Распута

Она, видимо восприняв мой взгляд по-своему, сказала:

— Это какой-то странный заказ. Всё время пищит. Вы же… — она замялась. — Привезли что-то?

Мы прошли к крепкому, твёрдому, сбитому из толстенных досок — словно антиподу табурета — столу. На нём, помимо кипы бумаг, стояла маленькая пишущая машинка новой модели, лежала связка ключей и ещё мелочи вроде флакона духов.

— Я от Васила. — Я окинул взглядом стол. — А вы работаете здесь секретарём?

Она положила обёрнутый тканью предмет на край стола, собрала в кучу несколько раскиданных бумаг и, помолчав несколько мгновений, бросила на меня быстрый взгляд.

— Да… Директора… Господина Зорина сегодня нет, у него выходной.

Мне показалось, что, когда она произнесла его имя, её и без того белое лицо побледнело ещё сильнее, а глаза сосредоточенно стали рассматривать содержимое стола, почему-то избегая теперь смотреть на меня. Она продолжила:

— Вы здесь надолго? Он будет завтра с утра и подпишет ваши бумаги.

— Я здесь на несколько дней точно. Тогда завтра утром я зайду к господину…

Она снова посмотрела мне в глаза и задумчиво улыбнулась:

— Зорину. Да. Я ему передам, с восьми до десяти он точно будет здесь. Если хотите груз…

— Я уже сказал работникам снаружи, чтобы заносили.

— Кстати, как ваше имя? — спросила она, теперь слишком пристально всматриваясь мне в глаза. — Я передам д-директору.

Неужели она ещё и заикается? Определённо милое создание.

— Распута. А вас?

— Мэри.

Пока мы проверяли груз, мы несколько раз встретились глазами. Но что-то сказать, а тем более предложить, я не решился. Возникло смутное ощущение, что она кого-то мне напоминает, но оно было настолько смутным, что никакой ниточки, за которую можно было потянуть, я не обнаружил. С делами было покончено, осталось только получить бумагу завтра утром у этого Зорина. Так, на всякий случай. А потом можно было отправиться на источник. Название его, правда, было немного угрожающим.

Я оставил телегу в переулке у конторы, снёс вещи в комнату здешнего гостевого дома, которая оказалась довольно приличной и не такой уж дорогой. Из торцевого окна даже открывался вид на чёрную гору.

Покончив с заселением, я отвёл Чалу на пастбище, примеченное нами ранее. Уже у ворот она немного заволновалась: за оградой виднелись ещё с десяток-другой лошадей. Особенно выделялась бело-платиновая ездовая, породистая. Она скакала по всему пастбищу то налево, то направо, игриво подпрыгивая, молнией пересекала всё пространство, успевая пообщаться с группой лошадей то на одной стороне, то на совершенно противоположной.

— Нравится? — раздался холодный скрипучий голос.

Я вздрогнул, но не подал виду и обернулся. Незаметно ко мне подошёл человек в чёрном фраке, с морщинистым благородным лицом и ледяными цепкими глазами. Своим видом он напоминал кощея, как его изображали на сельской ярмарке, только актёры обычно были сильно моложе.

— Да. Неплоха, — ответил я.

— Ксения. Быстрая, резвая, голубых кровей. Ооочень дорогая, — хрипло сказал он, не сводя взгляда с белой лошади.

— Некоторые сказали бы, что негоже животному христианское, людское имя давать, — ответил я, чтобы ответить хоть что-то.

Новоиспечённый собеседник с любопытством посмотрел на меня.

— Ну уж какое есть. Называл не я. Давайте вашу, и не переживайте, присмотрю. На пару дней? — Он взял поводья в свою руку в тонкой кожаной перчатке, как мне показалось, с некоторой брезгливостью.

— На три.

— Хорошо. Как вас? — Он улыбнулся насколько смог благодушно.

— Распута. А это Чалу. Вы уж присмотрите.

— Очень приятно. Неглядов. Лучше меня никто не присмотрит, будьте уверены. Спросите любого в этих краях — я лучший в своём деле.

Я решил не уточнять, какое дело его, расплатился за трое суток вперёд, цена оказалась кусачей. Пожал ему руку и несколько раз ободряюще хлопнул по крупу косящую на меня глазом Чалушку.

