Параллакс

Я делаю шаг в сторону и уже вижу другую женщину, кажется, мисс Клэрфолд из какой-то делегации. Секунда. И она тоже покрывается трещинами, её тело превращается в тысячи крошечных осколков, которые разлетаются в разные стороны, растворяясь в воздухе прежде, чем успевают коснуться земли.

Ещё один человек! Потом другой. Мужчина, женщина... ребенок.

Остальные люди продолжают сидеть так, будто ничего не происходит.

Не знаю почему, но я даже не кричу, лишь перевожу взгляд туда, где должна быть моя мама и замираю.

Пусто.

Её уже нет!

Один только ветер лениво шевелит белую ткань, закрывавшую спинки стульев.

Я ощущаю, как внутри что-то обрывается, поворачиваюсь к Кейну.

Он ещё здесь. Настоящий и живой стоит прямо напротив меня.

- Кейн…

Шаг к нему.

Протягиваю руку.

Ещё немного... совсем немного.

Мне нужно лишь коснуться его ладони, почувствовать тепло, убедиться!

Мои пальцы почти касаются его. Расстояние между нами становится меньше пары дюймов.

И именно в этот момент по его безымянному пальцу проходит едва заметная трещина.

Нет… Только не…

Она стремительно ползёт вверх, сначала к кисти, запястью, достигая предплечья.

- Нет… - шепот вырывается почти беззвучным звуком.

Старший Морроу все так же спокойно продолжает смотреть мне в глаза, как и до этого. На его лице нет ни капли страха, ни удивления. Ничего.

Трещины уже пересекают шею, щеки и лоб. Всё лицо буквально покрывается ими.

Я срываюсь вперёд, чтобы попытаться схватить, спасти и удержать.

- Нет!!!

Раздаётся тот самый сухой звук, и Кейн рассыпается у меня перед глазами. Тысячи серебристых осколков подхватывает ветер, некоторые пролетают сквозь мои пальцы, которые я инстинктивно пытаюсь удержать.

Я резко оборачиваюсь.

- Андер!

На миг мне кажется, что младший Морроу понимает, что происходит, так как его губы шевелятся, но я не могу разобрать слова.

Первая трещина проходит через его висок. Вторая. Третья.

Щелк.

Андера больше нет.

Каждый вдох причиняет почти физическую боль, словно лёгкие внезапно разучились работать, а сердце продолжает отчаянно колотиться, отказываясь принять то, что только что произошло.

Я продолжаю смотреть на то место, где ещё секунду назад стоял Андер, не двигаясь и не позволяя себе даже пошевелиться, потому что внутри появляется совершенно иррациональная мысль: если останусь неподвижной, то, возможно, всё вернётся назад. Возможно, ветер принесёт осколки обратно или они вновь соберутся воедино. Сначала руки, потом лица, глаза, и Кейн снова посмотрит на меня так же внимательно, как смотрел всё это время, а Андер привычно закатит глаза и отпустит какую-нибудь язвительную фразу.

Проходит одна секунда. Вторая. Третья. Но вокруг ничего не меняется.

Где-то над головой снова грохочет гром. Такой громкий, что земля под ногами едва заметно вздрагивает.

Я резко поворачиваюсь вокруг собственной оси, почти с отчаянием всматриваясь в пустые ряды кресел, в дорожку, ведущую к алтарю, в шатёр, в котором ещё несколько минут назад стояла вместе с папой, но везде нахожу только пустоту.

Никого.

Даже птицы исчезли, а море, которое ещё недавно шумело совсем рядом, теперь кажется мёртвым.

Осталась только я. Совсем одна.

Оставляю ли я попытку хоть за что-нибудь зацепиться? Нет.

Мои глаза останавливаются на собственной правой руке, по которой в этот момент проходит тонкая белёсая линия, пересекающая тыльную сторону ладони.

Я поднимаю руку ближе к лицу.

Трещина становится длиннее. Она медленно ползёт к пальцам. За ней моментально возникает множество других, и все они расходятся в стороны, переплетаются между собой, захватывая кожу, превращая мою руку в хрупкую фарфоровую фигурку, которую вот-вот уронят на каменный пол.

- Нет… - голос срывается почти сразу.

Я начинаю лихорадочно тереть ладонь другой рукой, будто это можно стереть.

- Нет… нет… пожалуйста…

Трещины не исчезают.

