Голгофа для поэта: Гайдар, Маяковский, Есенин, Булгаков

Но он не бьётся в истерике. «Эй!/ Господа!/ Любители/ святотатств,/ преступлений,/ боен,/ - а самое страшное/ видели -/ лицо моё,/ когда/ я/ абсолютно спокоен?».

Такое зрелище действительно может напугать! Славянин-Арий, выпрямившийся во весь свой рост! Ночной кошмар любителей кошерных боен.

Но если бы только это!

Герой грозит самому Б-гу. Внезапно прозревая самое главное. «Я думал - ты всесильный божище,/ а ты - недоучка, крохотный божик». Герой вдруг осознаёт, что был обманут. И кланялся чужому племенному божку. Который по сравнению с Вышними Светлыми Богами Славян-Ариев просто карлик. Злобный и завистливый. Герой достает засапожный (ножной) меч. Он готов к бою. «Крыластые прохвосты!/ Жмитесь в раю!/ Ерошьте пёрышки в испуганной тряске!/ Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою/ отсюда до Аляски!».

Он-то был готов. Раскроить. Да только кто ж ему дасть!

И не дали. С помощью Б-жьей. Точнее, во славу Его.

Заморочили. Завлекли в ловушку. И заклали. В смысле, принесли в жертву. 14 апреля 1930 года. То бишь, на 15-й день месяца Нисан 5690 года (по еврейскому летоисчислению). В первый день главного иудейского праздника Песах. Как Иисуса Христа когда-то.

Двадцатидвухлетний поэт, как и герой его поэмы, мечтал о настоящей Любви. «И вот,/ громадный,/ горблюсь в окне,/ плавлю лбом стекло окошечное./ Будет любовь или нет?/ Какая -/ большая или крошечная?». Он мечтал о Любви. А вместо этого напоролся на шлюху. Со стажем. Владеющую, как упоминалось выше, всеми секретами обольщения. Которые красавицы еврейского происхождения передают друг другу по наследству. Изпокон веков.

Что же это за секреты, способные превратить здоровенного Славянина-Ария «с шагом саженьим» в жалкую ничтожную личность? В «бесплатное приложение,/ присосавшееся к чужой двуспальной кровати», над каким ещё недавно издевался сам Маяковский?

На первый взгляд, ничего особенного. Простое кокетство. Дама стремится постоянно быть в поле зрения «объекта», привлекая его внимание любыми способами. Косметикой, хорошей обувью, шёлковым бельем. Её поведение отличается театральностью и наигранностью. Она умеет быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюблённой, умной и какой угодно. Она - то нежна, то холодна. Но эта неискренность заметна не сразу. И не очень опытному мужчине даже нравится. Он воспринимает актерскую игру как раскованность или детскую непосредственность. И, сам того не замечая, попадает в сети расчетливой кокетки. Которой на самом деле не нравится ни его рост, ни его голос, ни его фамилия.

Между тем, она приступает к следующему этапу обольщения. И начинает оказывать жертве невербальные знаки внимания, всячески демонстрируя свою сексуальную заинтересованность. Не забывая при этом о вербальных знаках и напевая мужчине дифирамбы. Внушая ему, что он замечательный и даже гениальный, но что другие этого не понимают. После чего затаскивает бедолагу в постель и переходит к нейролингвистическому программированию.

В этот момент жертва находится в изменённом состоянии сознания, пиком которого является оргазм. Короткая, внятная команда, отданная в этот момент (типа «Будь со мной!» или «Ты – мой!»), намертво врезается в подсознание. Особенно, если произнесена низким грудным голосом с паузами определенной длины. Так, словно дама непрерывно кончает.

Впрочем, искусная имитация оргазма для неё труда не составляет. Дамы подобного сорта имеют немалый опыт. И умело изображают мультиоргастичность. Действует безотказно! Ибо единственный фактор, который быстро и однозначно вызывает сексуальное возбуждение и у мужчин, и у женщин - это ответное возбуждение партнера. Нескольких половых актов бывает достаточно, чтобы как следует «присушить» мужчинку. А если к этому добавить приворот (кладбищенский или на менструальной крови), то шансов вырваться у него, вообще, не остается. Как это и произошло с Маяковским. И многими другими (но о них позже).