По пути в арендованную комнату я отогнал все подозрения и разоружил все сомнения. Чалушка — обычная тяговая лошадь, красть её или что-то ещё с ней делать смысла нет. На такую породистую прыткую Ксению можно было купить сотню простых Чалушек, если не тысячу. Точно целый табун. Так что владельцу такой лошади не до мелкого обмана. И заявленная цена за содержание успокаивала. Но полностью отогнать липкие опасения я так и не смог.

Когда я зашёл в своё временное пристанище, в комнате было ещё светло. Солнце шло к закату, но лучи обильно врывались через окно, рассеивались и, кажется, судя по попавшему когда-то в мои руки учебнику физики, преломлялись. Отчего в моём довольно уютном номере в этот час было даже светлее, чем на тёмной, огороженной рядом домиков, главной улице.

Оказавшись в кровати, я поймал себя на том, что смотрю на ларец. Но открывать его решимости не было. В дороге ручка почти не записывала, о чём я как-то на привале даже загрустил, но сейчас явно продолжает.

Вдруг она переврала встречу с Мэри в своём странном приступе ревности? Или, наоборот, записала только что-то неважное?

Почему-то мне было страшно, и я вдруг понял почему. Если она сейчас пишет, то может снова присниться сон…

Между собой боролись два желания — прочитать написанное сейчас или оставить на завтра. Я решил проверить возникшую теорию: если не читать на ночь, то, может, и сон больше не приснится? Поэтому поднимающийся в душе соблазн остался без реализации и саднил где-то внутри фантомными болями упущенных возможностей.

Солнце село за край окна, а затем и за гору, последние прямые лучи исчезли с белого потолка, как когда-то туземные жители целых континентов, как писали журналы антибританской направленности.

И я не заметил, как меня сморил ранний сон.

*

Странное зыбкое пространство… Неестественный белый свет. Что-то пропищало.

— Согрелось, не слышишь? — сказал ласковый девичий голос.

Туман и мельтешение, невозможно разглядеть расплывающиеся детали.

Вспышка оранжевого пламени; в руках тарелка с чем-то горячим.

— Блин, перегрелось, — сказал кто-то, кажется, я.

— Включай. Интересно, что дальше, — вновь прозвучал девичий голос.

Чёрное зеркало вспыхнуло ярким белым светом.

*

Едва проснувшись, я с некоторым неудовольствием сразу побрёл к ларцу.

Сон не был страшным, как предыдущие, но в нём было что-то неприятное, что-то тонко-щемящее и болезненное. Не хотелось оставаться с мыслями о нём наедине.

— Это уже какая-то зависимость, — буркнул я себе под нос и открыл полированную крышку ларца.

***

Ящик был снова приведён в «боевое» положение. Судя по написанному вчера, ручка в этом городке решила не стеснять себя в записанном. Мэри… Имя она сказала тихо, и, признаться, я его не расслышал, подумал — Мари. Но ручка записала чётко и определённо, через «э». Удобно. Надо будет проверить невзначай.

Ну а фарфоровая шея и милое заикание… Могу поклясться, что не думал именно такими словами в тот момент. Или думал? Может, просто образами, а не словами? Кружится голова после сна…

Я посмотрел в окно. Свежие рассветные лучи заполняли пространство, обещая чистый, полный смыслов и счастья новый день. И если бы я был так же юн и нов, как эти лучи, я бы принял возникший душевный подъём близко к сердцу, распахнул окно, вдохнул холодный утренний курортный воздух полной грудью и, ободрённый, ожидал бы чего-то особенного, волшебного в этот день.

Под эту мысль я, кряхтя, принялся натягивать штаны. Обещанию чуда, так легко поднимавшемуся в моём сердце когда-то, я больше не верил. Но до обозначенных Мэри часов встречи с её начальником определённо успевал проведать Чалушку, отдать на починку колесо и выпить на брусчатой улице горячего кофе с молоком. Да, именно «горячего». Не уверен, что те варианты кофе с молочной пенкой, что подают в местных заведениях, можно было бы назвать в мужском роде. Хотя, стоит признаться, они мне нравились больше, чем та крепкая чёрная жижа, которую принято подавать в Городе.

Кстати, о Мэри. Ручка ещё несколько раз выделила загадочность и таинственность. Я определённо вчера что-то такое почувствовал, но теперь, снабжённый прочитанным в «линейном» варианте повествования, могу и сам выделить это чётче. Что-то в ней точно такое есть. Интересно, будет ли она сегодня?