Я уже чувствую их. То, что намного хуже физической боли. Ощущение того, как собственное тело перестаёт быть единым целым, как оно медленно перестаёт принадлежать мне.

По коже проходит тихий сухой треск. С ужасом замечаю, как кончик указательного пальца покрывается мелкими трещинами, после чего… исчезает.

Из груди вырывается надломленный крик.

Я хватаюсь за собственную руку, сжимаю её так сильно, что ногти впиваются в кожу, однако удержать уже ничего невозможно.

Разрушается не только ладонь.

Разрушаюсь я сама.

***

- ... проснись, - наверное, я дергаюсь, поэтому меня удерживает от падения ладонь папы.

Я шумно дышу, понимая, что мы уже остановились возле нужного места.

- Опять гроза приснилась? - спрашивает папочка, и я закусываю губу, отрицательно качая головой.

Не хочу, чтобы он считал меня слабой и трусливой. Я и так напросилась на эту поездку с ним, боясь, что он оставит меня дома с мамой.

Отец наклоняется и касается пальцами района груди.

- Я слышу, как сильно бьется твое сердце, Дэлия.

- И что? - я спешу отстраниться и складываю руки на груди. - Это просто... просто так.

Папа качает головой на данное высказывание, но ничего не говорит, выходя следом из автомобиля и помогая выйти мне.

Мне уже семь, а он все ещё считает меня... как кто-то говорил - несамостоятельной.

Мы сначала переместились в семнадцатую зону, а после доехали на машине до очень большого здания. Оно кажется совсем не похожим на те, которые есть в Резидиуме, то есть там, где я живу. И на здания в других зонах тоже, какое-то более... мрачное. Как из страшной сказки.

Здесь нет стеклянных фасадов, блестящих металлических конструкций или широких балконов с зеленью. Передо мной возвышается одна сплошная серая громада, похожая на гигантскую бетонную коробку, которую кто-то просто поставил посреди земли.

Над самой крышей медленно перекатываются почти чёрные тучи, кажущиеся такими тяжёлыми, что вот-вот рухнут вниз вместе с дождём.

Папа говорил, что в семнадцатой зоне, когда мы прибудем, может начаться дождь.

Сверкает молния, а затем раздается раскат грома, из-за чего по коже пробегают мурашки.

Мне всегда казалось, что гроза похожа на живое существо. Она сначала долго наблюдает, потом начинает предупреждать и только после этого приходит.

Перед главным входом растянута широкая зона досмотра.

Высокий металлический забор окружает всё здание, оставляя лишь один проход, где стоят турникеты, рамки сканеров и несколько вооружённых охранников в тёмно-серой форме с эмблемами семнадцатой зоны на рукавах. На груди у каждого закреплено оружие, а на поясах висят электрошокеры и ещё какие-то приборы, назначения которых я не знаю. Они внимательно следят за каждым человеком, который проходит внутрь, почти никому не улыбаясь.

- Нам придётся пройти через досмотр, - говорит папа, закрывая дверь машины. - Только потом сможем войти.

Я молча киваю, продолжая рассматривать длинную очередь.

Людей здесь очень много.

В этом месте находятся консорциумы семнадцатой зоны, как объяснял папа, то они занимаются распределением ресурсов, промышленностью, транспортом, снабжением и ещё десятками других вопросов, которые должны решаться каждый день. Иногда представителей некоторых зон вызывают сюда для обсуждения общих проектов или ещё чего-то. Сегодня как раз один из таких дней.

Когда папа все это рассказывал в первый раз, то я понимала далеко не все. Потом приходилось переспрашивать, например, значение того же слова "консорциумы".

- Пап…

- М?

- А почему мы сразу сюда не переместились? У тебя же есть кольцо.

- Потому что иногда лучше не привлекать к себе лишнего внимания, Дэлия.

- Но… нас же всё равно все видят! - я непонимающе морщу нос, сообщая чистую правду.

Пока мы идём, прохожие то и дело оборачиваются.

Мне кажется, что моего папу даже сразу все узнают. Его ведь сложно не узнать... он ходит на интервью, даже голографические портреты показываются по многим зонам.

Сейчас же некоторые сначала долго всматриваются, а потом начинают что-то тихо говорить человеку рядом.