О силе воздействия, оказанного Лилит на «объект», можно судить по телеграммам и письмам поэта. Которых сохранилось более чем достаточно. Для диагноза. «Дорогой мой милый мой любимый мой обожаемый мой Лисик! Курьерам письма приходится сдавать распечатанными, поэтому ужасно неприятно чтоб посторонние читали что-нибудь нежное». Да, уж! Читать такое действительно неприятно. Но. Нежность тут ни при чем. Налицо маниакальная зависимость. «Я скучаю, я тоскую по тебе - но как - я места себе не нахожу (сегодня особенно!) и думаю только о тебе. Я никуда не хожу, я слоняюсь из угла в угол, смотрю в твой пустой шкаф - целую твои карточки и твои кисячие подписи. Реву часто, реву и сейчас». И так без конца и края. «Целую 1000005678910 раз», «люблю тебя одну», «скушно, скушно, скушно без тебя», «весь твой со всеми четырьмя лапами». Сотни писем! И километры телеграмм!

«Любимая» тоже часто посылала телеграммы. Но была гораздо экономнее. Придерживаясь классического телеграфного стиля: «Все благополучно. Жду денег». Иногда вместо нее «Щену» писал Ося: «Киса просит денег».

А что? Денег много не бывает! Особенно у таких красавиц…

Главная мечта «привороженного» мужчины - многожёнство. Уйти от приворожившей его шлюхи он не в силах. Но и с ней жить не может. Поэтому пьёт. Много, но часто. И гуляет. Направо и налево. И даже влюбляется время от времени. Однако упомянутых «красавиц» это не волнует. А даже наоборот. Вполне устраивает. Оправдывая их собственную проказу.

Сама без устали развлекаясь с посторонними мужчинами, Лилит сквозь пальцы смотрела на отношения Маяковского с посторонними женщинами. И поощряла его измены. Требуя лишь одного - не жениться «всерьёз».

Биографы поэта упоминают о том, что Маяковский имел связь с Верой Шехтель (которая, по её словам, даже родила от него кого-то), Антониной Гумилиной (которая потом покончила с собой из-за несчастной любви), Соней Шамардиной (которая тоже забеременела, но в самый последний момент успела таки сделать аборт), Натальей Брюханенко (с которой он провел медовый месяц в Ялте, накануне свадьбы, и бросил в Москве, на вокзале, как только увидел Брик), Натальей Симоненко, Натальей Хмельницкой, Евгенией Ланг, Эльзой Каган и т.д.

И хотя большинство его любовниц имели то же происхождение, что и Лилит, будучи при этом моложе и красивее, опасности для неё они не представляли. Поскольку и в подметки ей не годились. С её опытом, навыками и умениями. И её характером.

Эльза Триоле (младшая сестра Лилит) писала: «Ни одна женщина не могла надеяться на то, что он разойдется с Лилей. Между тем, когда ему случалось влюбиться, а женщина из чувства самосохранения не хотела калечить своей судьбы, зная, что Маяковский разрушит её маленькую жизнь, а на большую не возьмет с собой, то он приходил в отчаяние и бешенство. Когда же такое апогейное, беспредельное, редкое чувство ему встречалось, он от него бежал… Вот и бросался от одной к другой - «донжуан, распятый любовью».

А вот тут младшая сестра лжет! Также нагло и подло, как и старшая. Потому что распят он был не любовью. А похотью и алчностью Лилит. Помноженной на страх и черную злобу тех, кто боялся его и ненавидел. Потому что не мог забыть громогласных угроз поэта их Б-гу.

По словам товарища Сталина, «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». Поэтому вопрос о его устранении, судя по всему, решался коллегиально. В смысле, на коллегии ОГПУ. Почти все члены которой относились к некогда гонимому национальному меньшинству. После чего проведение операции должно было одобрить ЦК ВКП(б). Почти все члены которого относились к этому же самому меньшинству. Также как и кураторы поэта - Лилит Уриевна Каган (удостоверение сотрудника ОГПУ № 15073) и Осип Меерович Брик (удостоверение № 25541). Которым, по всей видимости, и была поручена организация процедуры. Хотя никаких документов на этот счёт пока не обнародовано.

Общее руководство проведением операции осуществлял заместитель Председателя ОГПУ, начальник Секретного отдела ОГПУ Янкель Саулович Агранов, кавалер двух орденов Красного Знамени и двух знаков «Почетный работник ВЧК-ГПУ». Один из ближайших друзей покойного.

Помимо причин религиозно-этнического характера, от убийства Маяковского за версту воняло политикой, а также финансовыми (само собой, а как же без этого!) интересами.

