Флэпперы и философы

— Правда ведь? Представляете, как мы путешествовали бы, сорили деньгами направо и налево, а коридорные и официанты смотрели бы на нас как на богов? О, блаженны простые богачи, ибо они наследуют землю!

— Честное слово, я бы хотела, чтобы все было именно так.

— Я люблю вас, Ардита, — тихо сказал он.

Ее лицо на миг утратило детскую беспечность и стало странно серьезным.

— Мне хорошо с вами, — призналась она. — Лучше, чем с любым мужчиной, какого я знала. И мне нравится ваше лицо, ваши темные волосы и то, как ловко вы перемахиваете через фальшборт, когда мы сходим на берег. На самом деле, Кертис Карлайл, мне нравится в вас абсолютно все, когда вы остаетесь самим собой. Мне кажется, у вас есть смелость, а вы знаете, как я это ценю. Иногда, когда вы рядом, мне до смерти хочется поцеловать вас и сказать, что вы просто мальчишка-идеалист, забивший себе голову сословной чепухой. Будь я хоть чуточку старше и чуточку более разочарована в жизни, я бы поехала с вами. Но… думаю, я вернусь и выйду замуж за того, другого.

По ту сторону серебряного озера фигуры музыкантов извивались и метались в лунном свете, точно акробаты, которые слишком долго сидели без дела и теперь крутят сальто от избытка сил. Они маршировали цепочкой, сплетаясь в концентрические круги, то запрокидывая головы, то склоняясь над инструментами, как играющие фавны. И тромбоны с саксофонами непрерывно выводили причудливую полифонию — то буйную и ликующую, то заунывную и призрачную, точно погребальная пляска из самого сердца Конго.

— Потанцуем! — воскликнула Ардита. — Я не могу сидеть смирно под этот божественный джаз.

Взяв ее за руку, он вывел ее на широкую полосу утоптанного песка, залитую ослепительным лунным светом. Они заскользили по нему, точно кружащиеся ночные мотыльки, и пока фантастическая симфония плакала, ликовала, дрожала и тосковала, последнее чувство реальности покинуло Ардиту. Она отдала воображение на волю дурманящих ароматов тропических цветов и бездонных звездных просторов над головой, чувствуя: если она сейчас откроет глаза, то непременно окажется танцующей с призраком в стране собственных грез.

— Вот это я понимаю — закрытый вечер для избранных, — прошептал он.

— Я чувствую себя совершенно сумасшедшей… но это упоительное безумие!

— Мы заколдованы. Тени бесчисленных поколений каннибалов взирают на нас вон с той скалы.

— Могу поспорить, людоедки уже ворчат, что мы танцуем слишком близко друг к другу и что с моей стороны было верхом неприличия явиться без кольца в носу.

Они тихо рассмеялись — но смех тут же замер на губах: над озером тромбоны оборвали мелодию на полутакте, саксофоны испуганно взвыли и смолкли.

— В чем дело? — крикнул Карлайл.

После минутного молчания они различили темный силуэт человека, бегущего вокруг озера. Силуэт приблизился, и они узнали в нем крайне взволнованного Бейба. Запыхавшись, он выпалил новость на одном дыхании:

— Корабль подошел к берегу, сэр, в полумиле стоит. Моуз был на часах, говорит, похоже, на якорь встал.

— Корабль? Какой корабль? — встревоженно потребовал ответа Карлайл.

В его голосе сквозило смятение, и сердце Ардиты болезненно сжалось при виде того, как разом поникло все его лицо.

— Не знает он, сэр.

— Шлюпки спускают?

— Никак нет, сэр.

— Поднимемся наверх, — решил Карлайл.

Они поднимались на утес в полном молчании; рука Ардиты по-прежнему лежала в ладони Карлайла, как во время танца. Она чувствовала, как его пальцы судорожно сжимаются, словно он забыл о ее руке, но, хоть ей и было больно, не пыталась высвободиться. Казалось, прошел целый час, прежде чем они добрались до вершины и ползком пересекли плато, подбираясь к краю обрыва. Одного взгляда вниз Карлайлу хватило, чтобы сдавленно вскрикнуть. Это был таможенный сторожевой катер с шестидюймовыми орудиями на носу и на корме.

— Они знают! — выдохнул он сквозь зубы. — Они все знают! Они где-то напали на след.

