности капитана мулату: — Эй, Бейб, это твой остров?

Крошечная голова Бейба высунулась из-за угла рубки:

— Так точно, сэр! Он самый.

Карлайл подошел к Ардите.

— Выглядит занятно, правда?

— Да, — согласилась она. — Только он маловат для надежного убежища.

— Вы все еще уповаете на радиограммы, которыми ваш дядя грозился избороздить океан?

— Нет, — искренне ответила Ардита. — Я целиком на вашей стороне. Мне бы очень хотелось, чтобы вам удалось сбежать.

Он рассмеялся:

— Вы наш талисман. Придется, видимо, оставить вас при себе на счастье — по крайней мере, на первое время.

— Вряд ли вы предложите мне добираться до берега вплавь, — невозмутимо парировала она. — А если вздумаете, я начну строчить бульварные романы на основе той нескончаемой исповеди, которой вы пичкали меня вчера вечером.

Он вспыхнул и слегка подобрался:

— Прошу прощения, если наскучил вам.

— Да нет, вовсе нет… пока под конец не пошли жалобы на то, как вы злились из-за невозможности танцевать с дамами, для которых играли.

Он сердито поднялся:

— У вас чертовски злой язычок.

— Извините, — рассмеялась она, — но я не привыкла, чтобы мужчины изливали мне душу рассказами о своих жизненных устремлениях — особенно если они вели столь убийственно платоническую жизнь.

— Вот как? А чем же мужчины обычно вас развлекают?

— О, они говорят обо мне, — зевнула она. — Твердят, что я — воплощение юности и красоты.

— И что вы им отвечаете?

— Спокойно соглашаюсь.

— И каждый встречный клянется вам в любви?

Ардита кивнула:

— А почему бы и нет? Вся жизнь — это движение к одной-единственной фразе: «Я люблю тебя», а затем бегство от нее.

Карлайл рассмеялся и снова сел:

— Чистая правда. Очень… очень недурно сказано. Сами придумали?

— Да — вернее, открыла на собственном опыте. В этой фразе нет ничего особенного. Просто остроумно.

— Подобные замечания, — серьезно произнес он, — весьма характерны для вашего сословия.

— О боже, — нетерпеливо оборвала она, — только не начинайте снова свою лекцию об аристократии! Я не доверяю людям, способным на пылкие речи в такой ранний час. Это легкая форма помешательства — этакий овсяный психоз. Утро создано для того, чтобы спать, плавать и ни о чем не думать.

Десять минут спустя яхта описала широкую дугу, словно намереваясь обогнуть остров с севера.

— Тут явно какой-то подвох, — задумчиво заметила Ардита. — Не собирается же он бросить якорь прямо под этим утесом?

Они шли прямо на сплошную каменную стену высотой не менее ста футов, и лишь когда до скалы оставалось ярдов пятьдесят, Ардита поняла замысел. Она захлопала в ладоши от восторга: в утесе скрывалась расщелина, замаскированная выступом скалы. Проскользнув в нее, яхта неспешно поплыла по узкому проливу с кристально чистой водой между высокими серыми стенами. А затем они очутились на якоре в миниатюрном мирке из зелени и золота — в золотистой бухте, гладкой, как зеркало, и окаймленной крошечными пальмами; вся картина напоминала зеркальные озера и веточки-деревья, которые дети устраивают в песочницах.

— Чертовски недурно! — восхищенно воскликнул Карлайл. — Похоже, этот черномазый чертенок знает здешние воды как свои пять пальцев.

Его восторг передался и Ардите, она пришла в полное ликование:

— Убежище просто идеальное!

— Ей-богу, да! О таких островах пишут только в книгах.

Шлюпку спустили в золотистую гладь, и они выгребли на берег.

— Пойдемте, — позвал Карлайл, когда они ступили на мягкий песок, — займемся исследованиями.

Пальмовая роща опоясывала милю плоской песчаной равнины. Пройдя ее насквозь на юг и продравшись сквозь полосу тропических зарослей, они вышли на девственный жемчужно-серый пляж, где Ардита сбросила коричневые туфли для гольфа — чулки она, судя по всему, забросила окончательно — и пошла бродить по воде. Затем они не спеша вернулись на яхту, где неутомимый Бейб уже приготовил для них ланч. Он выставил дозорного на высокий северный утес, чтобы следить за морем по обе стороны, хотя и сомневался, что проход в скалах кому-то известен: ему самому этот остров ни на одной карте не попадался.

