Двадцать тарелок

— Да.

— Хорошо. Он написал заявление, что вы ухаживали за ним. Это создаёт определённые сложности.

— Какие сложности?

— Вы — повар. Вы не имеете права ухаживать за пациентами. Это нарушение.

Она молчала.

— Я мог бы закрыть на это глаза, — продолжал заведующий. — Но я не буду. Вы слишком долго работаете здесь, чтобы не знать правила.

— Я знаю правила.

— Тогда почему вы их нарушаете?

— Потому что он умирал.

Заведующий снял очки. Протёр их краем халата. Надел обратно.

— Все здесь умирают, Ева. Это больница. Но не все ходят к умирающим с термосом бульона.

— Максим умер, — сказала она. — Я не хотела, чтобы он умер.

Заведующий посмотрел на неё долго. Потом закрыл папку.

— Вы свободны. Продолжайте работать. Но если я ещё раз узнаю, что вы заходите к пациентам — я вас уволю. Без выходного пособия. Без рекомендаций. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Идите.

Она встала. У двери остановилась.

— Кто инициировал протокол «Б»?

Заведующий поднял голову. Взгляд его стал жёстче.

— Это не ваше дело.

— Максим умер из-за него.

— Максим умер из-за хлеба. Который дали вы.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Потом она вышла в коридор и закрыла дверь.

В столовой она достала из кармана лист бумаги, который дал Борис. Развернула. Адрес был написан карандашом, мелким, убористым почерком. Ниже — имя: «Сергей. Скажите, что от Бориса».

Она сложила лист. Спрятала обратно в карман.

На плите стояла кастрюля с борщом. Крышка была опущена. Она подняла её — борщ был на месте. Половник лежал крест-накрест, как она клала. Вчера кто-то сдвинул его. Сегодня — нет. Может, ей показалось.

Она помешала борщ. Он был готов. Она разлила его по тарелкам — для персонала, для Антонины, для себя. Отнесла поднос Антонине в комнату. Та сидела у окна, смотрела на снег.

— Бориса увезли, — сказала Ева.

— Знаю. Слышала, как хлопнула дверь. — Антонина не обернулась. — Он тебе что-нибудь дал?

— Дал адрес.

— Спрячь. Не носи с собой. Они проверяют карманы, когда думают, что ты спишь.

Ева поставила поднос на стол.

— Заведующий сказал, что уволит меня, если я ещё раз пойду к пациентам.

— И что ты решила?

— Не знаю.

Антонина повернулась. Глаза у неё были светлые, почти белые, и смотрели спокойно.

— Ты спрашивала его про протокол?

— Спрашивала. Он сказал, что это не моё дело.

— Конечно. Потому что это его дело. Его и тех, кто сверху. — Антонина взяла ложку, помешала борщ. — Слушай меня, Ева. Я двадцать лет здесь живу. Я видела, как они забирают людей. Как они делают вид, что ничего не происходит. У тебя есть шанс уйти. У Бориса его не было. У Максима — тем более. Не будь дурой.

Ева стояла у двери.

— Если я уйду, кто будет кормить их?

— Они найдут кого-нибудь. Они всегда находят.

Антонина принялась за суп. Ева вышла в коридор. Запах хлорки снова ударил в нос — она поморщилась. Пошла в столовую. Дверь в палату Бориса была открыта. Внутри уже убирали — санитарка снимала серое одеяло с койки.

— Стой, — сказала Ева.

Санитарка обернулась.

— Что?

— Я заберу одеяло. Постираю.

Санитарка пожала плечами, бросила одеяло на стул. Ева взяла его. Поднесла к лицу. Запах — чужой. Болезненный. Она сжала одеяло в руках и вышла.

В прачечной она загрузила одеяло в машину, засыпала порошок, включила. Смотрела, как вода закручивается, как ткань темнеет, намокая. Одеяло было серым. После стирки оно станет таким же серым. Ничего не изменится.

Она стояла, смотрела на стиральную машину. В кармане халата лежал лист бумаги с адресом. Человек по имени Сергей. Она не знала его. Не знала, жив ли он. Не знала, захочет ли говорить с ней. Но лист был тёплый, и она держала его пальцами через ткань халата, как держат что-то живое.

Стиральная машина закончила. Она вытащила одеяло — мокрое, тяжёлое. Понесла сушить во двор. На верёвке уже висели простыни — они замёрзли и стояли колом, как доски. Она повесила одеяло рядом. Оно тоже начало замерзать.

