Парный Знак

— Теперь вы. По одному, через весь подвал, кем угодно, кроме себя. Остальные называют, чем выдал.

Первым пошёл Юст — вернее, сперва встал и спросил:

— А за чужое лицо расписываться — как? — и пояснил с законной тревогой: — Ну вот иду я, положим, сторожем. Сторож обязан отмечаться в книге. Отмечусь — подлог. Не отмечусь — выходит, сторож не отметился, и подозрение падает на честного человека.

— Юст. Идите сторожем, который об этом задумался. Дальше само получится.

Юст задумался. И пошёл.

Сторож собрался из него по кускам, прямо на ходу: куртка одёрнута, подбородок ушёл в плечи, правая рука легла на пояс — придерживать связку ключей. Ключей не было, но рука держала их так убеждённо, что связка немедленно поверилась. Дальше сторож зажил своей жизнью. Толкнул ладонью дверцу в дальнем углу — заперта ли. Заглянул за стеллаж с укладками. Поднял с пола щепку и положил на стол, чтоб не валялась. Простучал костяшкой пустую бочку у входа и прислушался к звуку с таким лицом, что прислушались все. У дальней стены он послюнил палец и расписался на собственной ладони.

— Ключи! — не выдержала Ним. — Настоящие гремят.

— Он бочку простучал, — вступился Тевр с уважением. — Я бы не догадался.

— Бочка его и выдала, — отрезала Виерна. — Настоящий сторож до бочки не доходит: у настоящего спина, ужин и тридцать лет службы. Вы сыграли сторожа, каким он должен быть. А люди — то, чем они стали. Дальше.

Дальше шла Ним — и с Ним наука споткнулась ещё на сборах.

Задание ей выпало — женщина без вещей: руки пустые, карманы пустые, ничего при себе. Ним кивнула и начала разгружаться. На лавку легли: платок. Второй платок. Жестяная коробочка. Огрызок грифеля. Моток суровой нитки. Свечной огарок. И что-то, завязанное в тряпицу и наотрез не пожелавшее быть опознанным. Гора росла, Ним всё не пустела. За раскопками следил уже весь подвал — про урок забыли.

— Это всё — с собой? — не выдержал Юст. — Каждый день?

— Это малый набор.

Разгрузившись, Ним пошла. Хватило её на три шага. На четвёртом она потянулась проверить карман — тот самый, что остался на лавке вместе со всем содержимым. Не нашла ни кармана, ни смысла жить дальше и встала посреди подвала.

— Не могу, — призналась она с достоинством. — Чувствую себя голой.

— Это и читается. С первого шага. Человек, у которого ничего нет, ходит иначе, чем человек, у которого всё отняли только что.

— Тогда я возьму запасную. — Ним вернулась к лавке и взяла из горы свёрнутый платок. — У меня с собой вторая.

— Личина — не вещь, адептка.

— У меня — вещь.

Спорить было бесполезно: у Ним было. В том числе и то, чего не бывает.

Тевру задание выпало зеркальное: человек, которому ничего не нужно. Тевр закрыл глаза, что-то внутри себя переставил — и пошёл: шаг мерный, взгляд поверх вещей, руки праздные. Мимо стеллажа с укладками — не покосился. Мимо горы Ним на лавке — не покосился, а это было уже выше человеческих сил: на гору Ним косился даже стеллаж. Смотрели заворожённо. Получалось. До самого конца получалось — пока Юст, войдя во вкус, не спросил шёпотом, нет ли чего от мозолей.

— Есть, — отозвался Тевр и полез за пазуху раньше, чем вспомнил, кем идёт.

Человек, которому ничего не нужно, стоял посреди подвала, протягивал жестянку с мазью и не понимал, что сделал не так.

— Он же попросил, — объяснил Тевр.

— Вот. — В голосе Виерны послышалось едва ли не удовольствие. — Личину не пробивают силой — личину пробивают просьбой. Человек выдаёт себя не тем, что прячет, а тем, что делает не думая.

Его даже жалко. Стоит с мазью, как со вторым сердцем, — и его же сейчас будут учить, что сердце надо прятать глубже.

Кейра шла без задания — Виерна ей ничего не назвала, только кивнула.

С места поднималась девочка с косой, а первый шаг сделал уже кто-то другой. Шире её в плечах, тяжелее на полпуда: носки врозь, локти отставлены, голова чуть набок. Так ходит человек, которому всю жизнь уступают дорогу. И походка была не выдуманная — чья-то, до последней мелочи, вплоть до манеры на ходу поддёргивать рукав. Этот кто-то прошёл подвал насквозь, у двери кончился, и на место села Кейра.

Никто не взялся называть, чем она себя выдала: называть было нечего. И почему у неё так выходит, тоже никто не спросил. Виерна посмотрела на неё на вдох дольше, чем на остальных, и промолчала.

Последней шла Айра.

Ей выпало — староста курса из хорошего дома. Работа знакомая до зевоты, только изнанку её здесь знала она одна. Подбородок — на ноготь вверх, не выше: выше — уже вызов, а старостам вызов не по чину. Вес — на пятки: с пятки ходят люди, которым некуда спешить, спешат пусть должники. Взгляд — поверх голов, на ладонь выше любого лица: там, наверху, у хороших домов и живёт всё интересное. И главное — недовольство: привычное, ко всему сразу. Мир опять недотягивает, но староста никого не винит, староста давно привыкла.

Она прошла подвал из конца в конец, у двери остановилась, провела пальцем по косяку, поглядела на палец и вздохнула — коротко, с накопленной за поколения усталостью. И вернулась собой.

Юст предположил, что подбородок был на волос выше положенного. Ним нашла, что походка чистая, а вот пальцу на косяке не поверила: больно уж вовремя там нашлась пыль. Тевр сообщил, что ему всё понравилось.

— Не выдала ничем, — подвела итог Виерна. — Пыль на косяке была. Отметка высшая.

Три года эта наука кормила её и дважды спасала ей жизнь, а теперь за неё ставили отметку. Высшую. В ведомость.

Дожила. Единственный предмет, который я знаю лучше преподавателя, — и тот мне зачтут по казённой графе. Может, ещё и грамоту дадут. За успехи в том, за что вешают.

— И последнее. — Все подобрались: последнее у Виерны всегда было главным. — Носить личину вас худо-бедно научат. Снимать — учитесь сами, и учитесь быстро. На сверке личин не носят: кто явится к стойкам в чужом, будет объяснять людям с формами, зачем оно ему, — а у людей с формами на такие объяснения есть отдельные помещения. Проверьте каждый, что на вас наросло за год и что вы уже не снимаете, потому что забыли, что надели. Всё. Ступайте.

К выходу потянулись задумчивые.

Айра выходила последней. У всех в этом подвале личина надета поверх человека: снял — а под ней тот самый человек, что и в бумагах.

А у неё — наоборот.

* * *

За верёвкой она пошла к Ним — вечером, после ужина, в тупичок у кладовой.

Тупичок был всё тот же: два человека в ширину, четыре в длину, дух сушёных яблок со времён закладки стен. Зеркало висело на своём гвозде. У Ним даже тупички делались обжитыми — талант, которому Айра втайне завидовала больше, чем всем дарам всех трёх факультетов.

— Мне нужно сорок локтей бечёвки. Хорошей. И войлока на подкладки, четыре куска.

Ним не спросила зачем. Ним вообще не задавала рабочих вопросов — вежливость мастериц, заведённая ещё у стоек и крепче любой клятвы. Смерила Айру взглядом, будто заявку, и вынесла из кладовой моток, новый, вощёный. Войлок нашёлся тут же.

— Вернёшь моток, — сказала Ним. — Бечёвку не обещай, бечёвка расходная. Моток верни.

— Верну.

Ним кивнула и вдруг добавила — без перехода:

— Я свои восемь мест разобрала.

Айра осторожно промолчала. Про восемь заначек Ним по академии ходили легенды, и сама Ним их не опровергала: дурная слава, надо думать, отваживает любопытных лучше замка.

— Совсем?

— Совсем. — В голосе Ним прозвучало спокойствие полководца, сдавшего крепость по собственному плану. — Перед сверкой не прячут, Сол. Перед сверкой раздают. Спрятанное найдут — на то и сверка. А розданное искать не станут: оно лежит у людей, у которых ему положено лежать. Иголки мои — у швеи. Воск — у кастелянши. Второй ремень — на конюшне, и конюх уверен, что это его ремень, и пусть: уверенность — тоже сохранность. В день сверки у меня нет ничего. Спросят — покажу: пусто. А через месяц всё вернётся само.

— Само?

— Люди возвращают чужое охотнее, чем отдают своё. Это наука не моя, бабкина. Она говорила: хочешь сберечь — отдай в долг. Долг помнят двое, а заначку — один, и этот один смертен.

