Распута

Он снова сбавил тон и наклонился.

— Говорят, у Артели в городе появилась своя, так сказать… фабрика. Чтобы по-быстрому «искать» заказы на необычные вещи и тут же получать деньги. — Он резко выбросил руку вперёд, опершись на край стола, чтобы восстановить равновесие, и, не сбиваясь, таким же ровным голосом договорил: — А мне нужна не выстроганная наспех непонятно из чего подделка, а оригинал. У вас в этом смысле безупречная репутация, и с Артелью вы не дружите.

Я кивнул, давая понять, что заказ и объяснения приняты. И глотнул ещё своего напитка, чуть отвернувшись. Ма, видимо так до конца и не утопивший в алкоголе определённую свою чуткость к собеседнику, кивнув, удалился куда-то вглубь обширного кабака.

По нарастающему оживлению в зале я понял, что следует допить напиток и идти в свою комнату. Обстановка всё более походила на бардак, в кабаке было, похоже, уже полдеревни, и люди всё прибывали. Кто-то из её жителей праздновал то ли юбилей, то ли свадьбу. Множество посетителей уже были пьяны значительно выше среднего.

От соседнего столика донёсся оживлённый разговор:

— Вот я когда бабу трахаю, то чувствую, будто она… как это… словно концентрация всего грязного, но странным образом привлекательного. И я как будто хочу наполнить эту её тьму и мрак своим внутренним светом. Хотя, если подумать, место, которым я её собираюсь наполнить, имеет ту же самую срамную природу, — сказал голос помоложе.

— А у меня наоборот. Баба — как бы квинтэссенция света, а я её своим срамом загрязняю, а смотришь — ей и нравится… это всех и притягательнее в этом грешном деле, — отвечал хриплый голос постарше.

— Поистине, неисповедимы пути Господни, — резонно заключил первый.

Со столика впереди злобно обернулся подвыпивший священник с непомерно большой, даже для его крупного туловища, бородой и, грозно сверкая белками глаз, принялся нащупывать говоривших:

— Мужичьё! Бабы бабами. Но давайте без богохульства!

Мда. Квинтэссенция, концентрация… И когда народ таких слов понахвататься успел? Впрочем, деревня была не из маленьких, гордая развивающаяся провинция, так сказать. Да и здесь сколько лет живёт Ма — вот у него поди и понабрались алхимических терминов.

Я одним глотком осушил кружку и вспомнил про ручку. А она ведь, возможно, и пишет уже, надо бы почитать. Интересно, как она записала этот момент… Надеюсь, не как «осушил кружку», это же такое клише. Я бы просто написал что-то вроде: допил медовуху, так чётко и лаконично. Ну да ладно, не я здесь писатель.

К столу подошла румяная, словно пирожок, девушка и, улыбнувшись, забрала опустевший сосуд. Я проводил её долгим взглядом, встал и пошёл в комнату. По пути запнулся о прильнувшего в коридоре всем телом к полу Ма. Странно, а только что выглядел не таким и пьяным.

Оказавшись в своих «хоромах на ночь», я долго смотрел на сундучок на грязном полу, он стоял там же, где я его и оставил, не подавая никаких признаков потенциально происходящей в нём «внутренней жизни».

Нет, всё-таки правда интересно прочесть. На вес он был не слишком тяжёлый, но ощутимый, килограмма три. Поднёс его к уху — внутри слышалось едва заметное шуршание. Вспомнив слова Епифана о том, что часто ларец лучше не тревожить, но два раза в день читать исписанное вполне позволительно, я его открыл.

***

Румяный пирожок, значит? Ну-ну. Прелестная и милая девушка. Скверный и ревнивый характер всё-таки у этой ручки. Кстати, если не запишешь это как есть — я тебя выкину где-нибудь по дороге. Не посмотрю на то, что ты волшебный предмет, поняла?

Когда я открыл сундучок, она безвольно лежала на последних строчках. Видимо, мои слова задели её за живое, и теперь писать при мне она не будет. Но Епифан сказал, что это не страшно, что он ещё не помнил случая, когда было бы по-другому. Сейчас же ручка пишет, я это почувствовал, как только закрыл ларец. Я даже слышал мягкое её шуршание по бумаге в те моменты, когда в воплях из кабацкого зала намечались перерывы. Но я заметил не только это шуршание. Как только ларец был закрыт, я уловил едва ощутимый писк и какой-то зыбкий всполох света. Словно на ярмарочном представлении теней кто-то развёл костёр за простынёй, на которой оно разыгрывается, и густые тени персонажей стали значительно чётче.