— Вы уверены, что они знают про проход? Может, они просто встали на якорь, чтобы осмотреть остров утром? Оттуда им не разглядеть расщелину в скале.

— В бинокль разглядят, — безнадежно бросил он и взглянул на часы: — Уже почти два. До рассвета они ничего предпринимать не станут, это точно. Конечно, остается слабая надежда, что они ждут подкрепления… или угольщика.

— Полагаю, нам лучше остаться здесь.

Шли часы, и они лежали рядом, не проронив ни слова, подперев подбородки ладонями, точно спящие дети. Позади сидели темнокожие — терпеливые, покорные, безучастные; их раскатистый храп время от времени напоминал о том, что даже смертельная опасность не в силах побороть неодолимую тягу их натуры ко сну.

Около пяти утра к Карлайлу подошел Бейб. На борту «Нарцисса» есть полдюжины винтовок, сообщил он. Сдаемся без боя? Но если все рассчитать, мы вполне могли бы потягаться с ними.

Карлайл усмехнулся и покачал головой:

— Это тебе не шайка контрабандистов, Бейб. Это военный корабль. Пытаться драться с ними — все равно что идти с луком и стрелами против пулемета. Если хочешь закопать мешки и рискнуть забрать их позже — валяй. Но толку не будет: они перероют весь остров от края до края. Мы проиграли, Бейб.

Бейб молча склонил голову и отошел. Голос Карлайла дрогнул, когда он повернулся к Ардите:

— Это лучший друг, какой у меня когда-либо был. Он умер бы за меня и гордился бы этим, если б я позволил.

— Вы сдаетесь?

— У меня нет выбора. Конечно, всегда остается один выход — верный способ… но это подождет. Я ни за что на свете не пропущу суд над собой — это будет занятный опыт всенародной славы. «Мисс Фарнем свидетельствует, что предводитель пиратов во всех обстоятельствах вел себя как истинный джентльмен».

— Не надо, — попросила она. — Мне ужасно жаль.

Когда краски на небе поблекли и глубокая синева сменилась свинцово-серым рассветом, на палубе сторожевика началось движение: у борта показалась группа офицеров в белых кителях. Вооружившись биноклями, они пристально разглядывали утес.

— Все кончено, — мрачно произнес Карлайл.

— Черт, — прошептала Ардита. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы.

— Вернемся на яхту, — сказал он. — Уж лучше так, чем если нас выкурят отсюда, как опоссумов.

Покинув плато, они спустились к озеру, и притихшие темнокожие доставили их на яхту. Там, бледные и измученные, они опустились в шезлонги и стали ждать.

Полчаса спустя в расщелине скал показался нос шлюпки с таможенного катера. Она замедлила ход — офицеры явно опасались мелководья. Судя по безмятежному виду яхты, по фигурам мужчины и девушки в шезлонгах и темнокожим, лениво глазевшим с перил, военные поняли, что сопротивления не будет: на воду спустили два баркаса. В одном сидели офицер и шестеро матросов, во втором — четверо гребцов, а на корме — двое седовласых джентльменов в яхтенных фланелевых костюмах. Ардита и Карлайл поднялись и безотчетно шагнули навстречу друг другу.

Вдруг он замер, сунул руку в карман, извлек круглый сверкающий предмет и протянул ей.

— Что это? — изумилась она.

— Я не уверен до конца, но, судя по русской надписи внутри, это ваш обещанный браслет.

— Откуда… откуда он у вас?!

— Из одного из тех белых мешков. Видите ли, Кертис Карлайл и его «Шесть темнокожих братьев» прямо посреди выступления в чайном салоне отеля в Палм-Бич внезапно сменили инструменты на кольты и обчистили публику. Этот браслет я снял с хорошенькой, чересчур накрашенной рыжей дамочки.

Ардита нахмурилась, но тут же расплылась в улыбке:

— Так вот что вы провернули! А вы дерзкий нахал!

Он отвесил поклон:

— Общеизвестная буржуазная добродетель.

И в этот миг рассвет стремительно полоснул по палубе, загнав тени по серым углам. Роса поднялась и обратилась золотым туманом, тонким, как сон; он окутал их обоих, превратив в призрачные реликвии ушедшей ночи — бесконечно эфемерные, уже тающие без следа. На мгновение море и небо затаили дыхание, и заря коснулась розовой ладонью юных уст жизни; а затем со стороны бухты донесся скрип уключин и плеск весел.