В 1926 году советское правительство выделило, наконец, лучшему и талантливейшему пролетарскому поэту (автору знаменитого «Левого марша», тысячи с лишним «окон» РОСТА и бес-смертной поэмы «Владимир Ильич Ленин») отдельную четырехкомнатную жилплощадь в Гендриковом переулке. В квартире поэту принадлежала одна комната. Смежная с нею была общей гостиной. Две остальные занимали Брики. Лиля и Ося, как уже упоминалось выше, жили на деньги, которые зарабатывал Маяковский. А зарабатывал он немало. Активно сотрудничая с газетами «Известия» и «Комсомольская правда», журналами «Новый мир», «Молодая гвардия», «Огонёк», «Крокодил», «Красная нива» и др. Кроме того, Маяковский выпускал собственный толстый журнал «ЛЕФ», написал девять киносценариев, две сатирические пьесы, огромное количество стихов на злобу дня и прочих поэм. Он без конца ездил по стране, часто бывал за рубежом и много выступал. Всегда собирая аншлаг. Популярность поэта имела эпические масштабы. За три дня, с 15 по 17 апреля 1930 года через актовый зал Клуба писателей, где был выставлен гроб с его телом, прошло сто пятьдесят тысяч человек.

После знакомства с Лилит, Маяковский посвящал ей всё, что писал. А незадолго до гибели посвятил всё, написанное до знакомства. Фактически подписав себе смертный приговор.

Между тем, контролировать поэта становилось всё труднее…

Дело в том, что Славянин-Арий через Дух и Со-Весть регулярно (в момент рождения, в 12, 16, 21, 32, 39, 41, 45, 48, 50, 55, 64, 72, 77, 80, 82, 84, 88, 90, 96, 108, 112, 123, 133, 144 лета) получает информацию, необходимую для его развития и постепенной подготовки к переходу на более высокий, по сравнению с явным, уровень совместного знания (Со-Знания). В 32 года поступает информация о сужении диапазона поиска духовного пути. В 39 лет даётся возможность переосмысления прожитого. А в 41 год происходит установление внутренних жизненных принципов на основе Родовых устоев и начинается духовное развитие. Человек (если его не опустили ниже уровня Жителя, сделав Нежитью, или еще ниже, превратив в Нелюдь) осознаёт, что чрезмерные материальные блага отягощают его Душу, не позволяя ей подняться в Славь. Огромное значение приобретает чистота действий и помыслов.

Когда Маяковскому исполнилось тридцать два, он встретил Элли Джонс (в девичестве - Зиберт). Единственную женщину, любившую его по-настоящему.

Елизавета Петровна Зиберт родилась на Урале. В семье обрусевших немецких колонистов. Хорошее образование и знание иностранных языков (немецкого, английского и французского) позволило ей устроиться на работу в благотворительную организацию «American Relief Administration», которая поставляла в голодающую Россию продукты и медикаменты.

Впервые она увидела Маяковского в 1923 году в Москве. На поэтическом вечере. Но подойти не осмелилась. А жаль. Потому что тогда их жизнь могла сложиться иначе. Но. Вдоволь насмотревшись на умирающих детей и прочие прелести военного коммунизма, девушка твердо решила уехать из России. Которая воевала сама с собой. Безжалостно убивая саму себя. Поэтому, воспользовавшись первой же оказией, Лиза выскочила замуж за иностранца. Высокая, синеглазая, русокосая. Восемнадцатилетняя. Дура. Отдалась нелюбимому лишь бы уехать. И уехала. За тридевять земель. В тридесятое царство. В город «Желтого Дьявола» Нью-Йорк.

Где её и пришлось искать «лучшему и талантливейшему». А кто ему виноват?

Так или иначе, но он её нашел. И полюбил. Как и она его. Хотя было уже поздно. Ибо. «Первый мужчина у дщери оставляет Образ Духа и Крови своего Рода» (заповедь Бога Перуна). Так что все дети Славяно-Арийки (в т. ч. рождённые от других мужчин) продолжают Род того, кто сделал её женщиной.

Стереть Чужеродный Образ Духа и Крови нелегко. Но можно. С помощью древнего Обряда Очищения. Если, конечно, удастся найти Волхва. Ведающего такой обряд. И убедить совершить его. Что тоже не просто. Так как во время этого обряда Волхв отдает три года своей жизни.

Есть ещё один способ. Гораздо труднее. Славянин-Арий может стереть Чужеродный Образ Духа и Крови силой своей Любви. И ответной Любовью своей супруги. Двойная сила Любви изнутри и снаружи может выжечь Чужеродный Образ. Но для этого надо Любить по Правде.