Ещё я поймал себя на мысли, что стараюсь думать яснее, словно мои умственные словоскладывания теперь не только моё дело. Хотя я определённо не собирался давать читать написанное даже Епифану. Подарок есть подарок.

Я задумался о том, есть ли у ручки сознание, ещё когда читал написанное. Но не пришёл к какому-то определённому выводу. Да, она умела обижаться, но обижаться умеют и кошки с бабами. Причём не самые разумные из их представителей.

Ох, не туда тебя мысли занесли опять, Распута…

Так, тьпру. А перед кем я оправдываюсь? Мне теперь цензурой даже в мыслях заниматься, а не только перед нетрезвым будочником?

Словом, все изменения внутренней жизни, обусловленные подарком, ещё только предстояло осознать.

Я вздохнул. Спина затекла от долгого сидения на жёсткой кровати, я лёг, вытянулся. Навалилась усталость, словно дополнительный убедительный довод для того, чтобы я успокоился и отдохнул. Завтра в любом случае надо двигаться дальше, на территории, которую выбрала для расширения своего влияния Артель, лучше долго не задерживаться. Возьму любой заказ, что угодно, хоть картошку, и в места поглуше… Или к Городу, пистолет стреляет уже через раз, сколько ни подкручивай. Нужна замена. Под эти навалившиеся глухим медным тазом бытовые мысли я и уснул.

*

Я стоял на серых улицах туманного, словно нереального города. Строения его были знакомы и понятны: четырёхэтажные доходные дома, кои давно уже строят не только в столице. Но детали города расплывались и смущали: они не проявлялись, ускользая из зоны внимания, и я так и не мог понять, что же меня в них смущает. Дорога была подозрительно ровной, напоминала гладь озера в безветренную погоду. Мелькали разноцветные огни.

Вдруг раздался шум: скрежет, громкий скрип, что-то металлическое, словно грохот набирающего ход паровоза. Из-за угла появилось ОНО — огромное оранжевое неестественное зарево.

*

Я проснулся весь мокрый от пота. В дверь требовательно стучали. Пока я надевал штаны и пытался прийти в себя, я вдруг понял, что произошло нечто экстраординарное. Я никогда раньше не видел снов. Может, они были когда-то в детстве, и теперь я их не помнил, но это был определённо первый сон за всё последнее время. Открывать ларец и читать не требовалось — я запомнил всё до мельчайшей детали. Но странно… ни одной из них я как раз назвать и не мог, они расплывались. А вот город… он был реален, словно наяву. Снова вспомнив то оранжевое зарево, я замер, оцепенев, но решительный стук в дверь вывел меня из этого неприятного состояния.

Управившись с непослушными штанами, я открыл дверь. На пороге стоял Васил, смотрящий недоверчиво и немного сердито.

— Работа есть. Ты же не собирался задерживаться?

— Нет, — честно ответил я.

— На юго-запад, в Каменный Брод надо кое-что завезти.

— А что Артель?

— Хотел бы к ним обратиться — к тебе бы не пришёл, — сказал он, деловито проведя рукой по дверному косяку. — Хотя сам товар надо доставить в их контору.

Ситуация была вполне рядовая, часто правая рука Артели не знает, что делает левая.

— Три дня пути, цена обычная, половину вперёд.

— Знаю, знаю, только за вычетом ночёвки и прочих расходов, — ухмыльнулся он и пошёл в зал, откуда доносились редкие звуки то ли так и не уходивших, то ли свежепришедших утренних посетителей.

Пока я подготавливал Чалу к дороге, услышал разговор нескольких немолодых крестьян у конюшни, ещё не до конца отошедших после вчерашней попойки.

— Раньше, как ни крути, лучше было, спокойнее. Сидят мужики при барине, всем дело есть, работа идёт, и барину выгодно, чтоб мужик не спивался, — продолжал начатый давно разговор один из них, тонкий седой со слезливыми глазами.

— Да что ты. И трава зеленее поди была? Это у тебя от старости такие думки, спроси молодых, кто хочет бесплатно работать? — ответил другой, крупный мужик.

— Сам иди спрашивать этих бездельников…

— Я тебе говорю, теперь время такое, что не мужика прикреплять надо, а барей да интеллигентов. Вот сам подумай — село пятьдесят дворов, а ни одного лекаря в округе, в науке сведущего. Только Ма — к которому ни одна праведная христианская душа ни в жизнь не пойдёт. Только скот ему доверить и можно, нехристю. Да у заречных бабка-травница, дура старая. Не лечил бы у неё ногу — уже не хромал бы поди, само б зажило.