Она стояла во дворе, смотрела на замёрзшие простыни. Снег падал на её плечи, на одеяло, на землю. Она не двигалась.

Дверь столовой была заперта. Она отперла. Вошла. На плите — пустая кастрюля. Она вымыла её. Поставила на место. Достала овощи для завтрашнего супа: картошку, морковь, лук. Начала чистить.

Нож скользнул по пальцу. Она посмотрела на порез — тонкая красная линия. Сунула палец в рот. Вкус железа. Она чистила дальше, но палец болел, и она сжимала его под струёй ледяной воды, пока не онемел.

Вечером она снова пошла к палате Бориса. Дверь была закрыта и заперта. Она постояла перед ней. Потом повернулась и пошла к себе.

В столовой было темно. Она легла на кушетку, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Снег за окном падал, ровный, белый, тихий. Она думала о Борисе. О его пальцах, которые дрожали. О ложке, которую он отодвинул. О том, как он сказал: «Научитесь видеть».

Она закрыла глаза. И увидела Максима. Он сидел за столом, перед ним тарелка. Она положила ему два куска хлеба — свежего, мягкого, с маслом. Он посмотрел на неё и улыбнулся. Впервые за неделю.

Ева открыла глаза. Встала. Подошла к плите. Выдвинула ящик, где лежали её документы — паспорт, трудовая книжка, справка о состоянии здоровья. Всё было на месте.

Она достала паспорт. Полистала. Внутри лежал сложенный лист — адрес Бориса. Она сунула его обратно. Закрыла ящик.

На кухонном столе лежала ложка — та самая, которую она протягивала Борису. Он отодвинул её. Она взяла ложку. Повертела в руках. Положила обратно.

Снег за окном не прекращался. Она подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник. В отражении стекла — её лицо. Она не узнавала его. Оттуда смотрела женщина с тёмными глазами и серым лицом. Женщина, которая кормила смертью.

Она отошла от окна. Выключила свет. Легла. Закрыла глаза.

Утром она проснулась до будильника. Встала. Умылась. Переоделась. Подошла к окну — снег всё шёл. Следов на нём не было. Она надела халат, вышла в коридор. Запах хлорки ударил в нос.

Она дошла до кабинета заведующего. Постучала.

— Войдите.

Она вошла. Заведующий поднял голову от бумаг.

— Я увольняюсь, — сказала она.

Он снял очки. Посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что я больше не могу здесь работать.

— Это связано с Борисом Николаевичем?

Она молчала.

— Ева. Если вы уйдёте — вы потеряете всё. Стаж, пенсию, жильё.

— Я знаю.

— Вы подумали?

— Да.

Он смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Как хотите. Напишите заявление. Сегодня — за свой счёт. Завтра — расчёт.

Она кивнула. Вышла.

В столовой она села за стол. Достала лист бумаги. Ручку. Начала писать заявление. Рука дрожала — мелко, едва заметно.

Она дописала. Поставила подпись. Сложила лист пополам. Понесла в кабинет. Заведующий взял лист, прочитал, кивнул.

— Завтра с утра — расчёт. Сдайте ключи от столовой, халат, сменную обувь. Имущество проверят.

— Хорошо.

Она вышла. Пошла в столовую. Достала ключи. Положила на стол. Сняла халат. Повесила на спинку стула. Стояла в коридоре — в своём платье, без халата. Впервые за двадцать лет.

Она пошла к прачечной. Одеяло Бориса висело на верёвке — замёрзшее, стоящее колом. Она подошла, сняла его. Одеяло было жёсткое, ледяное. Она сжала его в руках и понесла к себе.

В комнате она положила одеяло на кушетку. Села рядом. Погладила его — жёсткое, холодное. В кармане пальто лежал паспорт с листом бумаги внутри. Она достала лист. Развернула. Прочитала адрес ещё раз. Человек по имени Сергей. Она не знала его. Не знала, жив ли он. Не знала, захочет ли говорить с ней.

Она сложила лист. Убрала в карман. Встала. Подошла к окну. Снег падал, ровный, белый, тихий. Она смотрела на него и не видела.

— Вы уходите? — спросил он.

— Да.

— Жаль. У нас хорошо готовите.

Она молчала.

— Заведующий сказал, что вы подали заявление. — Он вошёл в комнату без приглашения. Подошёл к столу, провёл пальцем по поверхности. — Не боитесь?

— Чего?

— Того, что будет с вами там, за забором. Никто вам не поможет. Никто не накормит. Вы будете одна.

— Я и здесь одна.

Он усмехнулся.

— Умная. Это хорошо. Но умные долго не живут. Особенно здесь.

Он вышел. Она осталась стоять. В кармане пальто — лист бумаги с адресом. Она сжала его пальцами через ткань.

Она стояла в коридоре, глядя на дверь палаты Бориса. Потом повернулась и пошла к выходу. Взялась за ручку двери, ведущей на улицу. За стеклом — снег, ровный, белый, тихий. Она открыла дверь и шагнула в снегопад.

Ева шагнула в коридор, и дверь за ней закрылась — но она знала, что вернётся. Вопрос был не в том, когда, а в том, кто выйдет отсюда живым.

Карта Бориса

Кухня пахла остывшей капустой и мокрым полом. Борис сидел за дальним столом, перед ним стояла полная тарелка. Он не ел. Он смотрел на еду так, будто она могла укусить.

Ева вошла тихо, но он услышал. Костяшки пальцев прошлись по столешнице — три удара, пауза, ещё два. Он взял хлеб, повертел его в руках, положил обратно. Взял снова. Отломил край.

— Съешь, — сказала она. — Тебе станет лучше.

Он усмехнулся углом рта.

— Сорок раз умирал — переживу и теперь.

Она подошла ближе. Тарелка была нетронута. Котлета лежала ровно, без надрезов. Хлеб — целый, не надкусанный, только один отломанный край, который он сжимал в кулаке. Крошки сыпались на стол, как мелкий снег.

— Ты не ел со вчерашнего утра.

— Я не голоден.

— Это неправда.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, под ними — тёмные мешки. Он снова отстучал ритм по столу. Крошки разлетелись от удара.

— Отстань, Ева.

Она села напротив, на табурет, который скрипнул под ней. Положила руки на стол, ладонями вверх. Жест, который она использовала с самыми трудными.

— Я знаю про диабет, Борис.

Он замер. Руки остановились на полпути к столешнице.

— Кто сказал?

— Антонина.

— Антонина много говорит.

— Но не врёт.

Он откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. Он смотрел в окно, где снег опускался сплошной пеленой.

— Тебе нельзя голодать, — сказала она. — При диабете это опасно. Ты же знаешь, что сахар может упасть, и тогда…

— И тогда что? — он перебил её. — Я упаду. Встану. Или не встану. Какая разница.

— Борис.

Она не повысила голос. Она вообще редко повышала. Но в этом одном слове было столько веса, что он обернулся.

— Скажи мне, — она наклонилась вперёд. — Почему ты не ешь? Ты же знаешь, что голодание тебе противопоказано.

Он молчал долго. Она видела, как под кожей на его скулах перекатываются желваки. Он смотрел мимо неё, на стену, где висело старое расписание дежурств. Буквы на нём выцвели до серых теней.

— Потому что, — начал он, и голос его сел. Он откашлялся. — Потому что еда — это дрожь в пальцах и бетонный привкус на языке.

— Я не понимаю.

— Я тоже не понимал. Пока не начал есть по-настоящему.

Она ждала. Он взял хлеб, повертел в руках, положил обратно. Отломил другой кусок. Сжал его так, что крошки посыпались сквозь пальцы.

— Когда я ем, сахар скачет. Я его чувствую. Каждую минуту. Каждый час я думаю: а сейчас? а упаду? а не встану? — он сжал край стола. — Когда я не ем, я не чувствую ничего. И это спокойно.

— Это не спокойно. Это медленное убийство.

— Может быть. Зато контролируемое.

Она откинулась на спинку стула. Доска под ней жалобно скрипнула.

— У тебя на карте написано «голодание по назначению». Я видела, когда искала твою карточку.

Он усмехнулся.

— Ты искала мою карточку?

— Да.

— Зачем?

Она помедлила. Он заметил это. Его пальцы снова легли на столешницу, но не отстучали — просто замерли, широко расставленные, как будто он ловил равновесие.

— Ты врала когда-нибудь так, чтобы себя защитить? — спросил он. — Чтобы не впускать?

— Впускать — не всегда плохо.

— Плохо, когда впускают и потом жалеют.

Он встал, подошёл к окну. Снег за стеклом шёл густо, кто-то вытряхивал небо. Он стоял к ней спиной, и она видела, как поднимаются и опускаются его плечи, как пальцы левой руки вцепились в подоконник — белые, с натянутой кожей.

— На карте нет голодания, — сказал он тихо. — Это ошибка. Или специально.

— Что?

Он обернулся. Глаза у него были пустые.

— Я видел свою карту. Там написано «голодание по ошибке». Кто-то внёс это в систему вчера. Или позавчера. Я не знаю.

— Кто-то из персонала?

— Не знаю. Но это не врач.

Он вернулся к столу, сел. Взял хлеб, отломил кусок. Но не поднёс ко рту. Сжал в кулаке. Крошки посыпались на стол, как мелкий снег.

— Я думал, это ты сделала. Чтобы отстранить меня от еды. Потому что знаешь про диабет.

— Я бы так не сделала. Никогда.

— Я знаю. Но я думал.

Он посмотрел на неё. Что-то в его взгляде сломалось — она видела, как он пытается удержать лицо, но не может. Он отвёл глаза. Отстучал ритм. Три удара. Пауза. Два.

— Это четвёртое сотрясение за год, — сказал он почти шёпотом. — Мне не назначили МРТ.

Она замерла.

— Что?

— Четыре раза я падал. И каждый раз — сотрясение. Но МРТ не назначили. Врач сказал: «Сотрясение — это просто сотрясение. Отлежишься».

Её взгляд упал на его руки. Они дрожали, когда он сидел неподвижно. Он не замечал этого. Или замечал, но привык.

— Борис. Тебе нужно МРТ. Сотрясение четыре раза за год — это…

— Я знаю, что это.

Он отложил сжатый хлеб. Крошки остались на столе.

— Но никто не назначил. Никто даже не спросил, как я упал в первый раз. И во второй. И в третий.

— А как?

Он задержал на ней взгляд. Она видела, как он решает — сказать или нет.

— Я не помню.

— Не помнишь?

— Я не помню, как упал. Ни разу. Я просто приходил в себя. На полу. Или в снегу. Или в коридоре. И рядом — пусто.

Она молчала. Он взял хлеб, отломил ещё кусок. Теперь он держал его, но не ел. Просто сжимал, и крошки сыпались на стол.

— Ты думаешь, это не случайность? — спросила она.

— Я думаю, — он отстучал ритм, — я думаю, что кто-то хочет, чтобы я не встал. Один раз. Насовсем.

— Кто?

— Не знаю. Но если ты найдёшь мою карту — там всё враньё. Голодание. Сотрясение. Даже дата поступления.

— Я найду.

Он посмотрел на неё.

— Ты уже уволена.

— Я вернулась.

— Зачем?

Она перекрутила прядь волос на палец. Потом отпустила.

— Потому что ты не ел двое суток. Потому что тебе нужен кто-то, кто будет смотреть на твою тарелку. Потому что я не могу смотреть, как люди умирают от голода.

Он усмехнулся. Уголки губ дрогнули, но глаза остались тёплыми.

— Ты хорошая, Ева. Слишком хорошая для этого места.

— Не настолько хорошая. Я позволила Максиму съесть белый хлеб.

Он кивнул. Медленно. Потом взял кусок хлеба и надкусил. Она смотрела, как он жуёт — медленно, осторожно, каждый кусок мог быть последним.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Она встала. Взяла его тарелку, отнесла в мойку. Включила воду — горячую, чтобы пар поднялся к лицу. Она стояла там, сжав край раковины, и слушала, как за спиной он жуёт хлеб. Костяшки пальцев прошлись по столешнице. Три удара. Пауза. Два.

— Ева.

Она обернулась.

— Не ходи к заведующему. Он не скажет правду.

— Я уже иду.

Она выключила воду. Вытерла руки о халат, на ходу снимая его. Он смотрел на неё с порога кухни, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание, — древняя усталость, которая старше любых имён.

— Вернись, — сказал он.

— Вернусь.

Она вышла в коридор. Пол под ногами гудел — где-то внизу работал генератор, и вибрация поднималась через стены, через половицы, через подошвы её стоп. Она сжала в кармане лист бумаги — что осталось от его карты, сложенное вчетверо. И пошла к кабинету заведующего, хотя каждый шаг отдавался в груди чем-то тяжёлым и холодным.

Коридор тянулся мимо палат, мимо процедурной, мимо комнаты, где Антонина стирала бельё и откуда пахло хлоркой.

Дверь заведующего была приоткрыта. Жёлтый свет падал на порог тонкой полосой. Она услышала голоса.

— Я не знал, что он на голодании. Карта была переведена вчера.

— Переведена? Кем?

— Системой. Автоматически. Ты же знаешь, как это работает.

— Я знаю, как это работает. И знаю, что система не переводит карты сама. Нужен доступ.

— У меня есть доступ.

— У тебя есть доступ ко всему отделению. Это делает тебя ответственным.

Голос заведующего — низкий, уставший, без металла. Второй голос — женский, сухой, с картофельным оттенком. Ева не узнала его. Она прижалась плечом к стене, стараясь не дышать.

— Я не переводил карту Бориса.

— Я не спрашиваю, переводил ли ты. Я спрашиваю, кто мог.

— Не знаю. Антонина? Она сидит на кухне, у неё есть доступ к диетическим картам. Но она…

— Антонина не умеет пользоваться системой.

Женщина замолчала. Ева слышала, как скрипнул стул.

— Ты знаешь, что Ева вернулась? — спросила женщина.

— Знаю.

— Она искала карту Бориса.

— Она искала. Но не нашла. Я перевёл её в архив до её прихода.

— Ты перевёл?

— Я перевёл.

Ева сглотнула. Её собственное имя, произнесённое этими голосами, звучало как чужая вещь, найденная в чужом кармане.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Дверь осталась приоткрытой, жёлтая полоса света лежала на пороге, и она шагнула через неё, не постучав.

Заведующий поднял голову. Женщина — высокая, в сером пиджаке, с папкой в руках — обернулась. Ева узнала её: Светлана Борисовна, старший координатор по питанию. Та самая, которая утверждала меню на месяц вперёд.

— Ева, — сказал заведующий. — Мы не закончили.

— Я слышала.

Он не изменился в лице. Только положил ладонь на стол, рядом с папкой, и прижал её.

— Вы подслушивали.

— Я шла к вам. Дверь была приоткрыта.

Светлана Борисовна усмехнулась. Уголки губ дрогнули, но глаза остались холодными.

— Вы уволены, Ева. Вы это знаете.

— Знаю.

— И всё равно вернулись.

— Я вернулась за Борисом.

Заведующий поднялся. Он был выше, чем она помнила, — или это свет так падал. Он подошёл к окну, повернулся к ней спиной.

— Светлана, оставь нас.

Женщина помедлила. Потом взяла папку, вышла, закрыв дверь с мягким щелчком. Ева осталась одна с заведующим.

— Ты слышала, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что вы знаете больше, чем говорите.

Он обернулся. Лицо у него было серое, уставшее, под глазами — мешки.

— Я знаю, что у Бориса четвёртое сотрясение за год. Я знаю, что ему не назначили МРТ. Я знаю, что в его карте стоит пометка, которую я не ставил.

— Вы не ставили?

— Нет.

Она сделала шаг вперёд.

— Тогда кто?

Он вернулся к столу, сел. Жёлтый свет лампы лежал на его руках — крупных, с жёсткими суставами. Он открыл ящик стола, достал карту. Красная буква «Б» на обложке крошилась по краям, как сухая краска.

— Садитесь, Ева.

Она не села.

— Я не хочу садиться. Я хочу знать.

— Я хочу, чтобы вы подписали соглашение.

Он положил перед ней лист бумаги. Она посмотрела на него — тонкий, с синим штампом в углу.

— Что это?

— Соглашение о неразглашении. Всё, что вы увидите в карте Бориса, останется здесь.

— А если не подпишу?

— Тогда вы выйдете отсюда. Навсегда.

Она сжала край стола. Пальцы побелели.

— И Борис останется на голодании. И никто не узнает, почему.

Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде не было ни угрозы, ни сочувствия. Только усталость, глубокая, как колодец.

— Подписываю.

Он подвинул ей ручку — старую, обгрызенную, с тёмными пятнами на корпусе. Она взяла её. Подписала. Поставила дату. Отдала.

Он взял лист, посмотрел на подпись, положил в ящик стола. Потом открыл карту.

— Смотрите.

Она наклонилась. На карте Бориса, в разделе «Режим питания», стояла пометка. Чёрная, жирная. «Голодание по ошибке». Исправление было сделано поверх старой записи, и эту старую запись она увидела: «Держать порцию».

Она подняла голову.

— Что значит «держать порцию»?

Он закрыл карту.

— Это значит, что вы подписали соглашение. И это останется здесь.

— Нет. — Она не отводила взгляда. — Вы сказали, что не ставили пометку. Но вы знаете, что значит эта запись.

Он молчал долго. Она видела, как он смотрит сквозь неё, куда-то в стену, где висело старое расписание дежурств.

— «Держать порцию» — это старый код, — сказал он наконец. — Мы использовали его в девяностых. Когда питание нормировали строже. Это значило: не уменьшать порцию. Не заменять продукты. Держать её ровно.

— Почему это написано поверх?

— Потому что кто-то перевёл карту в новый формат. И код не совпал с новыми настройками. Система записала его как «голодание по ошибке».

Она смотрела на него. Он не отводил взгляда.

— Вы хотите сказать, что это просто техническая ошибка?

— Я хочу сказать, что это не было сделано намеренно.

Она сжала край стола. Пальцы побелели.

— Но сотрясения. Четыре сотрясения за год. И никакого МРТ.

— Я назначу МРТ.

— Когда?

— Завтра утром. Я уже говорил с неврологом.

Она не ожидала этого. Она открыла рот, но не нашла слов. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было торжества.

— Вы думали, я знаю, но молчу, — сказал он. — Да? Вы думали, я часть этого.

— Я не знала.

— Теперь знаете.

Она посмотрела на карту. Красная буква «Б» на обложке крошилась по краям, её трогали сотни раз. Она открыла копию, которую он положил перед ней — тонкую, на простой бумаге. Нашла раздел «Травмы». Четыре записи. Четыре сотрясения. За год. Между третьей и четвёртой — дата, которая пересекалась с приездом нового санитара. Она замерла.

— Когда приехал санитар? — спросила она.

— Какой санитар?

— Новый. Из третьего корпуса.

Он нахмурился.

— Не знаю. Я не слежу за перемещениями персонала. Это не моя зона.

— Но это может быть связано.

— Связано? С чем?

Она закрыла карту.

— С тем, что Борис падает. И не помнит, как.

Он посмотрел на неё. Долго.

— Вы думаете, что кто-то из персонала?

— Я думаю, что это не случайность.

Он взял карту, положил в ящик стола. Закрыл его. Щелчок замка прозвучал как точка.

— Ева. Вы подписали соглашение.

— Я помню.

— Вы не будете копать.

— Я буду лечить Бориса. Это другое.

Он поднялся.

— Это не другое. Это неотделимо.

Она смотрела на него. Он не отводил взгляда.

— Вы знали, что Борис падал и раньше? — спросила она.

— Да.

— И вы не назначили МРТ?

Он сел обратно. Лицо у него было серое, уставшее.

— Я не знал про сотрясения. Карта была переведена в другую систему. Я не видел её до сегодняшнего утра.

— Кто перевёл?

— Система. Автоматически.

— Вы сказали, что система не переводит карты сама.

Он замолчал. Она смотрела на него, и она видела, как он решает — сказать или нет. Он взял ручку, повертел её в руках. Положил.

— Есть один человек, у которого есть доступ ко всем картам. Не только к диетическим. К медицинским. К архиву. К протоколу «Б».

— Кто?

Он поднял голову.

— Я.

Она не отступила.

— Вы сказали, что не переводили карту.

— Я сказал, что не переводил карту Бориса. Но доступ есть у меня. И у координатора по питанию.

— Светлана Борисовна?

— Да.

— Она могла перевести?

Он пожал плечами.

— Могла. Но зачем ей это? Она отвечает за меню, не за сотрясения.

Ева взяла копию карты со стола. Сложила вчетверо. Положила в карман халата.

— Я не знаю, зачем, — сказала она. — Но я узнаю.

Он поднялся.

— Ева. Не копайте.

— Я не копаю. Я просто смотрю.

Она вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Она стояла в темноте, прижав карту к груди. Пульс отдавал в висках.

Она сжала карту так, что край впился в ладонь. В ушах всё ещё стоял стук его костяшек: три удара, пауза, два.

Она сделала шаг. Потом ещё один.

В конце коридора горела тусклая лампа. Под ней стоял Антон — сантехник, с тёмными полукружиями под глазами. Он держал в руках ящик с инструментами.

— Не спится? — спросил он.

— Не спится.

— Слышал, ты была у заведующего.

Она промолчала. Он кивнул на карту в её руке.

— Это карта Бориса?

— Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

— Антонина говорила. Она беспокоится.

Она посмотрела на него. Длинные пальцы, тёмные пятна на костяшках. Он перехватил ящик поудобнее.

— Знаешь, как работать с картами? — спросила она.