*

Чалу смотрела на меня неодобрительно.

— Ну чего ты дуешься. Всего несколько дней. Не могу же я сам тебя вычёсывать всё время? Да и где буду держать — на колышке на улице или у себя в комнате?

Чалу перемялась с ноги на ногу, тряхнула головой и взглянула так, словно всё понимает, но всё равно происходящее не одобряет.

— Нет, ну правда, неужели ты телегу не устала тащить? А на траву кто позарился? — сказал я и обвёл рукой роскошное зелёное поле вокруг.

Она дёрнула головой, встала боком, глядя на меня чуть отвернув голову. Она всегда так делала, когда давала понять, что где-то «в моменте» я не прав, но сейчас этого не осознаю, и ни она, ни я ничего с этим поделать не можем. И ведь действительно, можно было вспомнить не один и не два случая, когда эта её поза впоследствии превращалась в победоносную позу «я же говорила!».

— Думаешь, стоит уехать на день раньше? — попробовал я найти компромисс.

Она отвернулась ещё больше, давая понять, что, что бы я ни сделал, результат всё равно будет неудовлетворительный. Следующим движением она повернулась и ткнулась мордой в плечо. Что обычно значило — всё в порядке, не заморачивай голову. И пошла. Я на прощание провёл ей рукой по спине.

Не нравится мне это, ой не нравится. Успокаивало то, что с ней явно всё хорошо. Когда её обижал какой-нибудь мальчик-конюший — она всегда давала мне это понять, дёргая за особое место правого рукава.

Ладно, заберу бумаги — а там посмотрим. Ещё и на источник сегодня, может, успею сходить.

*

В назначенное время в местной конторе Артели было тихо. Не шныряли туда-сюда, как в прошлый раз, грузчики, отчего и сама улица казалась полупустой. Дверь была заперта.

После стука мне открыл статный и высокий молодой — лет двадцати с небольшим — человек. Лицо привлекательное, точёное, с застывшей маской насмешливости. Аккуратные бакенбарды переходили в небрежно растрёпанные кудри — не лицо, а картинка.

Он осмотрел меня с головы до ног, коротко кивнул и сказал:

— Вас я скорее всего и жду.

Он пригласил пройти. Внутри всё было почти как в прошлый раз, только света зажжено больше, а ящики, которым не нашлось места на стеллажах, были сложены аккуратнее и не затрудняли проход.

— А вы, как мне сказали, из исчезающего вида: «free lance»? Свободный копейщик, как сейчас модно говорить? Любопытно. На моей службе здесь — вы первый.

— Что-то вроде того, — не стал вдаваться я в детали своей работы.

Он совершенно расслабленно улыбнулся:

— Артель в последние годы так разрослась. Вам наверняка перепадают совсем крохи? Хотя одеты вы, стоит признать, приличнее, чем я думал. Знаете, я тоже сначала сомневался. Но всё-таки убедился сам: Артель — это прогрессивное, лучшее крыло человечества. Когда я обучался в главном офисе на управляющего высшего звена, с нами на курсе даже был парень тоже… простого происхождения. В этом плане мы, стоит думать, действительно на острие всех гуманитарных сил. Вы бывали в Городе?

Я кивнул. Он, не взглянув на меня, продолжил:

— Хотя конечно же бывали, вам по должности положено. Как будете в следующий раз, рекомендую зайти в наш главный офис. Не стоит человеку с вашим опытом терять свой дар зря. Вы ведь сможете послужить молодым поколениям и получить почётную для вашего возраста ставку наставника.

Нахал, я старше его максимум лет на семь.

Он всё так же не глядя прямо на меня протянул руку:

— Зорин.

— Распута.

Мы остановились у большого стола у окна. Я протянул бумаги. Слушать напыщенного артельского пижона больше не хотелось. Тем не менее взгляд невольно пробежался вокруг, в надежде заметить где-нибудь Мэри.

Молодой человек, снова не взглянув на меня, взял бумаги и сказал:

— Ищете кого-то?

Я опешил и не успел толком ответить:

— Я эм…

— Понравилась моя Мэри, секретарша, да? Очаровательная девушка. Брюнетки — это шедевр природы. Чёрный опал, алмаз, украшающий любого мужчину. А вы как считаете?