Тонкий седой со слезливыми глазами рассмеялся:

— Хочешь, чтобы тебе в эту глухомань врача с городу прикрепили? Губа у тебя не дура. Умники — все свободолюбивый народ, больно им надо стариков деревенских лечить да у сельских бабёнок роды принимать.

— А может, я в будущее смотрю? Вот Ма тебе про карму говорил? — Крупный мужик брезгливо перекрестился. — Может, есть в этом какая правда? Справедливость особливая, Господняя? Раньше ж как было — мужик пашет, барин да интеллигент в Парижу кутит. Коли у него душ пятьдесят, то слабо кутит, едва на билет хватает. А коли тыщу иль больше, то кутит от души, на всю тыщу. Так, значит, рано или поздно Господь сделает так, что мужик сможет по заграницам ездить, а барина некая сила на Руси крепко держать.

— Ой ну ты удумал, как такое можно?

В беседу встрял третий, тихий мужик в чёрном тулупе:

— Вообще-то городские лекари жиды все, а не баре.

— Тем более. Думаешь, они по заграницам не ездят?

Мужик в чёрном тулупе продолжил:

— Фантазии это всё твои, Сидорович. Коли будут в этом твоём будущем такие интеллигенты, что их прикрепить можно будет, что холопа простого, — значит, то будет тот же холоп, только учёный. Как старый Фёдор, что недавно преставился, — хоть латынь ему в детстве втемяшили, а всё равно лакеем был. А ты говоришь — карма…

Нет, всё-таки определённо Ма хорошо влиял на интеллектуальную жизнь здешней деревни. Даже такие разговоры тут проходили как-то интеллигентно, особенно для сельской глуши с одним кабаком на всю округу.

Закончив все приготовления, мы двинулись в путь.

Дорога надвигалась на пространство внимания, и вскоре из него пропали последние признаки близкого места жительства других людей. Осталась только серая и коричневая пыль, песок и разветвлённые следы колеи под копытами Чалу. Она шла бодро, накормленная, отдохнувшая.

И всё-таки, что это за сон? Думать не хотелось, дорога и Зыбь надвигались, и я отдался этому моменту, отдыхая душой. Дорога ощущалась куда больше моим домом, чем любая комната в кабаке.

Через пять минут мы с трудом разъехались с огромной гружёной артельской телегой. Люди на ней были с предвкушающими лицами, лицами тех, кто наконец выходит из Зыби и возвращается если и не домой, то во что-то приятное и уютное, знакомое. На меня они смотрели сочувствующими глазами, как на того, кто только начинает свой путь и кто должен быть тревожен и опаслив. Заметив моё спокойствие, у них во взгляде появилось непонимание и твёрдое нежелание иметь со мной какое-либо дело.

В артельскую повозку была запряжена тройка лошадей. Чалу, проходя мимо, чуть ущипнула одну из них за зад и тут же отвернула голову, хитро глянув на меня. Артельская лошадь взбрыкнула. Отвернувшиеся было извозчик с охранником зло на меня зыркнули, но после моего ответного взгляда ничего не сказали.

Через пару часов, когда Зыбь уже была во всей своей власти, пришлось пальнуть из пистолета в густые придорожные кусты. Мы с Чалушкой одновременно почуяли, что там что-то есть и намерения у него явно недобрые. Второй пистолет разряжать не пришлось — после снопа искр, дыма и металла «что-то» решило ретироваться и лишь мелькнуло за деревьями.

Ещё через час Чалу нервно дёрнула хвостом, а следом почувствовал опасность и я. Мы пошли осторожнее, я не достал пистолет, но поглаживал его рукоять. Я, словно слепой мастер, запомнил на ней все щербинки и неровности и мог зарисовать их точное расположение не глядя.

Туман и чёрные стволы деревьев окружали нас со всех сторон, если не считать узкой колеи дороги. Через какое-то время впереди справа я заметил свет. Как и полагается, я смотрел на него только боковым зрением. Вскоре я понял, что делал всё абсолютно правильно: свет был не на самой дороге, а с краю от неё, в чаще из чёрных стволов. Это не был караван артельщиков.

Краем глаза я заметил, что свет начал переливаться разными цветами, и уже издалека услышал тонкую печальную мелодию.