Большинство людей здесь одеты совсем иначе, чем жители той зоны, где я живу или где была до этого. Их куртки выглядят изношенными, на некоторых заметны заплатки, ткань на рукавах давно выцвела, а ботинки покрыты таким количеством грязи, что первоначальный цвет определить уже невозможно.

Лица кажутся уставшими, с глубокими морщинами, несмотря на то, что многие ещё совсем не старые. Лишь охрана резко выделяется на их фоне благодаря чистой форме, новой экипировке и уверенным движениям.

Я замечаю женщину, которая быстро опускает глаза, когда встречается взглядом с папой. Мужчина неподалёку снимает кепку. Кто-то просто останавливается и молча смотрит нам вслед.

Мне становится не по себе.

Я незаметно придвигаюсь ближе и в ту же секунду папа сам находит мою ладонь. Его большая тёплая рука мягко и уверенно сжимает мои пальцы.

Не хочу показаться трусихой, но мне хочется как можно быстрее оказаться подальше от всех этих людей. Они кажутся мне... грязными. От них пахнет потом, сыростью и чем-то ещё, чему я даже не могу подобрать название. Некоторые давно не брились, у кого-то волосы слиплись от пыли, у других на лице остаются следы старых шрамов. Мне становится неловко от собственной мысли, но я ничего не могу с собой поделать.

Может быть, именно поэтому папа обычно не берёт меня в подобные места?

Здесь всё совсем не так, как дома. И не как в других нормальных зонах.

До пропускного пункта остается совсем немного, и мне уже не терпится пройти через него, будто от этого что-то изменится.

Откуда-то сбоку появляется человек, который замирает рядом с папой, практически перегораживая нам путь.

Небритый мужчина с впалыми щеками, покрасневшими глазами и грязной курткой, которая когда-то, возможно, была чёрной. Его пальцы покрыты мелкими трещинами, ногти сломаны, а под ними въелась черная грязь. От него пахнет алкоголем и машинным маслом.

Он несколько секунд молча рассматривает папу, а затем его губы искажаются в кривой усмешке.

- Ну надо же… - произносит он громко, так, что на нас начинают оборачиваться окружающие. - Сам Творец пожаловал.

Папа ничего не отвечает, тогда как мужчина делает шаг вперед.

- Знаю я тебя. Кто ж не знает? Один из тех, кто сидит наверху и сочиняет красивые законы, пока мы здесь считаем последние кредиты, - он громко смеется, чем привлекает ещё большее внимание. - Это ведь благодаря вам, тем, кто находится на самой верхушке власти, придумали новые трудовые нормы? Благодаря вам теперь людей можно выжимать до тех пор, пока они сами не свалятся замертво, а потом просто заменить следующими? Весьма удобно устроились.

Я чувствую, как папина ладонь сильнее сжимает мои пальцы. Но это жест не из-за того, что отец злится, а скорее является напоминанием для меня, что он рядом.

- И что ты здесь забыл? - продолжает мужчина уже громче. - Приехал посмотреть, как живут те, чьи судьбы решаешь своими подписями? Или решил лично убедиться, что мы ещё не передохли?

Вокруг становится значительно тише. Люди в очереди начинают прислушиваться.

Я поднимаю голову на папу, лицо которого остаётся совершенно спокойным. Именно это почему-то пугает меня сильнее всего.

Мужчина вдруг замечает меня и взгляд резко меняется, а сам кривится так, будто увидел что-то отвратительное.

- А это… - он почти выплёвывает слова. - Это, значит, и есть отродье Творца? Конечно. Надо же с детства показывать ребёнку, за чей счёт он будет жить. Пусть смотрит. Привыкает. Потом вырастет такой же… будет решать, кому работать до смерти, а кому жрать с золотых тарелок, - следующие его слова адресованы мне. - Такие, как вы, рождаетесь уже с кровью на руках.

Он пугает меня. А ещё мне хочется сказать этому человеку, что он неправ и мой папа хороший. Что он никогда никого не обидит.

Правда, вместо этого, я лишь смотрю на мужчину широко раскрытыми глазами, замечая, как во время каждого слова на его губах собирается слюна, разлетающаяся в стороны, а лицо всё сильнее краснеет от собственной злости.

Я крайне редко вижу, когда лицо папы столь молниеносно меняется.

От привычной мягкости не остается и следа.