Он с каким-то дьявольским чутьём вытащил тему моего беспокойства прямо у меня из головы. И, вовсе не ожидая ответа, продолжил:

— Блондинки — это женщины, созданные природой для работы: рожать детей, смотреть за домом, ждать благоверного у очага, пока свет пламени играет на бледных, обесцвеченных локонах. Перебирать бумаги, зачитывать послания, если уж позволяет образование, кое женщинам получать теперь так модно.

А брюнетки… Ооо… Это жгучий уголь для сердца мужчины. Страстные, горячие… Вот Мэри, скромница скромницей, но я же вижу, что порой играет в её очаровательных глазах, какое пламя там тлеет и жаждет возгореться. Так не хочется, чтобы она тратила свою жизнь на эти бумажки…

Судя по брошенному на меня насмешливому взгляду, Зорин что-то заметил. Хотя я был уверен, что не подаю вида, да и обычно собеседнику сложно было прочитать какие-либо эмоции на моём лице, если я этого не хотел сам.

— Распута, что такое? Я угадал? Вам она приглянулась? Вы, кажется, немного переменились в лице. Совсем чуть-чуть, но я-то вижу.

— Нет…

Не дав мне закончить, он продолжал так же вальяжно:

— Она неделю как устроилась у меня. Я вижу её насквозь: прямое предложение, любовное ли, денежное — она отринет, не задумавшись и на секунду. Но у меня уже есть план. Вы любите ставки, Распута? Знаете, вы своим теперешним забавным видом открыли мне новый, можно сказать, спортивный интерес в этом деле. Сколько вы здесь, три дня? Как раз будет бал… Давайте поспорим — к этому времени она будет моей!

Он пренебрежительно, оценивающе снова осмотрел мою одежду.

— Какая сумма для вас подъёмна?

— Я не собираюсь… — начал было я, и вдруг мне стало до того обидно за Мэри, и до того захотелось уколоть и уязвить этого человека, что внутри что-то быстро вскипело и горячим паром поднялось словами к горлу, и я уже услышал, как мой рот произносит: — Сто рублей!

Зорин посмотрел на меня с наигранным уважением.

— Принято. Готовьте деньги.

И почему я сказал сто рублей? У меня не наберётся и сорока. Хотя неужели я сомневаюсь в Мэри? Но почему я должен не сомневаться?

Автоматически под эти мысли я скрепил договор рукопожатием.

— А вот и ваши бумаги. — Зорин отдал мне подписанные накладные на приём товара с красной артельской печатью.

И тут в зал конторы откуда-то из подсобного помещения вошла Мэри.

— О, а вот и вы. Мы только что о вас говорили.

Мэри не взглянула на него, но посмотрела на меня. Зорин либо этого не заметил, либо не захотел замечать:

— Мы как раз говорили о бале. Я рассказал господину… — он не стал утруждать себя произношением имени, — как вы ранили меня в самое сердце, отказавшись составить мне компанию. А между прочим, сей господин согласился принять приглашение и пойти со мной. Всего лишь одна прогулка по курортному проспекту — и пара барышень из самого высшего общества сразу составят нам компанию. Посмотрите, какой высокий и статный красавец, хоть и совершенно не умеет ухаживать за своей, с позволения сказать, бородой. Но зато для своего положения имеет недурной вкус к одежде.

Мэри неспешно подошла к столу, положила на него папку с конторскими бумагами и не поднимала глаз, пока директор продолжал говорить.

Наконец она подняла глаза на начальника и тихо сказала:

— Пожалуйста, прекратите.

— А что? Уволитесь завтра же? Я, в отличие от вашего, с позволения сказать, папеньки, ни разу вас пальцем не тронул.

Она прикусила губу и побледнела. Он примирительно поднял руку и заговорил ласковым голосом:

— Вы же понимаете, что я не со зла. Любовь заставляет меня говорить всё это. От вашего бессердечия ко мне я чувствую себя уязвлённым и хочу уязвить вас в ответ. Пробудить хоть что-то кроме равнодушия…

Она побледнела ещё сильнее и сжалась. А затем быстрым шагом пошла прочь.

Зорин повернулся ко мне, и на его лице появилась лёгкая улыбка. Я хотел сказать что-то злое, но почувствовал, что то, что я сейчас, к своему стыду, сделал эту странную ставку, которую уже не отменить, не обернуть, не давало мне уверенности кого-то осуждать.