Предстояло пройти мимо Призывника.

Чалу поняла это одновременно со мной. Артельским лошадям в таком случае надевали на голову специальный чёрный платок, весь караван останавливался, чтобы сделать нужные приготовления, лишь некоторые обученные экипажи обходились простыми шорами.

Как Чалу этому обучилась — я не знал, но, когда предстояло пройти мимо Призывника, она собиралась, несколько раз шумно вдыхала и выдыхала, слегка прикрывала веки и сосредоточенно смотрела вперёд и вниз, ни на что не отвлекаясь. Её глаза в этот момент были печально-красивы как никогда, и даже её походка приобретала какую-то особенную медитативную грацию.

Сделала она то же самое и сейчас. Я пошёл рядом, прикрываясь телом лошади от источника света и звука. Что на самом деле делал Призывник — не знал никто. Не было ни одного выжившего и даже останков. Более того, не было ни одного свидетеля, когда-либо видевшего, что произошло. Из-за чего учёные сделали вывод, что если кто-то в караване привлёкся — то и у остальных больше не было шанса. Первый класс опасности как-никак, и в путеводных школах учили не смотреть и не слушать Призывника с первых дней обучения. Новичкам, в которых караванщик уверен не был, закрывали глаза и уши, как лошадям. Но брошенные караваны, без каких-либо следов сражения, всё равно находили регулярно, и не без оснований считалось, что это результат воздействия Призывника.

Я взял пример с Чалу и, смотря прямо перед собой, медленно и чувствуя каждый шаг, каждый вдох и выдох, пошёл рядом с ней.

Я замечал, как на краю моего поля зрения играет искрящийся свет. Чарующая музыка призывала к чему-то волшебному и лёгкому, к чему-то почти несерьёзному, к чему-то воздушному, как пёрышко, прилетевшее на кончик носа ранним воскресным утром… А искрящийся свет переливался, словно ожерелье на шее красивой дамы, обещая невероятные, незабываемые переживания, маня надеждой на самое лучшее, что вот-вот случится.

Я почувствовал, как Чалу корпусом толкнула меня в плечо, и снова начал следить за шагами и чувствовать дыхание. Раз шаг, два шаг, три шаг. А вот и ощущение воздуха на ноздрях, знакомое и привычное. Ещё несколько шагов — и искрящийся свет уже был за спиной. Но позволил расслабиться я себе только через десять минут, когда музыки и отблесков света уже давно как не было видно и слышно.

Ближе к вечеру я приметил безопасную полянку. Лес был далеко, его туман сюда не доходил, и заночевать можно было относительно спокойно. Ещё засветло я разбил лагерь и развёл костёр. Чалу одобрительно пощипывала траву рядом, довольная и выбором места, и рациона. Место для ночлега мы всегда выбирали вместе.

Перед сном я решил заглянуть в ларец.

***

Нет, ну всё-таки обидно. Записать диалог крестьян с довольно тривиальными мыслями, о котором я за день пути уже практически и забыл. И ни строчки моего долгого философского размышления перед сном: о смысле жизни, символике дороги и пути… Я, честно признаться, надеялся это всё перечитать когда-нибудь потом. Были весьма интересные мысли, и я широко их развернул. Очень неприятно…

Хотя… Если уж быть с собой честным (и это ещё неприятнее признавать), если бы я встретил такой монолог в книге, особенно в начале, то поморщился бы от лобовой прямоты изложения. Стыдно признаться, но, похоже, я занимался излишним самолюбованием и словоблудием. Давай уж будем честны с собой, Распута, — выпендривался перед ручкой своим умением крутануть мыслью, правильно? Правильно. Ну вот и получил щелчок по лбу. И ведь справедливый…

Но… получается тогда, какая цель у этой своенравной ручки, если, конечно, она у неё есть? Точно не писать безоценочный полный дневник, иначе бы ничего не упускала. Ох уж этот Епифан…

Свой ночной сон я тоже прочитал. В голове он казался более полным, чем на бумаге.

Ладно. Пора и сейчас ложиться спать. Завтра в путь. В свете ночного костра я заметил, что Чалу как-то насмешливо сощурила глаз. Я подошёл к ней.

— И ты надо мной издеваться теперь будешь? Сговорились все…

Она примирительно ткнулась мордой мне в грудь, прикусив шнурок туники.

— Ох ты ж паскуда, всегда знаешь, как растопить моё сердце.

Из поклажи я достал морковь, прихваченную вчера в кабаке у Васила. Чалу бодро ею захрустела.