- Знаешь, чем отличается глупый человек от умного? Первый убеждён, что громкость заменяет ему правоту, когда второму же достаточно одного факта. К сожалению для тебя, ни одного факта ты сейчас так и не назвал.

В этот самый момент открываются массивные металлические створки пропускного пункта.

- Следить, - бросает отец охране всего одно слово, звучащее как команда.

Четверо вооружённых сотрудников выпрямляются ещё сильнее, одновременно переводя взгляды на собравшихся людей. Никто даже не пытается уточнить, что именно он имеет в виду.

Папа отпускает мою ладонь, делая короткий шаг, и его рука уже молниеносно перехватывает запястье мужчины, выворачивая так, что тот не успевает даже вскрикнуть.

Раздаётся сухой хруст.

Мужчина сгибается почти пополам.

Отец заводит его руку за спину и одним точным рывком опускает на колени прямо на бетон.

Неизвестный пытается подняться, при этом издает звуки, похожие на сдавленный крик, но папина ладонь уже лежит у него на затылке, прижимая голову вниз с такой лёгкостью, что со стороны кажется, будто никакой силы он вообще не прикладывает.

- Обычно, - произносит отец, даже не повысив голоса, - я прохожу мимо людей вроде тебя, потому что прекрасно понимаю: мир всегда будет переполнен теми, кто предпочитает обвинять других вместо того, чтобы хоть раз посмотреть на собственную жизнь и попытаться что-то изменить. Тратить время на каждого подобного бесполезно, но сегодня ты совершил одну ошибку, которую я не собираюсь оставлять без последствий, - его пальцы чуть сильнее вдавливают мужчину в землю, заставляя того болезненно застонать. - Ты решил, что имеешь право открыть грязный рот в сторону моей дочери. И теперь очень внимательно запомни одну вещь. Всё, что касается меня, можешь говорить лично мне. Кричать, оскорблять или ненавидеть. Это твое право. Но если ещё хоть раз я услышу, что кто-то из подобных тебе произнесет хоть одно слово в её сторону… тогда сегодняшний разговор покажется тебе самым приятным воспоминанием в жизни.

Мужчина тяжело дышит, не в силах даже поднять голову.

Я замечаю, как по виску стекает капля пота.

Вокруг становится совсем тихо. Люди, ещё минуту назад наблюдавшие за происходящим почти с любопытством, теперь поспешно делают несколько шагов назад.

Папа медленно поднимает голову, обводя взглядом толпу.

- Для остальных... считайте это уроком. Я приехал сюда без сопровождения и отказался от прямого перемещения вовсе не потому, что обязан кому-то что-либо доказывать. Мне хотелось пройти этот путь так же, как проходит любой другой человек, не превращая собственное появление в представление. Но если кто-то настолько нуждается в напоминании о границах дозволенного… значит, сегодня он его получит.

Никто не шевелится.

Папа берет его за шиворот одежды и заставляет оторвать лицо от земли, поэтому теперь неизвестный остается стоять на коленях, тяжело хватая ртом воздух.

А отец… поворачивается ко мне.

- Дэлия, помнишь, что я говорил тебе про людей, которые сознательно переступают границы?

- Да, - подаю слабый голос.

Если человек однажды решает причинить вред мне или тем, кого я люблю, то он сам делает выбор. Именно с этого момента он перестаёт быть случайностью, становясь угрозой.

Отец некоторое время молчит, продолжая смотреть на меня тем самым взглядом, который всегда означал только одно - сейчас он не просит. Он ждёт.

- Ударь его.

Перевожу взгляд с папы на мужчину, все ещё стоящего перед нами на коленях, затем обратно.

- Но… папа, я…

- Ударь, - теперь слово звучит более жестко, при этом отец не повышает голос и не вкладывает эмоции, тем не менее мне все равно становится не по себе.

Я прекрасно знаю эту его интонацию и взгляд, это уже не тот добрый и милый папочка, который бывает в семидесяти процентах случаев. Это... как он всем известен - Рэстар Денард.

Мне кажется, что вместе со словом "ударь" на плечи ложится что-то огромное, невидимое, отчего становится трудно сделать даже вдох.

Отец никогда не заставлял меня делать то, чего сам не считал правильным.

Никогда. Значит ли то, что он говорит сейчас - действительно правильное решение?