И внезапно на фоне пылающего горна на востоке две их изящные фигуры слились воедино, и он прильнул поцелуем к ее капризному юному рту.

— Это какое-то торжество… — прошептал он секунду спустя.

Она улыбнулась ему:

— Счастливы?

Ее вздох прозвучал как благословение — упоительная уверенность в том, что она и есть сама юность и красота, полнее которых ей уже не суждено познать. Еще на одно краткое мгновение жизнь была лучезарна, время казалось призраком, а их силы — вечными; но затем раздался глухой стук: шлюпка притерлась к борту.

По трапу поднялись двое седовласых джентльменов, офицер и двое матросов, держа руки на кобурах револьверов. Мистер Фарнем скрестил руки на груди и уставился на племянницу.

— Так-так, — протянул он, медленно кивая.

Со вздохом ее руки разжались на шее Карлайла, и ее глаза — преображенные, глядящие куда-то сквозь пространство — упали на абордажную команду. Дядя увидел, как ее верхняя губа привычно надулась в знакомой надменной гримасе.

— Так-так, — повторил он с яростью. — Значит, вот оно, твое представление о… о романтике! Побег с морским пиратом!

Ардита смерила его небрежным взглядом:

— Какой же вы старый дурак! — спокойно бросила она.

— И это все, что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Нет, — произнесла она с расстановкой. — Пожалуй, есть кое-что еще. Та самая знаменитая фраза, которой я заканчивала почти все наши разговоры последние пару лет: «Заткнитесь!»

С этими словами она обвела обоих стариков, офицера и матросов ледяным взглядом, полным презрения, и гордо прошествовала вниз по трапу.

Но задержись она хоть на секунду, она услышала бы звук, совершенно нетипичный для их бесед с дядей: мистер Фарнем от души, весело и раскатисто расхохотался. Второй джентльмен тут же присоединился к нему.

Затем второй старик живо повернулся к Карлайлу, наблюдавшему за происходящим с видом сдержанного лукавства:

— Ну что, Тоби, — добродушно проговорил он, — неисправимый ты романтик, ловец радуг, убедился, что нашел именно ту, кого искал?

Карлайл самоуверенно улыбнулся:

— Разумеется! Я был уверен в этом с той самой минуты, как впервые услышал о ее безумных выходках. Потому-то я и велел Бейбу выпустить ракету прошлой ночью.

— И слава богу, — серьезно заметил полковник Мореленд. — Мы держались поблизости — на случай, если у тебя возникнут неприятности с этой шестеркой незнакомых темнокожих. Да и надеялись застать вас в какой-нибудь столь же компрометирующей ситуации, — вздохнул он. — Что ж: чтобы поймать безумца, нужен другой безумец!

— Мы с твоим отцом всю ночь глаз не сомкнули, надеясь на лучшее… ну, или на худшее. Видит бог, мальчик мой, забирай ее с чистой совестью! Она свела меня с ума. Ты отдал ей русский браслет, который мой сыщик вытряс из этой девицы Мими?

Карлайл кивнул.

— Тс-с! — шикнул он. — Она поднимается на палубу.

Ардита появилась на верхней ступеньке трапа и бросила беглый, невольный взгляд на запястья Карлайла. На ее лице мелькнуло недоумение: кандалов не было. На корме темнокожие снова затянули песню, и прохладное озеро, умытое рассветом, безмятежно вторило их низким голосам.

— Ардита, — неуверенно позвал Карлайл.

Она сделала шаг к нему.

— Ардита, — выпалил он на одном дыхании, — я должен сказать тебе… правду. Все это было спектаклем, Ардита. Меня зовут не Карлайл. Я Тоби Мореленд. Вся эта история выдумана от начала до конца — высосана из теплого флоридского воздуха.

Она уставилась на него, ошеломленная; изумление, недоверие и гнев сменяли друг друга на ее лице. Трое мужчин затаили дыхание. Мореленд-старший шагнул вперед; мистер Фарнем приоткрыл рот, в панике ожидая неминуемой бури.