Подбросив веток в костёр, я устроился спать. Уже засыпая, я с ужасом понял, что отблески от костра напоминают мне то оранжевое зарево из сна, но проснуться я уже не мог. Я был за точкой невозврата, тёмные пучины забытья забирали меня своими липкими щупальцами, не оставляя и надежды знать, куда я попаду в следующую секунду.

*

Сюрприза не произошло. Я оказался на той же самой улице, понял, что сплю, но ничего не мог поделать с этим, сон как лента с картинками проматывался передо мной, насильно протаскивая вниманием по всему, что содержал.

Было больно видеть эту улицу. Я не хотел здесь находиться, но лента прокрутилась ещё, и я увидел повозку. Нет, странный автомобиль — он ехал по неестественно ровной дороге, почти не покачиваясь. Было больно различать детали, я видел фары, но не мог понять ни марку, ни очертания. Затем лента потянулась снова. Я знал, что она потянулась к тому оранжевому зареву… Я стал дёргаться, стараться выскочить из того, что зажало меня, зажало внимание. Но не мог, словно я, как привинченный фонарь паровоза, не имел оси вращения и всё надвигался и надвигался на разрушенный мост, не в силах сделать что-либо.

Наконец я закричал.

*

Я проснулся от собственного крика. Чалу смотрела на меня настороженно. Видно было, что она пыталась подойти, но длина верёвки не позволяла.

— Всё хорошо. Всё в порядке, — сказал я, поднявшись, и понял, что снова рубаха мокрая от пота. Я подошёл к Чалу и похлопал её по шее, она сразу подействовала на меня успокаивающе, я выдохнул.

— Ну как тебе аксессуар? — раздался знакомый голос.

Мы с Чалу одновременно вздрогнули. Епифан появился словно из ниоткуда и уже сидел у потухшего костра позади меня.

— Тебя то днём с огнём не сыщешь, то чуть ли не каждый день объявляешься, — сказал я.

— Признайся, Епифана никогда не бывает слишком много, особенно в тексте. Даже не отрицай, что вы соскучились!

Я лишь покачал головой и перевёл взгляд на ларец, который уже крутил Епифан.

— Суперпозиция, или как там, не сломается? — деланно озабоченным тоном произнёс я.

— Да что ей будет, на то она и суперпозиция. Так я гляжу, заметил кое-что интересное? — указал глазами на мою рубаху и взъерошенный вид Епифан.

— Сон один снится… — и я в двух словах пересказал его.

Он помолчал с полминуты и улыбнулся:

— Оранжевое зарево, значит?

Меня снова передёрнуло.

— Тебя в детстве ничем оранжевым не били, возможно, в район головы? — расплылся он в улыбке ещё шире.

— Ну ты-то зачем в эти новомодные анализы? — слабо улыбнулся я, подхватывая его шутку, а затем добавил серьёзнее: — Не били вроде.

— Ну вот видишь — уже прогресс. А ты брать не хотел.

— Ну его, такой прогресс.

— Забрать обратно? — хитро взглянул он.

— Не надо, — коротко ответил я.

— Ну что же, а я пошёл, — сказал он, поворошил пепел костра когтями и встал. — Наблюдай за изменениями. Мне самому жуть как любопытно.

Я пожал его «руку», и, как только отвлёкся к поклаже, его и след простыл.

Я сложил незатейливый полевой лагерь на телегу, накормил Чалу полноценным обедом — высококалорийным овсом, старым проверенным методом обезвредил костровище. И мы двинулись в путь.

Глава 1. Каменный Брод

Чёрная холодная вода текла медленно и тягуче, что пугало даже больше бурного потока.

— Не бойся, Чалу, всё хорошо, — сказал я, чтобы успокоить и себя, и её.

Глубина у брода оказалась куда меньше, чем виделось снаружи, но всё равно — так называемый курортный городок мог бы раскошелиться и на нормальный мост.

То, что ручка снова пишет, я почувствовал. Два дня она не писала ничего — то ли выражая таким образом остаточные обиды, то ли в самых глубинах Зыби не работала. Но как только она стала писать снова, я почувствовал, что всё вокруг сделалось намного уютнее.

Утренний туман расступился, и взору открылась цель прибытия — небольшое, почти полностью каменное поселение у реки на холме. Домики вдоль брусчатой дороги были небольшие, многочисленные, плотно облегающие улицу. Но дальше виднелись и солидные усадьбы с участком. Самые крупные из них были огорожены внушительным забором.