Успел ли Маяковский полюбить Елизавету Зиберт по-настоящему? Очень может быть! Ибо. Тут же получил телеграмму из дому. Несколько длиннее, чем обычно: «Куда ты пропал? Напиши как ты живешь. С кем ты живешь не важно. Я хочу поехать в Италию. Достань мне денег».

«Куда ты пропал?» Лилит в панике. «Напиши как ты живешь». Она почуяла, что жертва срывается с крючка. «С кем ты живешь не важно». И еще как не важно! «Я хочу поехать в Италию». В Антарктиду, на Луну, на Нибиру! Да какая, к чёрту, разница! «Достань мне денег». Вот оно! Самое главное. Во-первых, потому что денег много не бывает. Во-вторых, потому что их ещё надо достать. Брик совершенно точно (из компетентных источников) знала, сколько у Маяковского денег. В смысле, что их нет. Потому что их уже должны были украсть. Те, кому положено. Поэтому теперь он будет думать только о том, как эти деньги достать. Вместо того чтобы думать о своей Элли.

Чтобы раздобыть для Лилит 900 долларов (на нынешние деньги - около миллиона рублей), Маяковский залез в долги. И отдавал их потом до конца жизни.

А Элли доллары не волновали. Хотя она уже ждала ребенка.

Она знала, что Маяковский не сможет с ней остаться. Но не хотела предохраняться, считая, что «любить - это значит иметь детей!». Поэтому и родила.

Но это будет потом. А в день его отъезда, вернувшись домой, она обнаружила на подушке букет незабудок. Потратив на цветы последние гроши, Маяковский возвращался в Россию в каюте четвертого класса…

Они встретились лишь через три года. В Ницце. В заокеанские командировки его больше не пускали. Только в Европу. Но Элли узнала, что Маяковский находится во Франции, и сама к нему приехала. И дочку с собой привезла.

Они пробыли вместе целую неделю! А потом ему пришлось оставить их. Чтобы вернуться в Париж. Где вдруг накопилось много дел. «Две милые, две родные Элли!» - писал Маяковский. – «Я по Вас уже весь изсоскучился. Мечтаю приехать к Вам ещё хотя б на неделю».

Он-то мечтал. Приехать к ним. Да только кто ж ему дасть?

Они больше никогда не увиделись. Младшая Лилит, которая вышла замуж за французского офицера и с 1918 года жила в Париже, сделала всё, чтобы удержать поэта вдали от Элли Джонс. Выполняя просьбу сестры. А может быть, приказ её начальства. Которое, судя по всему, было и её начальством тоже. Взяв фамилию мужа и натурализовавшись во Франции, Эльза Триоле развелась. Но, в отличие от других эмигрантов, не бедствовала. Работая на ОГПУ.

2.3. Расстрелян русский витязь-то…

Интрига развивалась как в романе Александра Дюма.

Триоле не хуже Брик знала Маяковского. Во всех смыслах этого слова. И у неё уже была на примете кандидатура, на которую он может клюнуть. Молодая, высокая блондинка со знанием русского языка и романтическим именем. В день возвращения поэта из Ниццы Татьяна собиралась посетить своего терапевта. Узнав об этом, младшая Лилит записала поэта к врачу на тот же час. Маяковский был сражен наповал. Ростом и красотой девушки. Напрочь позабыв про своих родных Элли. И лично проводил Татьяну до дома. В такси. Кутая её колени в собственное пальто. А потом предложил ей руку и сердце.

Эльза как-то сказала Яковлевой: «Да вы под рост Маяковскому!». Он тоже так считал: «Ты одна мне/ ростом вровень,/ стань же рядом/ с бровью брови».

Этого стихотворения Лилит не простила ему никогда…

И вообще. Незапланированная встреча Маяковского с американской дочерью в Ницце и его скоротечный флирт с русской манекенщицей от Коко Шанель стали последней каплей.

Брик была очень обеспокоена. Да. Клин клином вышибают. Но. Ещё неизвестно, что хуже. Немка из Нью-Йорка. Со своим детёнышем. Или долговязая парижанка, которую подсунула Маяковскому сестрица. Вместо американки. Пожалуй, вторая даже опаснее. Не потому, что выше ростом. И не потому, что живёт ближе и за океан к ней ехать не надо. А потому, что эта крашеная блондинка, как сказал один их общий знакомый: «по силе характера, по манере поведения… очень напоминала Лилю».