— А как он называется? — спросила Ардита. — Остров, в смысле?

— Никак не зовется, — усмехнулся Бейб. — Думаю, просто остров, и дело с концом.

Ближе к вечеру они сидели, прислонившись спинами к огромным валунам на вершине утеса, и Карлайл делился своими смутными планами. Он не сомневался, что погоня уже идет по пятам. Общую добычу от провернутого им дела, суть которого он по-прежнему отказывался раскрывать, он оценивал без малого в миллион долларов. Он рассчитывал отсидеться здесь пару недель, а затем двинуться на юг вдали от торговых путей, обогнуть мыс Горн и взять курс на Кальяо, в Перу. Заботы об угле и провизии он целиком возложил на Бейба, который, похоже, исходил эти моря во всех качествах — от юнги на кофейном паруснике до фактического старпома на бразильском пиратском судне, чьего капитана давным-давно вздернули на рее.

— Родись он белым, давно стал бы королем Южной Америки, — с жаром уверял Карлайл. — По части ума Букер Т. Вашингтон рядом с ним выглядит недоумком. В нем слилась хитрость всех рас и народов, чья кровь течет в его жилах — а там их не меньше полудюжины, чтоб мне провалиться. Он боготворит меня за то, что я единственный человек на свете, который играет регтайм лучше него. Бывало, сидим мы рядышком на пристани в нью-йоркском порту — он с фаготом, я с гобоем — и выводим минорные африканские лады тысячелетней давности, да так, что крысы сползаются по сваям и рассаживаются вокруг, поскуливая и стеная, прямо как собаки перед граммофоном.

Ардита покатилась со смеху:

— Ну и врать же вы мастер!

Карлайл ухмыльнулся:

— Клянусь, чистейшая прав…

— А что вы будете делать, когда доберетесь до Кальяо? — перебила она.

— Сяду на корабль до Индии. Хочу стать раджой. Я серьезно. Мой план — забраться куда-нибудь в Афганистан, прикупить дворец и положение в обществе, а лет через пять объявиться в Англии с иностранным акцентом и загадочным прошлым. Но сперва Индия. Знаете, говорят, будто все золото мира постепенно утекает в Индию. Есть в этом что-то завораживающее. И еще я хочу покоя, чтобы читать — читать запоем.

— А потом?

— А потом, — вызывающе бросил он, — настанет черед аристократизма. Смейтесь сколько угодно, но вам придется признать: я хотя бы знаю, чего хочу, — в отличие от вас, смею полагать.

— Напротив, — возразила Ардита, потянувшись за портсигаром, — когда мы встретились, все мои друзья и родня стояли на ушах именно потому, что я прекрасно знала, чего хочу.

— И чего же?

— Мужчину.

Он вздрогнул:

— Вы были помолвлены?

— В некотором роде. Если бы вы не захватили яхту, я вчера вечером непременно улизнула бы на берег — боже, как давно это было! — и встретилась бы с ним в Палм-Бич. Он ждет меня там с браслетом, который когда-то принадлежал Екатерине Великой. И только не вздумайте бубнить про аристократизм, — поспешно добавила она. — Он нравился мне просто потому, что у него было воображение и абсолютная смелость поступать по-своему.

— Но семья была против, верно?

— То, что от нее осталось: глупый дядюшка да еще более глупая тетка. Видите ли, он влип в какой-то скандал с рыжей девицей по имени Мими… История была страшно раздута, как он уверял, а мужчины мне не врут; да мне и плевать на его прошлое, главное — будущее. А уж о будущем я позабочусь. Когда мужчина влюблен в меня, другие развлечения его не интересуют. Я велела ему бросить ее немедленно, и он бросил.

— Я начинаю ревновать, — нахмурился Карлайл и тут же рассмеялся: — Пожалуй, я продержу вас на борту до самого Кальяо. А там одолжу денег на обратную дорогу в Штаты. К тому времени у вас будет возможность получше обдумать кандидатуру этого джентльмена.

— Не смейте со мной так разговаривать! — вспыхнула Ардита. — Я не потерплю менторского тона ни от кого! Вам ясно?

Он хмыкнул, но тут же осекся и смутился: ее холодный гнев словно обдал его ледяным ветром.

— Простите, — неуверенно выдавил он.

— О, не надо извиняться! Терпеть не могу мужчин, которые говорят «простите» этим своим мужественным, сдержанным тоном. Просто помолчите!