Мёрзлый воздух оставлял в недоумении — почему столь холодное и туманное место избрали на роль курорта. Давала о себе знать и осень, возможно, летом здесь было ярче и теплее. Но звание курорта честно пытались отстоять живописные чёрные скалы предгорий вокруг. Да к тому же где-то тут был популярный горячий источник с названием «Красный», по рассказам, спасающий от всех болезней и хворей. Но таким россказням, как я понимал, верить не стоило. Каждое мало-мальски привлекающее туристов место было просто обязано пропитаться попутной «легендарикой». В мире великое множество «скал влюблённых» и «троп здоровья». Если пройти все такие тропы, безусловно, тут же упадёшь замертво; с чудотворными источниками, подсказывала мне интуиция, ситуация такая же.

Тем не менее я решил остаться здесь на несколько дней, даже ценой пары лишних рублей — даже простое жильё наверняка тут было недёшево. Но перед дорогой в Город душа требовала насладиться экзотичной, пусть и не совсем приветливой природой, а пастбище с сочной, пропитанной росой тёмно-зелёной травой обещало Чалу хороший отдых перед поездкой. Она, словно прочитав мои мысли, косила уже на него своим огромным чёрным глазом.

— Телегу сбросим — отведу тебя туда, — ласково сказал я. Она поняла.

Проехав пост будочника и несколько каменных домов, мы вскоре оказались в центре, о чём ясно сообщала центральная водная галерея — каменное сводчатое здание, одно из немногих общественных пространств городка. Но я откуда-то помнил, что сам Красный источник был не здесь, а выше в горах, в нескольких часах неспешной прогулки. В самом Каменном Броде, как назывался городок, за пользу и здоровье отдувалась вода попроще: лишь слегка пахнущая сероводородом. Рядом с галереей стояла почерневшая от сырости контора Артели. Туда-то мне и было нужно.

Пропитанная влажным воздухом деревянная дверь на проржавелых петлях со скрипом распахнулась. Прямо у входа я наткнулся на пирамиду из дощатых ящиков и сундуков. Проход был настолько узким, что пришлось протискиваться. Мда… у Артели даже в таком захолустье, видимо, не бывает проблем с заказами. А я ещё удивлялся, зачем им такая большая контора.

Где-то в глубине слышался стук клавиш старой печатной машинки, или даже нескольких. Пахло свежей рогожей и складской пылью. Я завернул за очередную пирамиду из ящиков и наконец оказался на открытом пространстве со стеллажами. Внутри здания места оказалось даже больше, чем я предполагал снаружи.

Впереди девушка в чёрном длинном платье с белыми манжетами что-то нетерпеливо искала на одном из стеллажей, балансируя на не самого крепкого вида табурете, и приговаривала:

— Да где же ты, чёрт…

— Вам помочь? — спросил я, чтобы лишить такое хрупкое создание повода ругаться дальше и переходить на более крепкие слова.

Она обернулась, в глазах что-то сверкнуло, но, увидев меня, она тут же улыбнулась:

— Буду очень благодарна.

Она уступила мне табурет. Я же с опаской ступил на него, надеясь, что судьба изделия сегодня будет так же благосклонна к нему, как и многие годы до этого. А заодно и ко мне.

— Вот там. Слышите писк?

Я действительно услышал равномерный писк на верхней полке и, перебрав несколько коробок и свёртков, наконец отыскал издававший его предмет. Он был плотно обёрнут тканью. Я передал его девушке.

Она что-то нащупала на ткани, и предмет наконец перестал пищать. Смахнув несколько капель пота, я не без облегчения спустился с шаткого табурета на твёрдый пол.

— Спасибо вам большое! — Девушка, продолжая улыбаться, взглянула мне прямо в глаза.

Пока она выключала неприятную особенность неясного предмета, я успел её рассмотреть. Чёрное платье с редкими кружевами и белыми вставками. Тонкая шея, лишённая всяческих украшений, но своим фарфоровым блеском являющаяся украшением сама по себе. Угольные, как и платье, коротко остриженные волосы — кажется, эта причёска, не очень популярная нынче у девушек, называлась «каре». Впрочем, курортная мода всегда отличалась. И такие же чёрные, словно две переспелые вишни, глаза. Белая кожа лица, острый, чуть вздёрнутый нос. Выражение лица грустное, немного усталое, но глаза, казалось, скрывали где-то в своей черноте одну большую тайну. Или как минимум несколько тайн поменьше.