Но бури не последовало. Лицо Ардиты вдруг озарилось сиянием, и с легким смехом она стремительно подошла к юному Мореленду, снизу вверх заглянув ему в глаза без тени гнева во взгляде.

— Ты поклянешься, — тихо спросила она, — что все это порождение твоего собственного ума?

— Клянусь! — горячо отозвался молодой Мореленд.

Она притянула его голову к себе и нежно поцеловала:

— Какое воображение! — прошептала она с восторгом и едва ли не с завистью. — Я хочу, чтобы ты так же сладко лгал мне до конца моих дней.

Голоса музыкантов сонно плыли над водой, повторяя напев, который она уже слышала:

Время — воришка; Радость и горе Жмутся к листу, Пока он желтеет…

— А что было в мешках? — тихонько спросила она.

— Флоридская грязь, — ответил он. — Это была одна из двух правдивых вещей, которые я тебе сказал.

— Кажется, о второй я догадываюсь сама, — улыбнулась она и, привстав на цыпочки, нежно поцеловала его — прямо как на журнальной иллюстрации.

Ледяной дворец

I

Солнечный зной струился по стенам дома, словно золотая глазурь по расписной вазе, а редкие пятна теней лишь сгущали слепящую силу этой световой купели. Соседние особняки Баттервортов и Ларкинов укрывались за плотным строем вековых кряжистых деревьев; один только дом Хэпперов безропотно принимал на себя весь зной и с кротким, снисходительным терпением круглые сутки смотрел на пыльную улицу. Шел сентябрьский день в городке Тарлтон на самом юге Джорджии.

Наверху, в окне своей спальни, девятнадцатилетняя Салли Кэрол Хэппер оперлась подбородком на пятидесятидвухлетний подоконник и наблюдала, как из-за угла выруливает древний «форд» Кларка Дэрроу. Машина раскалилась докрасна — будучи наполовину металлической, она впитывала и удерживала в себе все мыслимое тепло, — а сам Кларк Дэрроу, сидевший за рулем неестественно прямо, выглядел так страдальчески и напряженно, будто считал себя хрупкой запасной деталью, готовой вот-вот лопнуть. С трудом преодолев две пыльные колеи под возмущенный визг колес, он с устрашающей гримасой сделал прощальный рывок рулем и доставил себя вместе с авто примерно к крыльцу Хэпперов. Раздался натужный всхлип, предсмертный хрип мотора, на миг воцарилась тишина, а затем пыльный воздух прорезал оглушительный свист.

Салли Кэрол сонно глянула вниз. Она попыталась было зевнуть, но, поняв, что для этого придется оторвать подбородок от подоконника, передумала и продолжила молча разглядывать автомобиль, чей хозяин с подчеркнутой, пусть и показной готовностью замер в ожидании ответа на свой сигнал. Спустя мгновение свист снова рассек неподвижный воздух.

— Доброе утречко!

Кларк с усилием развернул свое долговязое тело и бросил на окно скорбный взгляд:

— Уже не утро, Салли Кэрол.

— Неужто?

— Ты чем там занята?

— Яблоко ем.

— Поехали купаться — хочешь?

— Пожалуй.

— Может, поторопишься?

— Сию минуту.

Салли Кэрол шумно вздохнула и с непреодолимой ленью поднялась с пола, где до этого поочередно то откусывала куски от зеленого яблока, то раскрашивала бумажных кукол для младшей сестренки. Подойдя к зеркалу, она оглядела свое отражение с ленивым и довольным самолюбованием, мазнула губы помадой, припудрила кончик носа и надела на коротко остриженные волосы цвета спелой ржи соломенную шляпку с отделкой из роз. Затем опрокинула ногой баночку с водой для красок, протянула: «Вот черт!», но так и оставила лужу высыхать и выплыла из комнаты.

— Как поживаешь, Кларк? — поинтересовалась она минуту спустя, ловко перемахнув через борт дребезжащей машины.

— Лучше не бывает, Салли Кэрол.

— Куда поедем плавать?

— На Уоллис-Пул. Я обещал Мэрилин, что мы заедем за ней и Джо Юингом.

Кларк был смугл, худощав и, когда ходил пешком, заметно сутулился. У него был сумрачный взгляд и слегка капризное выражение лица, преображавшееся лишь в те частые мгновения, когда его озаряла ослепительная улыбка. Кларк имел «свой доход» — ровно столько, чтобы жить безбедно и заправлять машину бензином; и вот уже два года, минувшие со дня окончания Технологического института Джорджии, он слонялся по сонным улочкам родного города, рассуждая о том, как бы повыгоднее вложить капитал, чтобы сколотить мгновенное состояние.