Я ещё раз смотрю на мужчину, понимая, что он злится. Нет. Нет, не так... он ненавидит? Да. Я иногда видела такие взгляды, не только по каким-нибудь программам, но и вживую. Так иногда смотрят люди на родителей Кейна и Андера, даже на самих мальчиков. И вот теперь - на меня.

Так странно.

Почему этот мужчина ненавидит меня? Что я такого сделала?

Я колеблюсь, и папа прекрасно замечает это, наверное, поэтому слышу следующие слова:

- Запомни одну вещь. Слабость сама по себе не является пороком. Но если ты позволяешь человеку причинить боль тебе или тем, кто рядом, только потому, что боишься дать отпор… вот это уже выбор и за него всегда приходится платить.

Пальцы начинают дрожать, когда я их медленно сжимаю в кулак.

- Папа...

- Человек перед тобой сделал свой выбор, Дэлия. Теперь настал твой черед.

Я...

Не могу.

Не могу ли? Или...

Не хочу?

- Дэлия, - уже с нажимом. - Сделай это.

Мужчина одновременно со словами папы усмехается, и почему-то это становится последней каплей.

Я мгновенно выбрасываю руку вперед, в первые миллисекунды вообще ничего не ощущая, когда наношу удар по его лицу. Единственное - слышу глухой звук столкновения костяшек с чужой скулой.

Боль приходит запоздалой вспышкой, но я подавляю порыв - вскрикнуть.

Мужчина коротко выдыхает, его голова совсем немного дёргается в сторону.

Я же ошеломленно смотрю на собственный кулак.

Неужели это действительно сделала я?

Костяшки уже начинают краснеть.

Оказывается… бить людей больно не только тому, кого ударили.

Я медленно разжимаю пальцы, чувствуя неприятное покалывание, и неожиданно ловлю себя на мысли, что Кейн сейчас наверняка долго ворчал бы, что я неправильно сжала кулак перед ударом. А Андер бы улыбнулся.

Папа протягивает мне руку, отпуская уже того мужчину, и я вкладываю свою ладонь в его. Только не ту, которой ударила.

Мы проходим через пропускной пункт, и я оборачиваюсь, больше не видя лица того мужчины, так как он продолжает стоять на коленях, зато вижу остальных людей. Их... неприязнь в совокупности со страхом.

Мы минуем тяжёлые металлические ворота, однако внутрь самого здания пока не заходим.

Оказывается, тут находится ещё одна огромная территория, больше напоминающая закрытую площадь, со всех сторон окружённую высоким бетоном и несколькими рядами наблюдательных вышек.

Повсюду ходят люди. Одни торопятся, прижимая к груди папки с документами. Другие стоят небольшими группами и что-то обсуждают. Между ними размеренно передвигаются вооружённые охранники, внимательно наблюдая за происходящим. И тут в небе тоже летают камеры.

Но все это меркнет на фоне бетонных столбов, расположенных практически посередине, которые выбиваются из общей картины. Они частично разрушены и смотрятся здесь неуместно или, наоборот, так, будто появились ещё задолго до самого здания и всего остального.

Между самими столбами в нескольких футах над землей висит человек. Руки разведены в стороны и подняты выше плеч, удерживаемые толстыми цепями, глубоко впивающимися в запястья. Ноги тоже соединены тяжёлым железом между собой. Голова бессильно опущена на грудь, а длинные тёмные волосы почти полностью закрывают лицо, позволяя увидеть лишь бледные, потрескавшиеся губы.

Он совсем худой. Отсюда заметно, как отчётливо проступают рёбра. На нём только рваные темные штаны. Вся грудь покрыта старыми и свежими полосами, кровоподтёками и длинными рубцами, некоторые из которых ещё выглядят влажными.

Я не понимаю… он жив? Или…

Люди проходят мимо него так, словно ничего необычного перед ними нет.

Никто не останавливается.

Какая-то женщина проходит буквально в нескольких шагах, даже не поворачивая головы. Следом двое мужчин продолжают обсуждать бумаги, совершенно не обращая внимания на человека, висящего на цепях.

Его не видят?

Я никогда прежде не видела подобного. Ни в Резидиуме, ни в других зонах, где была.

- Пап...? - сильнее сжимаю его пальцы.

Отец сразу понимает, на что именно я смотрю. Прослеживает направление моего взгляда и кривит губы от раздражения.