Наступила пауза — для Карлайла весьма неловкая, но Ардиту она, похоже, ничуть не тяготила: она с наслаждением курила сигарету, глядя на сияющее море. Спустя минуту она подползла к краю скалы и легла, свесив голову над обрывом. Глядя на нее, Карлайл подумал, что эта девушка физически не способна принять неловкую позу.

— Ой, смотрите! — воскликнула она. — Там внизу полно каких-то выступов. Широкие уступы на разной высоте!

Он лег рядом, и они вместе посмотрели в головокружительную глубину.

— Сегодня ночью пойдем купаться! — взволнованно объявила она. — При луне.

— Не лучше ли поплавать на южном пляже?

— Ни за что на свете. Я обожаю нырять. Наденете дядин купальный костюм — правда, он будет висеть на вас как мешок из-под картошки, потому что дядя ужасно дряблый. А у меня есть слитный купальник, который привел в шок туземцев по всему атлантическому побережью — от Биддефорд-Пула до Сент-Огастина.

— Вы, должно быть, первоклассный пловец.

— Да, плаваю я отлично. И выгляжу в нем потрясающе. Прошлым летом один скульптор в Рае сказал, что мои икры стоят пятьсот долларов.

На это трудно было что-либо возразить, и Карлайл промолчал, позволив себе лишь незаметную усмешку.

V

Когда на остров опустилась сине-серебряная ночь, они выплыли на шлюпке по мерцающему проливу, привязали ее к выступающей скале и принялись карабкаться на утес. Первый уступ находился в десяти футах над водой — широкий, словно созданный природой для прыжков. Там они и уселись в ярком лунном свете, наблюдая за мерным плеском волн, почти затихших с началом отлива.

— Вы счастливы? — вдруг спросил он.

Она кивнула:

— У моря я всегда счастлива. Знаете, — задумчиво произнесла она, — я весь день думала о том, что мы с вами во многом похожи. Мы оба бунтари — пусть и по разным причинам. Два года назад, когда мне было всего восемнадцать, а вам…

— Двадцать пять.

— …мы оба были вполне успешны в общепринятом смысле. Я блистала в свете как сногсшибательная дебютантка, а вы были преуспевающим музыкантом, только что получившим офицерские погоны…

— Джентльмен по указу Конгресса, — с иронией вставил он.

— Ну, так или иначе, мы оба вписывались в рамки. Если наши углы и не были сглажены, то мы их старательно втягивали. Но глубоко внутри каждого из нас жило нечто, требовавшее от жизни большего. Я не знала, чего хочу. Я переходила от одного поклонника к другому, меня терзали беспокойство и нетерпение, с каждым месяцем я становилась все менее покладистой и все более разочарованной. Бывало, сяду, кусаю губы и думаю, что схожу с ума — меня преследовало жуткое ощущение быстротечности всего сущего. Мне хотелось всего и сразу — сейчас, сейчас, сейчас! Я была молода, красива… Ведь я красива, правда?

— Да, — осторожно согласился Карлайл.

Ардита внезапно поднялась:

— Погодите секунду. Хочу опробовать это дивное море.

Она подошла к краю уступа и стрелой метнулась над морем, согнулась в воздухе пополам, выпрямилась стрункой и вошла в воду, точно клинок, — безупречный прыжок складным ножом.

Через минуту снизу донесся ее голос:

— Понимаете, я читала запоем дни и ночи напролет. Я возненавидела светское общество…

— Поднимайтесь сюда! — крикнул он. — Что вы там делаете?

— Просто лежу на воде. Сейчас вылезу. Так вот, слушайте! Единственное, что доставляло мне удовольствие, — это шокировать публику: заявиться на костюмированную вечеринку в совершенно немыслимом и чертовски прелестном наряде, пуститься во все тяжкие с самыми беспутными прожигателями жизни Нью-Йорка, влипнуть в какой-нибудь адский скандал…

Плеск воды заглушил ее слова, а затем послышалось ее прерывистое дыхание: она начала взбираться по камням на уступ.

— А теперь вы! — крикнула она.

Повинуясь, он встал и нырнул. Когда он, отфыркиваясь, вынырнул и вскарабкался обратно, Ардиты на первом уступе уже не было, но секундой позже, когда он уже успел испугаться, сверху, с площадки десятью футами выше, донесся ее звонкий смех. Он поднялся к ней, и они замерли бок о бок, обхватив колени руками и слегка запыхавшись от подъема.