Прожигать жизнь здесь было совсем не трудно: целая ватага хорошеньких девчонок незаметно расцвела, и потрясающая Салли Кэрол была среди них первой красавицей; они обожали купаться, танцевать и выслушивать любовные признания теплыми благоухающими вечерами — и все они души не чаяли в Кларке. А когда женское общество приедалось, всегда находилось с полдюжины приятелей, которые вечно собирались «вот-вот взяться за дело», а пока с удовольствием составляли ему компанию на поле для гольфа, за партией в бильярд или за распитием кварты «крепкого желтого пойла». Время от времени кто-нибудь из сверстников наносил прощальные визиты перед отъездом в Нью-Йорк, Филадельфию или Питтсбург, чтобы заняться коммерцией, но большинство так и оставалось в этом истомном раю с мечтательными небесами, вечерами со светлячками, шумными ярмарками темнокожих и, главное, с прелестными, нежноголосыми девушками, которых воспитывали не на деньгах, а на фамильных воспоминаниях.

«Форд» с натугой вернулся к беспокойной, нервной жизни, и Кларк с Салли Кэрол покатили, громыхая, по Вэлли-авеню на Джефферсон-стрит, где пыльная грунтовка сменилась мостовой; затем мимо усыпляющего Миллисент-плейс с его полудюжиной солидных, респектабельных особняков — прямо в деловую часть городка. Ехать здесь было рискованно: начиналось время покупок; горожане лениво переходили улицу прямо перед капотом, а перед невозмутимо ползущим трамваем погонщик неспешно гнал уныло мычащих волов; даже лавки, казалось, лишь зевали распахнутыми дверями и моргали стеклами на солнцепеке, прежде чем окончательно впасть в блаженную кому.

— Салли Кэрол, — неожиданно спросил Кларк, — правда, что ты помолвлена?

Она быстро вскинула на него глаза:

— С чего ты взял?

— Так правда или нет?

— Вот еще новости!

— Мне тут одна девушка сказала, будто ты обручилась с каким-то янки, с которым познакомилась прошлым летом в Эшвилле.

Салли Кэрол вздохнула:

— Вечно в этом городишке распускают сплетни.

— Не выходи за янки, Салли Кэрол. Ты нужна нам здесь.

Она помолчала.

— Кларк, — вдруг спросила она, — а за кого мне, по-твоему, выходить?

— Предлагаю свою скромную персону.

— Милый, тебе жену не прокормить, — весело отозвалась она. — Да и знаю я тебя слишком хорошо, чтобы влюбиться.

— Это еще не повод выскакивать за янки, — упорствовал он.

— А если я его люблю?

Он покачал головой:

— Не верю. Он ведь совсем другой, во всем не похож на нас.

Он замолчал, затормозив перед обветшалым, запущенным особняком. В дверях показались Мэрилин Уэйд и Джо Юинг.

— Привет, Салли Кэрол!

— Привет!

— Как поживаете?

— Салли Кэрол, — выпалила Мэрилин, едва машина тронулась, — ты правда помолвлена?

— Господи помилуй, да откуда вы все это берете? Стоит мне взглянуть на мужчину, как весь город меня за него замуж выдает!

Кларк пристально смотрел перед собой — на дребезжащий болт ветрового стекла.

— Салли Кэрол, — с неожиданной горечью произнес он, — разве тебе не нравятся… наши?

— Что?

— Мы здесь, на Юге?

— Кларк, ну что за глупости! Конечно нравятся. Я обожаю вас всех.

— Зачем тогда обручаться с янки?

— Кларк, я и сама не знаю. Не уверена, что из этого выйдет, но… словом, мне хочется путешествовать, видеть других людей. Хочется расти. Хочется жить там, где все вертится по-настоящему, с размахом.

— В каком смысле?

— Ох, Кларк, я люблю тебя, люблю Джо, и Бена Аррота, и всех наших мальчиков, но ведь вы… вы же…

— Мы все неудачники?

— Да. И дело не только в деньгах — просто вы какие-то… неприкаянные, печальные… ох, как бы тебе объяснить?