- Здесь очень любят подобные… представления, - произносит негромко, и мне кажется, что последние слова предназначаются скорее самому себе. - Семнадцатая зона живет еще частично прошлым, когда такое было отчасти популярно и у других зон. Они полагают, что публичное унижение работает лучше любого закона.

Я снова перевожу взгляд на прикованного парня. Не пойму, поднимается ли его грудь или нет?

- Кто это...? - тихо спрашиваю я. - Почему он… висит?

- Скорее всего, один из рабочих или чей-нибудь сын, - я цепляюсь за последнее слово и вдруг понимаю, что это молодой парень лет семнадцати или старше, более точный возраст определить не могу, - которому не повезло оказаться слишком гордым. - Похоже, подобное у папы вызывает искреннее отвращение. - Здесь считают, что если человек позволил себе проявить неуважение к вышестоящему, отказался выполнить приказ, заговорил слишком громко или просто оказался не в том месте и не в то время, его полезно... - секундная запинка, - показать остальным. Чтобы каждый проходящий видел последствия, а страх, как правило, живет дольше памяти.

Я непонимающе смотрю сначала на папу, потом снова на парня.

- Но… его же могут убить…

- Могут, - ответ звучит предельно ровно. - Иногда именно этого и добиваются. Иногда снимают раньше. Всё зависит от того, насколько долго окружающим нужно помнить чужую ошибку.

- И… никто ничего не делает?

- Делают, Дэлия. Разве ты не видишь? - я отрицательно качаю головой. - Проходят мимо.

Фраза что-то цепляет во мне, заставляя нахмуриться и ещё раз убедиться в этом.

Все эти люди и правда... им все равно. Для них это, видимо, стало нормой.

Что я чувствую? Непонимание. Не только из-за того, почему он там оказался, но и да, собственных ощущений.

Щурюсь, хоть солнца так и нет, потому что сначала мне кажется, что мерещится. Однако нет.

Уголок губ парня приподнимается, превращаясь в болезненное подобие улыбки. Из приоткрытого рта тонкой струйкой стекает кровь, медленно скользит по подбородку и падает вниз, оставляя тёмные пятна на сером бетоне.

Я забываю моргнуть.

Почему… Почему он улыбается? От боли? От боли вообще можно улыбаться? Я обычно не улыбаюсь, мне, наоборот, хочется плакать. Может быть, он не понимает, что происходит?

Парень немного приподнимает голову, мне кажется, что ещё чуть-чуть, и я наконец увижу его лицо. Но волосы все равно остаются опущенными вперёд, закрывая глаза, нос, почти всё лицо.

Видны только разбитые губы и кровь.

Мне вдруг до невозможности хочется увидеть, кто скрывается под этими волосами. Хочется понять, почему рядом с ним становится настолько… не по себе. Он пугает меня. Намного сильнее, чем мужчина за воротами. Тот кричал и плевался словами, этот же не произносит ни звука.

Я не понимаю почему, но сдается мне, что если сейчас он всё-таки поднимет голову полностью и посмотрит прямо сюда… произойдёт что-то плохое.

Но несмотря на это, мне становится его жаль, да так сильно, что становится трудно сделать вдох.

- Идём, - негромко произносит папа, пальцы мягко и настойчиво сжимают мою ладонь. Отец, чтобы я, наверное, отвлеклась, касается двумя пальцами моего лба другой руки и шепчет тихое: - Не смотри.

Я позволяю увести себя.

Делаю один шаг за другим, однако всё равно оборачиваюсь.

Теперь отсюда видно больше.

По его правому боку проходит длинный рваный порез, начинающийся почти под рёбрами и уходящий куда-то за спину. Засохшая кровь смешалась со свежей, тонкими дорожками спускаясь по бледной коже, а вокруг самой раны все потемнело от многочисленных кровоподтеков.

Как он вообще ещё жив?

Мы отходим все дальше, и его голова будто следит за нашим направлением, медленно меняя траекторию.

Готова поклясться, что он смотрит именно на нас. На моего папу? Он узнал его, да?

- Не оборачивайся больше, - вдруг следует от папы.

- Почему?

- Потому что некоторые люди появляются в нашей жизни лишь однажды. И иногда лучше, чтобы эта встреча оставалась единственной, Дэлия.

Он больше ничего не объясняет, только продолжает идти вперёд, уверенно ведя меня за собой.