— Знаете, а ведь правы эти, как их там? — Он быстро подобрал слово. — Феминистки из Города. Незавидна судьба женщины. У неё же два пути. Либо остаться со мной, согласившись на то, что я добьюсь своего, либо вернуться к своему папеньке. Отгадайте, что она выберет? Готовьте деньги.

Наконец он задумчиво бросил взгляд на мои ботинки:

— Ну хорошо, ладно — три пути. Вести такую же жизнь, как вы. Но разве это не хуже смерти? Женщина существует как женщина только в зеркалах чужих сознаний. Удалите всю публику, погасите свет сцены — и кто она тогда? Вне общества, в полях и лесах за цивилизационной чертой весь цвет женственности умирает. Это пространство мужчин, причём таких отчаянных, как вы. Волки забытья и дикие звери тотального одиночества уничтожат всё внутри женщины, все тенденции как-то и перед кем-то выглядеть, и она потеряет свою природу. Вы не находите?

Зорин по виду был явно доволен своим последним монологом и не стесняясь продолжал:

— Хотя, судя по вашему приличному, по крайней мере для здешнего общества, виду — вы сберегли свою, как бы сказал какой-нибудь мудрец, «внутреннюю аниму» в том пространстве одичания, в котором обыкновенно пребываете. На многих наших дальних курьеров без слёз не взглянешь. Но мужчине это проще, он сам себе защитник и общество. Разве вы не согласны со мной? Многих ли женщин вы видели на просторах Зыби, за пределами хорошо освещённых общественным вниманием пространств городов и селений?

Я хотел было что-то сказать, но понял, что за последнее время, кроме Чалу и нескольких капризных пассажирок, которым нужно было проехать короткий отрезок, в дороге женщин я не видел. Хотя легенды о великих «следовательницах дороги», конечно, ходили. Ну и Авторучка, судя по эпизодам с ревностью, была, если можно так выразиться, женского если и не пола, то хотя бы рода.

Видимо заметив мою внутреннюю борьбу, Зорин сказал мягче:

— Нет, вы не подумайте, я ни в коем случае не обвиняю прекрасный пол. Виновато лишь само устройство нашего общества. Кстати, я глубоко убеждён, что когда технологии вроде телеграфа пойдут дальше и дальше и свяжут всё человечество сеткой невидимого, но постоянно ощутимого «общества», незримого и постоянного «света», то многие женщины станут путешествовать куда больше мужчин, не расставаясь со своей ролью, транслируя в эту невидимую сеть свою природу и красоту, продолжая торговать ей. Более того, это станет частью успешной общественной маски.

Я неопределённо пожал плечами и повернулся в сторону выхода. Полемизировать с такими ловкими словоблудами я никогда не умел, да и в голове после очередного сна был сплошной туман. Но я не удержался и бросил напоследок что-то, что, как мне показалось, может хотя бы его уколоть:

— Ну вы и сами не человек дороги, сударь, и свет покидать явно не любите.

Я успел заметить, что он, нисколько не обижаясь, улыбнулся:

— Я предоставляю это таким, как вы.

Ближе к выходу я услышал, как он крикнул мне вдогонку:

— Надеюсь, вы умеете держать слово и не уедете с моими деньгами!

Выйдя на улицу, я решил пройтись по бульвару. Утренняя прохлада приятно ощущалась всем телом, обновляя после душной и пыльной конторы, а солнечные лучи освещали всё вокруг ласковым светом, прогоняя последние холодные ночные тени.

Какой же неприятный тип. И почему, когда какой-то определённый представитель рода человеческого вдруг чувствует, что имеет полное право транслировать свои идеи окружающим, эти идеи в основном оказываются связаны с чем-то низменным и недостойным? Не связаны ли глубокое чувство уверенности в своих словах и склонность к возвеличиванию себя и угнетению других — может, это всё происходит из одного животного корня?

Я хотел найти дорогу к источнику, но под эти мысли не заметил, как дошёл до борделя. Вывески на нём, конечно, не было, но такие места я умею определять безукоризненно, словно кот, непременно выбирающий крынку со сметаной среди сотни других. Можно сказать, ноги, или в целом всё что ниже пояса, приводят меня в эти альковы любви сами.

Я остановился и усмехнулся: интересно, как всё это записала ручка? Если этот последний мысле-вопрос у меня и прозвучал в голове в формате внутреннего диалога (хотя, признаться честно, скорее монолога), то предыдущие мысли были в формате огромного мыслеобраза, так что то, как их запишет ручка, было отдельным забавным экспериментом, на который тоже можно было делать ставки. Кстати, о ставках. И какой чёрт меня дёрнул?