— Родня сходила с ума, — неожиданно заговорила она. — Они пытались выдать меня замуж. И когда мне уже начало казаться, что жизнь вообще не стоит того, чтобы жить, я нашла нечто… — Ее глаза торжествующе обратились к небу. — Я нашла спасение!

Карлайл ждал, и слова хлынули из нее бурным потоком:

— Мужество — только и всего; мужество как жизненный закон, как опора на все времена. Я обрела безграничную веру в себя. Я поняла, что во всех моих прежних кумирах меня бессознательно привлекало лишь одно — проявление мужества. Я научилась отделять мужество от всей прочей шелухи. Любое мужество — разбитого в кровь боксера, который снова и снова поднимается на бой (я заставляла мужчин водить меня на боксерские матчи!); отвергнутой обществом женщины, шествующей сквозь стаю сплетниц и смотрящей на них как на грязь под ногами; смелость любить то, что любишь, всегда; полное презрение к чужому мнению — просто жить так, как хочется, и умереть по-своему… Вы захватили сигареты?

Он протянул ей сигарету и бережно поднес спичку.

— И все же, — продолжала Ардита, — мужчины продолжали виться вокруг: старики и юнцы, уступавшие мне и умом, и телом, но все они безумно желали обладать мной — завладеть той гордой, великолепной легендой, которую я выстроила вокруг себя. Понимаете?

— Вроде бы. Вы никогда не сдавались и ни перед кем не извинялись.

— Никогда!

Она вскочила на край, на миг замерев против неба, точно распятая фигура, затем, описав темную дугу, без единого всплеска канула меж двух серебряных волн двадцатью футами ниже.

Голос ее вновь долетел до него:

— И мужество для меня означало пробиваться сквозь тусклый серый туман, опускающийся на жизнь, — не просто побеждать людей и обстоятельства, но побеждать саму тоску бытия. Это утверждение ценности жизни и каждого ее мимолетного мгновения!

Она уже карабкалась наверх, и при последних словах ее голова с мокрыми золотистыми волосами, гладко зачесанными назад, показалась на уровне его глаз.

— Все это прекрасно, — возразил Карлайл. — Вы называете это мужеством, но в основе вашего мужества лежит всего лишь гордость происхождения. Вас с колыбели учили этому вызову. В мои серые дни даже мужество становится блеклым и безжизненным.

Она сидела у самого края, обхватив колени и отрешенно глядя на белую луну; он держался позади, втиснувшись в скальную нишу, словно причудливое изваяние божества.

— Не хочу показаться слащавой оптимисткой, — заговорила она, — но вы меня так и не поняли. Мое мужество — это вера; вера в мою неистребимую стойкость, в то, что радость вернется, вернется надежда и легкость. И я знаю: пока они не вернулись, нужно сжимать зубы, высоко держать подбородок и смотреть в оба — вовсе не обязательно глупо улыбаться. О, я не раз проходила сквозь ад без единого стона — а женский ад куда беспощаднее мужского.

— Но представьте себе, — предположил Карлайл, — что занавес опустится навсегда до того, как вернутся радость и надежда?

Ардита поднялась и, цепляясь за выступы, вскарабкалась на следующий карниз, футах в десяти-пятнадцати выше.

— Что ж, — крикнула она сверху, — тогда я все равно выиграла!

Он подался вперед, чтобы видеть ее.

— Оттуда лучше не прыгать! Спину сломаете, — встревоженно предупредил он.

Она рассмеялась:

— Только не я!

Медленно разведя руки, она замерла, подобно белому лебедю, излучая гордость за свое юное совершенство — и от этого зрелища в сердце Карлайла разлилось тепло.

— Мы полетим сквозь черную тьму, раскинув руки, вытянув ноги стрункой, как дельфиний хвост, и нам покажется, что мы никогда не долетим до серебра внизу, как вдруг оно охватит нас теплом и миллионом ласковых, целующих волн…

Она шагнула в пустоту, и у Карлайла перехватило дыхание. Он и не осознавал, что высота была почти сорок футов. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем донесся глухой, хлесткий звук ее соприкосновения с морем.

И только когда снизу, из воды, по скале взлетел ее легкий смех и коснулся его напряженного слуха, он с облегченным вздохом понял: он любит ее.