— Хочешь сказать — потому что мы сидим сиднем в Тарлтоне?

— Да, Кларк. И потому, что вам здесь нравится, вы не хотите ничего менять, не хотите думать о будущем, стремиться вперед.

Он кивнул, и она, потянувшись, сжала его руку:

— Кларк, — мягко сказала она, — я ни за что на свете не хотела бы видеть тебя другим. Ты прелесть такой, какой есть. И все то, из-за чего ты останешься неудачником, я буду любить всегда: эту жизнь прошлым, эти сонные дни и ночи, твою беспечность и благородство.

— И все-таки ты уедешь?

— Да — потому что за тебя я никогда не смогла бы выйти. В моем сердце у тебя особое место, туда больше никому нет хода, но останься я здесь на привязи — я бы извелась. Чувствовала бы, что растрачиваю себя впустую. Понимаешь, во мне живут две разные натуры. Одна — ленивая и сонная, которую ты так любишь, а другая — неуемная энергия, та сила, что толкает меня на сумасбродства. Вот эта часть меня, может, и пригодится где-то там, она останется со мной, когда я потеряю красоту.

Она осеклась с привычной внезапностью и, резко сменив настроение, вздохнула: «Ох, радость моя сладкая!»

Полуприкрыв глаза и запрокинув голову на спинку сиденья, она подставила лицо свежему ветру, игравшему золотистыми завитками ее коротких волос. Они уже выехали за город и мчались среди буйных зарослей ярко-зеленого кустарника, трав и высоких деревьев, чьи раскидистые кроны дарили дороге прохладную тень. То и дело попадалась покосившаяся бревенчатая хижина, возле двери которой курил трубку из кукурузного початка седой темнокожий старик, а на заросшей лужайке перед домом полдюжины полуголых темнокожих ребятишек нянчили тряпичных кукол. Дальше потянулись ленивые хлопковые поля, где сами сборщики казались бесплотными тенями, одолженными солнцем земле не ради тяжкого труда, а ради соблюдения векового ритуала на золотых сентябрьских равнинах. И над всей этой сонной живописностью, над деревьями, лачугами и мутными реками струился зной — никогда не враждебный, лишь убаюкивающий, точно теплое материнское лоно, питающее младенца-землю.

— Салли Кэрол, приехали!

— Бедняжка совсем уснула.

— Милая, ты что, умерла от чистой лени?

— Вода, Салли Кэрол! Свежая водичка заждалась!

Она сонно приоткрыла глаза.

— Привет! — пробормотала она с улыбкой.

II

В ноябре Гарри Беллами — высокий, широкоплечий, деятельный — приехал из своего северного города на четыре дня. Он намеревался окончательно уладить дело, тянувшееся с тех самых пор, как они с Салли Кэрол познакомились в Эшвилле, в Северной Каролине, в разгар лета. Дело решилось за один тихий день и один вечер у жаркого камина: у Гарри Беллами было все, о чем она мечтала; к тому же она любила его — любила той гранью своей души, которую берегла исключительно для любви. А граней у Салли Кэрол было несколько, и весьма отчетливых.

В последний день перед его отъездом они отправились на прогулку, и ноги сами собой привели их к одному из ее любимых мест — на старое кладбище. Когда оно показалось впереди, серо-белое и золотисто-зеленое в лучах ласкового предзакатного солнца, она нерешительно замерла у кованых ворот.

— Ты по натуре склонен к меланхолии, Гарри? — спросила она с легкой улыбкой.

— К меланхолии? Ни капли.

— Тогда пойдем внутрь. На некоторых это место нагоняет тоску, а мне нравится.

Они вошли в калитку и пошли по тропинке, петлявшей среди холмистого моря могил: пыльно-серых и замшелых — эпохи пятидесятых годов; причудливо украшенных резьбой с цветами и урнами — семидесятых; вычурных и уродливых — девяностых, с пухлыми мраморными херувимами, спавшими мертвым сном на каменных подушках, и нелепыми гранитными букетами неведомых растений.

Изредка им попадались коленопреклоненные фигуры, принесшие цветы в знак памяти, но над большинством холмиков царили безмолвие и увядшая листва, хранившие лишь тот слабый аромат, который пробуждают в живых смутные воспоминания.