И это сходство «манеры поведения» настораживало. Потому что было чревато вполне предсказуемыми последствиями. Для Брик. Ибо речь шла не только о потере источника дохода. Если бы лучший и талантливейший поэт советской эпохи, женился на иностранке (да не просто на иностранке, а на белоэмигрантке, да не просто женился, а уехал за рубеж на постоянное место жительства!), это не просто означало бы конец карьеры Лилит в органах. За такой провал очень просто было угодить под трибунал. Без права на переписку. В смысле, с немедленным приведением в исполнение.

С этого момента участь Маяковского была предрешена…

Шанс дается каждому. Но. Только один раз в жизни. Поэтому его надо использовать. Чтобы не было мучительно больно.

Как сказал классик: «Не знает счастья только тот,/ Кто зова счастья не услышит». Маяковский не услышал. А может быть, услышал, да смелости не хватило. Или сил. Чтобы остаться со своими родными Элли. Вот он и остался ни с чем. В смысле, у того же корыта.

Между тем, тьма вокруг поэта сгущалась всё сильнее. Но изменить что-либо Маяковский был уже не в силах. Не помогло даже верноподданническое стихотворение «Жид», в котором он заступается за самое гонимое национальное меньшинство. Во весь голос. «Помните вы,/ хулиган и погромщик…/ вас,/ если надо,/ покроет погромше/ стальной оратор,/ дремлющий в кобуре». Поэт виляет копчиком, заискивая перед своими друзьями-чекистами. Которые все как один относились к упомянутому нацменьшинству. Но опять пробалтывается: «Расстрелян/ русский витязь-то…/ везде…/ жиды…/ одни жиды…/ спекулянты,/ советчики,/ правительство…».

А пока суд да дело, Брик приступила к распространению слухов о суицидных наклонностях Маяковского. На почве писательских неудач, несчастной любви и неустроенного быта. Которые она сама же и организовала. Под общим руководством начальника Секретного отдела ОГПУ Янкеля Сауловича Агранова.

К весне 1930 года подготовка к убийству поэта была завершена. Благодаря усилиям Лилит и её боевых товарищей поводов для «суицида» у него появилось более чем достаточно.

Во-первых, Маяковский хотел жениться на Яковлевой. Но ему так и не разрешили поездку во Францию. Татьяна честно ждала его целый год. А потом вышла замуж за виконта дю Плесси. О чём Триоле тут же сообщила сестричке. Чтобы поэт мог порадоваться за новобрачных.

Во-вторых, Маяковский хотел жениться на Веронике Полонской.

Но актриса ни в какую не соглашалась. Разводиться. То ли потому, что любила мужа. То ли потому, что не любила Маяковского. То ли потому, что старшие товарищи отсоветовали. В лице Лилит Уриевны.

В-третьих, Маяковский потерпел серьёзное поражение на литературном фронте. После перехода в РАПП он оказался в изоляции. Его юбилейную выставку «20 лет работы» словно сговорившись (а может, и, правда, сговорившись?) бойкотировали и критики, и писатели. Бывшие соратники не пришли, потому что разобиделись. Враги злорадствовали. А друзья (Лилит и Ося) срочно уехали в Берлин «осматривать культурные ценности». В самый трудный момент его жизни. Как нарочно (а может, и, правда, нарочно?).

Словом, повод попереживать у Маяковского был. Лилит постаралась. Со товарищи. Однако повод - это ещё не причина.

Да, он переживал. Но. Так ли уж сильно, чтобы стреляться?

Насчет Яковлевой. Собственно говоря, никаких документальных подтверждений того, что Маяковский просился в Париж, нет.

Однако Лилит упрямо стояла на том, что он очень страдал из-за невозможности встретиться с Татьяной. И соединиться с ней узами брака. Несмотря на то, что она давно уже была замужем. За виконтом. А сам он собирался жениться на Веронике.

Насчет Полонской. Отношения Маяковского с актрисой близились к разрыву. Забеременев от Владимира Владимировича, молодая женщина сделала аборт. И ощущала к поэту физическое отвращение. Хотя и продолжала с ним встречаться. Выполняя просьбу Лилит. А может быть, ее начальства. Которое, судя по всему, было и её начальством тоже.

Анна Ахматова писала: «Когда так много женщин, от несчастной любви не стреляются».

Так считала не только она. Так считали все, кто знал поэта.

Сексот ОГПУ «Арбузов» докладывал 18 апреля 1930 года: «Разговоры в литер.-худож. кругах значительны. Романическая подкладка совершенно откидывается. Говорят здесь более серьезная и глубокая причина».