Отогнав эти мысли, я вошёл внутрь.

Бордель был типичным провинциальным заведением средней руки, но с учётом курортного контингента на каждую деталь было потрачено несколько больше денег, чем обычно. На люстре было чуть больше хрусталя, цветочных горшков с высокими странными растениями в холле было не четыре, как обычно, а шесть. Красную ковровую дорожку на лестнице, ведущей на второй этаж, судя по протёртостям, меняли не три года назад, а два.

Глаза ещё не привыкли к полутьме после улицы. Откуда-то слева я услышал:

— Это кто у нас такой красавчик?

Нет, всё-таки не зря у меня то и дело возникают мысли о котах… Кто, если не они, постоянно слышит такие вопросы. Женский силуэт приблизился, оценивая возможности потенциального клиента.

— Ты откуда такой высокий?

— Из дорожной Зыби.

Она сразу всё поняла.

— О, давненько у нас частников не было. Всё артельские.

Глаза уже привыкали к темноте, и я различил густые тёмные локоны и чёрные томные глаза. Она несколько секунд что-то высматривала уже в моих глазах.

— Рыбка моя, ты потом в Город?

— Да, — коротко ответил я.

— Нужно будет письмо передать подруге в Зелёный Фонарь. Поможешь? — Она приблизилась ко мне, почти касаясь всем телом.

— Не вижу причин для отказа, — сказал я улыбнувшись.

— Вот и договорились, — прошептала она на ухо и, обвив своими руками мои, потянула меня в пахнущую духами и благовониями комнату.

*

Прошло два часа, прежде чем я снова смог вернуться к своим мыслям. Всё-таки это мой знак удачи, или, если угодно, «суперсила»: за всю жизнь не помню ни одного случая, когда мне бы пришлось платить в борделе. С прекрасными служительницами Афродиты мы как по волшебству всегда находили общий язык без этих самых грязных порождений человечества — банкнот и монет. В ранние годы моей жизни — по смазливости, а теперь в связи с профессией.

Наверное, юнцы из Городских университетов сказали бы, что мы с этими очаровательными созданиями достигли коммунизма в отдельно взятых сферах человеческих взаимоотношений. Может, даже они и правы, и в будущем такой вид магического взаимопонимания проникнет и во все остальные области и виды деятельности?

Она провела кончиками пальцев по моей груди.

— И надолго ты тут, касатик?

Я вздохнул, вспомнив Мэри и странную ставку.

— После бала уеду.

— Фи, да разве это бал будет? Вот летом, когда много гостей и приходит знаменитый летний артельский караван…

Я повернулся к ней. Красивое и выразительное лицо, пышные чёрные кудри. Та южная красота, ради которой поэты мечтали доехать до Шираза, но обычно оседали уже где-то под Баку.

— А ты знаешь что-нибудь про Зорина?

— Кого?

— Главу Артели в вашем городе.

Она наморщила носик.

— У них там чехарда: то один в прошлом году был, потом какая-то женщина, сейчас, видимо, снова кто-то новый. Я никого из них так и не видела. Свой отдельный мир, а по балам, как ты, я не хожу, только на летний, когда пускают всех, — сказала она и мечтательно направила взгляд в потолок.

Она заговорщически снова посмотрела на меня:

— Артельские говорят, что переполох у них в высшем руководстве из-за каких-то серьёзных перемен, которые вот-вот грядут в самом главном офисе.

— Что за перемены?

— Никто не знает. Точнее, постоянных изменений настолько много, что не понять, что с чем связано, по крайней мере для рядовых сотрудников.

Она приподнялась на локте и почти прошептала:

— Я боюсь, как бы они этим своим бардаком всё не загубили, на них же все дорожные связи держатся.

— И без них раньше обходились.

Она скептически взглянула на меня.

— Тебе-то чего, ты человек дороги, тебе они скорее конкуренты. А жизнь в городах стала лучше. Но думаю вот, ненадолго…

Я подумал и спросил:

— Но, может, ты ещё что-то знаешь?

Она загадочно улыбнулась:

— Ой, балую я тебя, сама не знаю почему. Но слушай. Один заезжий то ли ревизор, то ли кто-то ещё, проговорился одной из наших, что появился у Артели какой-то Оракул.