VI

Время, которому некуда было спешить, одарило их тремя полуденными днями. Едва солнце заглядывало в иллюминатор каюты Ардиты спустя час после рассвета, она весело вскакивала, надевала купальник и поднималась на палубу. Завидев ее, темнокожие бросали работу и с гомоном и смехом сбегались к бортам, пока она резвилась в прозрачной воде проворной рыбешкой. После полудня, в спасительной прохладе, она снова плавала, а затем бездельничала и курила с Карлайлом на утесе; либо они лежали на песке южного пляжа, почти не разговаривая, и наблюдали, как день красочно и трагично угасает в бесконечной истоме тропических сумерек.

И за эти долгие солнечные часы отношение Ардиты ко всему происходящему как к случайной безумной выходке, веточке романтики в пустыне реальности, постепенно развеялось. Она со страхом ждала минуты, когда он возьмет курс на юг; боялась всех возможных последствий; мысли внезапно стали тягостны, а необходимость решений — омерзительна. Если бы в языческих ритуалах ее души нашлось место молитве, она просила бы лишь об одном: чтобы ее оставили в покое на этом острове, где она могла лениво внимать чистому, искреннему потоку мыслей Карлайла, его пылкому юношескому воображению и той жилке мании величия, что пронизывала весь его характер и окрашивала каждый его поступок.

Впрочем, эта повесть — не просто история о двоих на необитаемом острове и не о любви, рожденной в изоляции. Это столкновение двух личностей, а идиллическая картина среди пальм Гольфстрима — лишь случайная декорация. Большинство из нас довольствуются тем, что живут, размножаются и борются за право делать и то и другое; великая идея, обреченная попытка взять судьбу в свои руки — удел немногих счастливцев или безумцев. Для меня самое пленительное в Ардите — это мужество, которое неизбежно потускнеет вместе с ее красотой и юностью.

— Возьмите меня с собой, — сказала она как-то поздно ночью, когда они сидели на траве под сенью раскидистых пальм. Темнокожие вынесли на берег инструменты, и звуки причудливого регтайма тихо плыли на теплом ночном ветру. — Я с удовольствием вернусь через десять лет сказочно богатой знатной индийской дамой.

Карлайл быстро взглянул на нее:

— А ведь вы можете, вы же знаете.

Она рассмеялась:

— Это предложение руки и сердца? Экстренный выпуск! Ардита Фарнем становится невестой пирата! Светская львица похищена грабителем банков!

— Это был не банк.

— А что же? Почему вы не хотите рассказать?

— Не хочу разрушать ваши иллюзии.

— Дорогой мой, у меня нет насчет вас никаких иллюзий.

— Я говорю о ваших иллюзиях насчет самой себя.

Она удивленно вскинула брови:

— Насчет себя? Какое отношение я имею к вашим уголовным подвигам?

— Это мы еще увидим.

Она протянула руку и погладила его ладонь:

— Дорогой мистер Кертис Карлайл, — нежно произнесла она, — вы влюблены в меня?

— Какая разница.

— Огромная — потому что, кажется, я влюблена в вас.

Он одарил ее ироничным взглядом:

— Пополняя январский список до круглой полудюжины? — усмехнулся он. — А что, если я поймаю вас на слове и потребую плыть в Индию?

— Рискнете?

Он пожал плечами:

— Мы можем пожениться в Кальяо.

— И какую жизнь вы мне предложите? Я спрашиваю без всякой злости, совершенно серьезно: что станет со мной, если охотники за двадцатью тысячами награды вас настигнут?

— Я думал, вы ничего не боитесь.

— Я и не боюсь — но я не стану губить свою жизнь только ради того, чтобы доказать одному мужчине свою храбрость.

— Как бы я хотел, чтобы вы были бедной. Простой бедной девчонкой, мечтающей у забора где-нибудь на коровьей ферме.

— И что было бы хорошего?

— Я бы с упоением поражал вас — смотрел бы, как распахиваются от изумления ваши глаза. Если бы вы только умели желать простых вещей! Понимаете?

— Понимаю… как девчонки, которые глазеют на витрины ювелирных лавок.

— Вот именно! И мечтают о больших платиновых часиках с бриллиантами по ободку. Но вы бы решили, что они слишком дороги, и выбрали серебряные за сотню долларов. А я бы сказал: «Дорогие? Ни капли!» Мы вошли бы в магазин, и через минуту платиновые часики уже сверкали бы на вашем запястье.

— Звучит так пошло… и так упоительно, правда? — прошептала Ардита.