Но, о каких бы причинах ни толковали в московских «литер.-худож. кругах», о настоящей причине гибели Маяковского не догадывался никто. А те, кто знал, помалкивали.

Брик писала Триоле 12 мая 1930 года: «Стихи из предсмертного письма были написаны давно, мне, и совсем не собирались оказаться предсмертными». Лилит точно знала, как погиб поэт. Поэтому и писала, что Полонская виновата, как «апельсинная корка», на которой тот поскользнулся: «Я знаю совершенно точно, как это случилось, но для того, чтобы понять это, надо было знать Володю так, как знала его я».

Свое отношение к суициду поэт изложил в стихотворении на смерть Есенина. Совершенно однозначно. «Бросьте! /Вы в своем уме ли?/ Дать,/ чтоб щёки/ заливал/ смертельный мел?!».

Описывая чужую смерть, Маяковский как всегда точен. Мог ли он предположить, что очень скоро кто-то опишет его собственный уход? Похожими словами.

Вероника Полонская вспоминала: «Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и все силился приподнять голову. Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые. Лицо, шея были красные, краснее, чем обычно. Потом голова упала, и он стал постепенно бледнеть».

Судя по приведённому отрывку, Маяковский умер у неё на руках. А ведь смерть была практически мгновенной (пуля попала в сердце). Между тем, Полонская утверждала, что услышала выстрел, находясь в коридоре: «Я вышла. Прошла несколько шагов до парадной двери. Раздался выстрел… Я закричала. Заметалась по коридору».

Характер ранения - входное отверстие с левой стороны; пуля прошла сверху вниз, пробив сердце, легкие и почку; следы пороха на рубашке отсутствуют - свидетельствует о том, что поэт не мог застрелиться сам. Даже будучи левшой. И вообще. Проще выстрелить в голову. В рот или висок. Чем так выворачивать руку. Да еще и отводить её, чтобы не осталось подпалины…

11 апреля Полонская и Маяковский поссорились, однако вечером их видели вдвоём в его машине. 12-го Владимир Владимирович написал план «перемирия с любимой женщиной». Помечая для себя: «Если любят - то разговор приятен», «Я не кончу жизнь не доставлю такого удовольст. худ. театру», «Расстаться сию же секунду или знать что делается». В ночь с 12-го на 13-е он играл в карты у Асеева.

Вечером 13-го апреля начался иудейский праздник Песах.

Последнюю ночь поэт провел в гостях у Катаева в обществе художников и артистов. Где, как и у Асеева, присутствовала Вероника Полонская с мужем. Разошлись в пятом часу утра. А уже в пол девятого Маяковский появился у Полонской. И увёз её на такси к себе на квартиру. Где между ними и состоялся разговор. Такой важный, что он заранее составил его план.

Пасхальный ягненок что-то подозревал. Ощущая смутное безпокойство. И хотел знать «что делается». Вот и узнал…

В подложном, якобы «предсмертном» письме поэта, есть строки, которые действительно принадлежат Маяковскому: «Как говорят - «инцидент исперчен», любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчете, и не к чему перечень взаимных болей, Бед и обид». Но. Во-первых, эти строки были написаны задолго до того как. Во-вторых, были написаны по другому поводу. И звучали иначе: «Уже второй: должно быть ты легла,/ а может быть и у тебя такое./ Я не спешу и молниями телеграмм/ мне незачем тебя будить и беспокоить./ Как говорят, «инцидент исперчен»./ Любовная лодка разбилась о быт./ С тобой мы в расчете и не к чему перечень/ взаимных болей, бед и обид». Вот так. Не «с жизнью в расчете», а «с тобой мы в расчете».

Эти стихи были адресованы не советскому правительству, а Брик. Которая писала Триоле: «Стихи эти никому не показывай - я не хочу, чтобы они появились за границей в печати».

Ясное дело, не хотела. Чтобы в печати. Да ещё и за границей.

Потому что накинуть платок на роток белоэмигрантской прессе было не так просто. И тогда подлость и ложь подложного «предсмертного» письма стала бы видна. Всем и каждому.

Впрочем, юродский стиль этого письма и так мог покоробить любого. Автор фальшивки, ловко подражая Маяковскому (которого, судя по всему, глубоко презирал и люто ненавидел), вдоволь поиздевался над чувствами его близких. А заодно застолбил права на наследство: «В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите, - это не способ (другим не советую) - но у меня выходов нет. Лиля - люби меня. Товарищ правительство, моя семья - это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь - спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся».