Распута

Распута

Пролог

По левую сторону дороги был лес. По правую, правда, тоже. Узкий ручеёк тракта предательски петлял, никогда не оставляя для обзора больше пятидесяти метров. Чалу немного нервничала, но в таких узких местах она нервничала всегда.

— Ну-ну. Тише, Чалушка, тише.

Я сел выше, подогнув стопы под себя и чуть подавшись вперёд, нежно похлопал лошадь по крупу. Чалу пару раз дёрнула ушами и пошла мягче. Прислушавшись, я уловил плавный глубокий выдох — это означало, что реальной опасности она не чувствовала, а просто была настороже.

Лошадь — это не только движущая сила повозки, но и полноценный попутчик, тем более такая особенная, как Чалушка. В таких местах ей не было цены. Попутчики-люди у меня бывали, и не раз — иногда от таких перевозок не отказаться. Но все они, как на подбор, были либо суетливо-разговорчивыми, не обладавшими полезным для каждого навыком: просто посидеть в тишине; либо исчезающе-невидимыми, хранящими у себя на уме бог знает что. И неизвестно, какой тип попутчиков был хуже. Зыбь и дорога не прощают ошибок.

Поэтому я давно решил, что одному путешествовать значительно лучше, благо заказ на перевозку вещей неодушевлённых был почти всегда.

Дорога впереди сделала глубокий загиб влево, Чалу брезгливо поднимала ноги, стараясь не задевать павших веток, мокрых, безжизненных, частично уже подавленных колёсами телег и копытами менее осторожных лошадей.

Не прошло и минуты, как два последовательных события меня встревожили: сначала туман вокруг стал медленно густеть, а затем на спине моей лошади едва заметно приподнялась тёмная шерсть, от её тела, казалось, теперь исходило мёрзлое оцепенение.

Но она продолжала идти вперёд, не выдавая нас ни звуком, ни поспешной настороженностью. Я её этому не учил, она это умела всегда — единственно верное решение при возможной опасности.

Впереди точно был кто-то. Я деланно-небрежным движением руки проверил оба заряженных пистолета. Среди голых, тонких ветвей никого не было видно, спрятаться за ними было делом нетривиальным.

Поворот казался бесконечным. Я успел было подумать, что, если кто и был рядом, то он решил не показываться. Но я ошибся.

— Сколько лет, сколько зим, Распута!

Я сощурился, чтобы получше рассмотреть приближающийся среди деревьев силуэт, правой рукой нащупывая рукоятку одного из пистолетов. Но я быстро разжал пальцы. Это правда был он.

— Епифан, ты, что ли?

— А кто ж ещё. Не узнал? — Его демоническая фигура неимоверно быстрым движением преодолела финальный участок и оказалась в полуметре от меня. Выстрелить я бы точно не успел.

— Давно тебя не видел, — стараясь держаться буднично и расслабленно, сказал я.

— Ну а я — тебя. Что везёшь? — На вечно улыбающемся во все тридцать два клыка лице Епифана проступила улыбка ещё больших, почти чудовищных размеров. Несмотря на давнее знакомство, холодок по спине всё-таки пробежал. Чалу же отвернулась и старалась на него не смотреть, её большие красивые лошадиные глаза выдавали испуг и недоверие. Я спрыгнул, провёл рукой по её спине. Собеседник внимательно наблюдал за моими манипуляциями. Я оставил ладонь на вздымающемся, пышущем жаром боку.

— Ты же знаешь, груз — это святое. Если ты меня грабить собрался, как раньше, так я лучше деньгами отдам, или вон пистолет забирай.

Епифан, как сумел, состроил обиженное лицо:

— Какой ты занудный, Распута. Ты же знаешь, я с тебя и гроша не возьму. Любопытство удовлетворить нельзя?

Дыхание Чалу выровнялось, и я, ободряюще похлопав её по крупу, вернулся к повозке и спросил:

— Лучше скажи, куда пропал? Даже на излюбленных тобою дорогах не видел тебя сто лет.

— Ты же знаешь, что для моего рода деятельности нужно быть то тут, то там. Хорошие истории себя сами не соберут, как и хорошие книги, — развёл своими когтистыми лапами, напоминающими руки, или скорее руками, напоминающими когтистые лапы, Епифан и улыбнулся ещё шире. Казалось, его рот трансформировался в большую осколочную гранату, и если улыбка растянется ещё немного — то лопнет и осыпет всё вокруг острыми клыками-осколками.

Представив такую картину, я невольно поморщился.

— Ну и как нынче на просторах дорог с историями и вообще с литературой? — спросил я, не столько из интереса, сколько из желания избавить себя от нахлынувшего наваждения.

— Да всё как обычно, ничего не меняется веками. Сюжет — это как маленькая жизнь: сразу дать исчерпывающий ответ — скучно.

Епифан провёл ногтем по борту телеги, оставив заметный след на пропитанной влагой доске.

— Поэтому сочинителю истории не требуется, в сущности, ничего изобретать, а нужно учиться у лучших — у самой жизни: вози читателя мордой по буеракам и проблемам, дроби диалоги, создавай даже не тайну, а едва заметные намёки на неё, а в конце вручи справедливо выстраданный катарсис.

— И самое главное, — добавил он, подняв коготь. — Как известно, если долго смотреть на реку, то однажды увидишь, как мимо проплывают трупы твоих врагов. Но лучший исход — увидеть, как проплывает твой собственный.

Я усмехнулся, Епифан всегда любил присказки и афоризмы. Я вдруг вспомнил, за что полюбил встречи с ним.

— И что, все будут довольны, катарсисами?

— Да, что с нас взять… Обезьяны. — Улыбка, почти сошедшая было с его лица, вернулась на своё законное место. Чалу неопределённо фыркнула.

А я переспросил:

— Нас?

— Ну я же тоже порождение человеческой культуры, — сказал он, прищурив глаза с деланным оскорблением. — И увлекаюсь вашей, то есть нашей, историей. Думаю, у высших существ — вселенских сгущений кратно более высокого интеллектуального уровня — литература была бы совершенно другой, если бы вообще была. А наша воспринималась бы не как произведение искусства, а как гипнотизирующая игрушка для странных безволосых обезьян.

Туман вокруг уплотнился, сжался. Я провёл рукой по бороде, ладонь стала влажной, как от росы.

— Мда… Порекомендовали мне тут одну… Красивый, переливающийся, словно стеклянные бусы на солнце, язык. Одна беда — никак не могу уловить смысл.

— А смысл, дорогой мой, каждый в историях улавливает сам, по мере своей испорченности, потому и «гипнотизирующая».

Мы забрались на телегу и уселись на неё, свесив ноги. Епифан тут же принялся болтать ими, словно ребёнок, с поправкой на то, что вид его так называемых «ног», скорее напоминающих когтистое нечто, мог отправить в обморок любую набожную домохозяйку. Я спросил:

— Ну а какая бы была игрушка у, как ты выразился, «сгущений более высокого порядка»?

— Можно пофантазировать. Одно могу сказать точно. У Бога такая история — весь наш мир. Это его ответ на идею создать ультимативный сюжет на все времена, — ответил он, продолжая болтать «ногами».

Подул лёгкий ветер и туман расступился, облако потянуло дальше вдоль леса, дышать стало легче.

— Да уж, и у неё самый широкий круг читателей, или… персонажей? Волей-неволей приходится участвовать. А есть у тебя что из новых «игрушек»?

— Обижаешь… — протянул Епифан. И тут же хитро покосился на меня. Даже ногами перестал болтать. — Есть кое-что поинтереснее! Помнится мне, рассказывал ты об одной своей беде…

— Ты мне хочешь дать почитать что-то на эту тему? Бесполезно… Что я только не пробовал.

— Лучше, — почти сияя своей жуткой улыбкой, произнёс Епифан. — Авторучка!

— Авторучка?

— Авторучка! — не убавив в интонации, снова восторженно сказал он.

— Самопишущее перо? — спросил я обескураженно. — Зачем мне оно? Ты думаешь, я для тебя путевые заметки буду писать? И как это поможет с моей эм… особенностью?

— Эх, какой ты приземлённый, Распута. Ты же разговариваешь со мной, а не с сельским кабатчиком.

— Ну так и разъясни, — сказал я, нахмурившись.

— Ты говорил, что во время этих твоих «особенностей» у тебя в голове много разных мучительных мыслей, которые ты потом толком и вспомнить не можешь?

— Да, — ответил я. На краю зрения надвигалось что-то ядовито-оранжевое. Я поморгал и морок прошёл.

— Эта Авторучка — не просто модное изобретеньице — это метафизический, можно сказать, предмет. Тебе бы спасибо сказать, а не хмуриться. Она будет записывать всё, что с тобой происходит, и даже… все твои мысли! Строго говоря — уже записывает. — Епифан хитро подмигнул.

Я всё-таки снова нахмурился.

— Хм… ты полагаешь, она поможет мне понять, что происходит в то самое… время?

— А как же.

— Возможно, стоит попробовать…

— То есть ты согласен принять подарок?

Епифан сощурил один глаз, ритмично постучал когтями по доскам.

Я заметил, что по какой-то причине во мне поднимается раздражение. И тут же понял, по какой.

— Это опять что-то из твоих философских проделок, на которые человек должен согласиться сам?

— Ну а как? Как, спрашивается, я — добрый, не желающий никому причинять теперь (он выделил это слово) вреда, должен действовать, скажи мне? Без согласия? Времена такие, что с консенсусом нынче не шутят. Если тебе не надо, так и скажи. Тут же всё, что успело зафиксироваться, — сотрётся, — сказал Епифан с резко повысившимся градусом обиженного тона в голосе. Он развёл руки в стороны, как бы показывая свою безоружность и мирные намерения. Но такой простой человеческий жест в его исполнении вызывал больше подозрения, чем успокоения. Чалу снова фыркнула и перемялась с ноги на ногу.

Я выдохнул. Стоит признать, что действительно дурного от Епифана никогда не было. А даже если что-то и было — оно выводило впоследствии к лучшему.

— Эм… Ладно, извини, согласен я, согласен. Где этот твой… подарок?

Епифан открыл свою чёрную поясную сумку, та немедленно значительно увеличилась в размерах и, словно огромная морская медуза, расползлась у него на коленях. Он принялся бренчать содержимым, задевая своими острыми когтями огромное множество разнообразных предметов, судя по характерным звукам, от стальных и каменных до деревянных и стеклянных. Наконец он достал небольшой, ничем не примечательный деревянный сундучок. Такой мог стоять в любой крестьянской избе и содержать в себе что угодно, от серебряного кольца, доставшегося от прабабки, и свеженьких, ещё не обесценившихся ассигнаций, до приборов и материалов для вязания и другого рукоделия. Но, судя по тому, как Епифан держал этот сундучок, было там явно не что-то из вышеперечисленного.

— Это ларец! — со значением, проявляющимся теперь не только в торжественном положении его тела, но и в голосе, сказал он. — Он держит Авторучку в суперпозиции.

— В чём? — стараясь не допустить в голос излишнего скепсиса, чтобы не обидеть собеседника, спросил я. Но, судя по его уколовшему меня взгляду, я всё-таки слегка, что называется, «дал петуха».

— Это когда не знаешь, пишет Авторучка или нет. Ей так комфортнее работать. Но тот, от лица кого она пишет, может что-то чувствовать, — торжественно проговорил он и добавил: — Чувствуешь что-нибудь?

Я честно постарался прислушаться к гулким просторам своего внутреннего мира, но через несколько секунд просто пожал плечами.

— Ну это не сразу, — примирительно и даже ласково сказал Епифан и погладил сундучок. — Сейчас я его открою. Но ты при других никогда его не открывай. И никому ни в коем случае о ручке не рассказывай.

Я со значением, подходящим ситуации, кивнул.

Подцепив край ларца когтями, он его открыл. Внутри была элегантная красная книжица, с причудливо бегающим по её страницам золотистым, изящным самописным пером, отбрасывающим играющие солнечные лучи. Епифан не без любопытства заглянул в недавно написанное и пробормотал:

— И чего это обиженного тона… Ничего не обиженного, я вообще не умею обижаться!

Епифан ловко отсоединил от книжицы уже исписанные листы, оставив ручку бегать по свежей, почти пустой странице. С гордостью он прокомментировал:

— Сейчас тоненькая, листы потом сами добавляются.

Я принялся с любопытством читать, Епифан заглядывал через плечо. Дочитав, я сказал:

— Мда… Чудеса. И про Чалу написала, и даже про ветки под колёсами. Всё в точности, даже мои мысли. Только что это за постоянные «эм…» и «хм…»? Разве я так разговариваю? И себя приукрасила: обычная жёлтая ру…

*

Дорога петляла, её колеи расширялись, расслаивались и вновь вливались сами в себя, давая намёки, соблазны и обещания, что на горизонте уже вот-вот появится что-то ещё. Я думал о подарке Епифана.

Было интересно, что некоторые записанные мысли я даже не осознавал. Но когда прочёл о них, то сразу стало ясно, что они действительно были, и были мои. Как будто кто-то из края сознания вдруг вывел их в эпицентр. Епифан был прав… с моей, кхм, проблемой это действительно могло помочь. Если я не находил решения в прочитанном, то, возможно, найду в… записанном?

Чалу мотнула головой, отгоняя что-то невидимое, и я машинально перехватил повод покрепче.

Интересно, как там ручка… Уже пишет? После моих слов, возможно, не самых тактичных, она упала на бумагу и больше не подавала признаков волшебной жизни. Епифан обещал, что рано или поздно начнёт снова, особенно если её вернуть в эту самую «суперпозицию». Как он там сказал? Записывать — её природа, и надолго её отказа не хватит.

Первый раз вижу такой ранимый волшебный предмет. Хотя много ли я их видел… Если, конечно, не считать перевозок. Но там они запакованы и деактивированы, это не считается.

Я глянул на сундучок, в который Епифан вернул свой подарок. Он лежал в телеге позади меня, накрытый рогожей, и ничем не отличался от обычной поклажи. Когда я спросил его про эту «позицию», он ответил что-то вроде: это когда она может писать, а может не писать. Полностью это объяснение я не понял. Там было ещё что-то про сохранение принципа неопределённости. Он разрешил два раза в день доставать записи и читать их. Будет интересно. Ну а ларец… присыплю-ка его ещё сеном, чтобы позиция, или что там, была ещё удобнее.

На горизонте появились первые сельские дома. А ещё через какое-то время я достиг границы распространения первых звуков близлежащей цивилизации: плотницкого топора. Кто-то ставил или обновлял себе избу — так топор звучит только по крупному, основательному и свежему бревну. Зыбь отступала.

Дорога тоже изменилась, хаотизировалась, расширилась, укрепила капиллярный рисунок, окончательно отточив центральную колею, но то и дело пуская в стороны второстепенные колейки и тропки. Какие-то из них уходили в поля и дальше, какие-то в лес, а какие-то к близлежащей, не видимой ещё речке. Чалу пошла бодрее — твёрдая, накатанная земля была ей приятнее раскисшей лесной тропы.

Интересно, как описывает это всё мой новый волшебный попутчик из сундука… Один эффект от этого нового сотрудничества уже был очевиден: сами мысли будто стали ярче. Может, это имел в виду Епифан, когда говорил, что я потом почувствую? Она уже снова пишет? Или это не волшебная Авторучка вырисовывала мысли более чёткими контурами, а может, я сам стал чутче к ним… принюхиваться, понимая, что теперь пространство моего ума находится в некоем новом поле восприятия. Я точно теперь чувствовал больше ответственности за замечание обыденных мыслей любого порядка, будь то мелкие бытовые или глубоководные фоновые. Стало ещё интереснее, как отразит весь этот спектр размышлений и переживаний ручка.

От полей тянуло сырым ветром. Я поёжился, поплотнее запахнул ворот и снова ушёл в себя.

Ведь помимо словесных, структурированных и отчётливых мыслей были и те самые глубоководные, словно киты, переваливающиеся в океане ума с одного бока на другой. Но, если подумать, и их можно вычленить, осветить и охарактеризовать словами, классифицировать, если это требуется, хоть они при этом и потеряют часть своего «мяса».

Сейчас попробую… Вот что это за мысль, например? Ага… Хм… Если начать очерчивать этого «кита» словами, то можно сказать, что это такая мысле-чувственная конструкция, и она про то, что место обитания людей, место их скопления несёт в себе не только чувство облегчения от окончания дикой дороги и всех её опасностей, но и напряжение от вынужденного неодиночества… Вроде описал, хотя там, конечно, есть намного больше оттенков, и она гораздо более объёмная, чем я сейчас набросал. Надо будет вернуться к этому «киту» потом, понаблюдать за переливами этих самых оттенков. Кстати, как я слышал, малороссы «китами» называют кошек. Забавно. Возможно, кошка даже более подходящий образ для пространства ума, и размеры сопоставимее.

Пока я занимался изучением новых сторон своей внутренней жизни, деревня, посредством прокрутки колёс телеги и мерного шага Чалушки, надвинулась на меня так, что я уже и вовсе оказался в ней.

Всё как всегда: люди смотрят, кто с любопытством, кто с враждебностью, кто с безразличием. Женщины и дети больше с любопытством. Избы… Дорога, покрытая корочкой подсохшего месива грязи.

Сейчас сдам груз, остановлюсь на ночь, максимум на две, и снова в путь.

Из кабака неслись пьяные разговоры, окрики, нестройная музыка. Впрочем, как и всегда. Я попрощался с Чалу до завтра, обхватил её крупную, живую и тёплую лошадиную голову, потрепал, отметил, что ладони как обычно наполняются теплом и мягким покалыванием. Она несколько раз ткнулась мордой мне в грудь, тихо сказав своё привычное «Пхррр». Напоследок мягко взъерошив гриву, я передал её мальчику-служке, предварительно забрав из телеги пистолеты, сундучок и увесистый тюк с грузом.

На крыльце навалившись на косяк, уже вглядывался в мои манипуляции кабатчик:

— Здравия, Распута. Заждались.

Он принял тюк, косым взглядом зацепив пистолеты и ларец.

— Не надо меня ждать, Васил, если всё в порядке, сам доберусь.

— Да в том-то и дело, что не всегда всё в порядке на дорогах, сам же знаешь.

Я промолчал. Разговаривать с оседлыми о дороге и её опасностях было плохой приметой, не то чтоб я в неё верил…

— Вот держи.

Непонятно откуда, словно по волшебству, Васил достал наполовину заполненный монетами кожаный мешочек размером со среднее яблоко.

— И что, вместе с кошельком отдаёшь?

— Ещё чего, ссыпешь себе в нумере да обратно возвращай, — усмехнулся кабатчик. — Материя нынче очень дорога, он кожаный.

— Зато духа хоть отбавляй, — сказал я, почувствовав из приоткрытой двери классический запах любого придорожного кабака.

— Ну чай тебе тут не Анкоридж, — издевательски сказал Васил. Он любил недовольных отправлять то в Лондон, то в Париж, то теперь в какой-то Анкоридж. — Главное, не на всеобщем обозрении, как в прошлый раз, ссыпай, сегодня такой день… ни одной драки. И только я народ успокоил насчёт процента… Вдруг опять считать начнут.

— Ну это не мои проблемы, с твоими процентами — раз. Да и пьян я был тогда — два.

Васил взглянул на меня со скептичной усмешкой.

— Знал бы ты, как я тебе гонорар побольше выбиваю. Вот не будет меня, и копейки от этих бедняг не дождёшься.

— Дождусь. Кто-то другой станет процент собирать. Или ты думаешь, ты один такой умный? В каждой деревне так, и совсем не сговариваясь. Видимо, это одна из основополагающих человечьих черт — посредничество и стремление к тёплому месту.

— Эх, я и забыл, какой ты скверный человек, Распута. С тобой сразу на душе становится как-то гаже, что ли… — сказал Васил, улыбаясь одной половиной лица, вторая оставалась почти неподвижной.

Я промолчал. Мы зашли в кабак, я сгрузил свои вещи в крохотную комнатку под лестницей, почти целиком состоявшую из узкой кровати. Пахло мышиным помётом и пролитым чем-то кислым, задерживаться в выделенных мне покоях я не стал. Взяв стакан медовухи, я сел за свободный стол. Тут же подошёл Ма, как говаривали в народе, тибетский то ли целитель, то ли духовный наставник. Лицо, впрочем, у него было конкретно славянское, а тибетский титул или сан (как там у них) он получил в длительном путешествии в те земли. По крайней мере, охотно рассказывал об этом всем желающим, к числу которых я себя не относил. Последние годы тибетский целитель и духовный наставник Ма занимался тем, что ошивался в кабаке, за небольшую плату лечил мелкую хворь да помогал разродиться скоту. За последнее местные крестьяне, судя по всему, его и терпели.

— Как дорожка? — спросил Ма в своей излюбленной манере, чуть завышая естественный тон голоса, к которому добавлялась ещё и лёгкая похмельная хрипотца. Его лицо с редкой бородкой при этом слегка вытягивалось, и он правда отдалённо становился похож на восточного мудреца.

— Без происшествий. В этот раз.

— Ну а ваше… состояние?

Я невольно поморщился. В последний раз Ма и правда чем-то помог мне с моим состоянием, точнее (я был в этом почти уверен) просто примазался к его приближающемуся естественному окончанию. В любом случае я, как и всегда, ничего конкретного не помнил. Гораздо полезнее для меня была медитативная формула, которую Ма рассказал мне как-то по пьяни. Она не раз помогла мне в Зыби, поэтому я признавал его человеком дороги, хоть и с пометкой на полях: в Зыбь он не ходил уже очень давно.

— Больше не беспокоило, — ответил я, отхлебнув душистой, хоть и с кисловатым привкусом, медовухи. Благами, производимыми людьми, следовало наслаждаться, пока они были. Кто, как не житель Дороги, лучше знает, как тонок налёт цивилизации на пространстве дикости и хаоса.

— Хорошо, хорошо… — пробормотал собеседник. И его лицо внезапно засияло, словно он вспомнил что-то важное, в нём помимо восточного колорита появилась и так называемая печать интеллигентности. — А знаете, я давеча так хорошо пообщался с одним учёным мужем, его провозили через эту глушь ваши коллеги…

— Они мне не коллеги.

— Ну это уж ваши с ними дела, я в них не лезу. Так вот, он так много интересного рассказал о сфере своей деятельности. А его сфера, стоит признать, оказалась довольно близка к моей.

Он придвинулся, словно готовясь сообщить какую-то страшную тайну, и из его рта пахнуло многодневным, но вечно молодым перегаром, резко контрастирующим с проявившимися восточными чертами и мягкой, даже деликатной манерой говорить. Выждав скромную паузу и ещё сбавив тон, он спросил:

— Вы знаете, что такое нейроны, Распута?

— Что-то слышал.

— Ох, надо же, я всегда отмечал, что вы очень начитанный и умный человек. Ну, для вашей профессии, — Ма ускоренно проговорил последнюю фразу. — А я от него впервые и услышал. Хотя, конечно, в моих науках есть своего рода аналог — энергетические меридианы. Так вот, этот учёный уверяет, что нейроны — это такие маленькие штучки, то, из чего состоит мозг и нервная ткань тех самых меридианов, и что у каждого из них есть тысячи, а то и десятки тысяч синапсов — дорожек, соединяющих один нейрон с другими.

Он придвинулся ещё ближе, почти навалившись:

— Но самое интересное… За многие годы исследований он заметил, что любые поселения и пути между ними по структуре напоминают эти самые нейроны. Любая деревня или город суть есть узелок дорог, обрабатывающий центр, а длинные дороги от него — это синапсы. Всё, конечно, в гораздо более скромных масштабах, скорее как модель. А ещё он заметил, что в разных местностях свой рисунок путей. Где-то поселения напоминают скопления узелков, а где-то распространены совсем равномерно…

— Знаете, Ма, мне кажется, я даже когда-то о чём-то подобном задумывался.

Целитель наконец почувствовал замаскированную непроходящим опьянением неловкость и отодвинулся, перестав прижиматься вплотную. И пристально в меня вгляделся.

— А в вас что-то изменилось, Распута. Что-то едва уловимое в глазах.

Я почувствовал раздражение и тут же запил его медовухой. Сидеть с дышащим перегаром тибетским то ли целителем, то ли духовным наставником, а тем более что-то ему рассказывать, не особо хотелось.

— Ничего во мне не поменялось.

Выдержав ещё две секунды его недоверчивого взгляда, я наконец услышал:

— Ладно, как скажете. Если встретите этого учёного в дороге — передайте ему обязательно от меня привет. Уж больно мне понравился наш разговор.

Я кивнул.

И тут он, уже уходя, как бы невзначай спросил, придвинув взявшуюся непонятно откуда бумажку с наброском:

— Ой, чуть не забыл, вот такую вещицу ищу, если встретите — выкупите, пожалуйста, сколько бы ни стоила. Я отплачу, ну и за доставку понятно…

Я вгляделся в рисунок. Больше всего он напоминал грубый набросок детской игрушки — юлы.

Ма, вцепившись в рисунок взглядом, поспешил пояснить:

— Это такая штучка, размером с половину большого пальца, её крутят, скажем так, в ритуальных целях. Она чёрная, увесистая для своего размера, на гранях символы, для вас непонятные.

Я смял бумажку и положил в карман.

— Заказ принят. А что ж не через Василя? Вы же знаете, Ма, что Артель в связи с очевидным количественным преимуществом найдёт вам эту «штучку» гораздо быстрее.

— Знаю. Но у них есть как преимущества, так и недостатки. Васил свой процент тоже не упускает. Да и…