Айра стояла с мотком под мышкой и чувствовала себя первокурсницей на чужой лекции. Эта девочка с косой додумалась до того, что переворачивало первую заповедь её жизни: не прятать от мира — рассовать по миру, чтобы мир сам и сторожил. Оставалось одно: немедленно эту науку украсть.

Учись, Айра. Ты прятала вещи от людей. А надо — среди людей. Разница та же, что между ямой и менялой, и менялу, что характерно, придумала не ты.

— Спасибо, — сказала она вслух. И уже на выходе не удержалась: — Ним. А если сверка спросит, откуда у швеи твои иголки?

— Не спросит. — Ним поправила зеркало на гвозде, хотя оно не кривилось. — Иголки у швеи вопросов не вызывают. Вопросы вызывают иголки у тех, кому шить нечего.

И этой фразой можно было закрывать любую академию — всё равно ничему более важному тут не научат.

* * *

К сараю она возвращалась в сумерках — с мотком под мышкой и войлоком за пазухой.

Хозяйственный двор отходил ко сну: у колодца добирали воду на утро, от кухни тянуло остывшим подом. У конюшен ей навстречу выступил из тени сторож — шагом неспешным, будто этот круг у него тридцатый год. Фонарь он держал не для себя — для службы: светил не туда, куда смотрел, а куда положено.

— Стой, — сказал сторож без всякой угрозы, голосом, которому всё равно. — Что несёшь?

— Моток, — сказала Айра чистую правду.

Фонарь поднялся. Под фонарём обнаружилось лицо Юста — серьёзное, служилое.

— Хороший моток, — одобрил он голосом сторожа. — Вощёный. Такие крадут.

— Не при мне.

Сторож важно кивнул: ответ его устроил.

— Юст. Ты почему сторожем подрабатываешь?

— Тренируюсь. Хожу, пока не перестанут оборачиваться. — Он и сейчас не вышел из роли: стоял как у ворот, вполоборота, глядя мимо. — На меня уже не оборачиваются. Один раз спросили, где колодец.

— Это успех.

— Это был провал. — Юст вздохнул — впервые за разговор своим голосом. — Я показал рукой и сказал «вон там, за поварней, сразу направо». А настоящий сторож буркнул бы. Я потом полчаса ходил и буркал. Не выходит у меня пока бурчать.

— Кто ж тебе назначил ночные обходы?

— Сам себе. Кто-то же должен.

— Доброй службы, — сказала Айра и пошла дальше.

— Доброй но... — Сторож в Юсте справился: — Проходи. Ходят тут всякие...

За спиной, в тишине двора, кто-то вполголоса пробовал буркнуть. Выходило вопросительно.

В четвёртом сарае было темно, пахло маслом, рогожей и старым деревом. Айра засветила огарок, откинула рогожу — колода лежала, где лежала, только подвода теперь стояла без пометки. Голая перед завтрашним днём.

Она села на край подводы, зацепила конец бечёвки за скобу и стала вязать.

Вязала она, как вяжут грузчики на рынке: петля широкая, под плечо, узел двойной, войлок под узел — чтобы дуб не перетёр бечёвку, а бечёвка не въелась в ладонь. Нить шла туго и пахла Ним: воском и порядком.

Спасибо, Ним. Потом верну.

Колоду она взвесила взглядом ещё в день заезда: меньше чем вчетвером её не взять. Стало быть, четыре петли.

Ним раздала своё — восемь мест, и каждое к своему человеку. У Айры на раздачу была одна колода. Зато дело лежало при ней целиком, никому не роздано: с той ночи у очага она носила его одна, в той же яме, где привыкла держать всё ценное. Вещи из ямы она сегодня выучилась доставать. По науке получалось, что и дело достают так же: по куску — и каждый кусок кладут туда, где ему законное место. Дверь — к мастеру. Счёт — к тому, кто умеет считать. Тяжесть — к той, что гнёт подковы на спор.

Четыре петли легли в ряд на рогожу. Одна пара рук у неё была своя. За остальными тремя предстояло сходить.

Свою петлю она примерила сразу — пришлась по плечу, как шитая на заказ.

Колоду ты украла одним движением мелка. С людьми этот номер не пройдёт. Людей берут по одному — штучный товар.

Глава 9. Первое дело

Брать Айра умела: кошельки, засовы, дверные колоды — всё это было прожито и понято. А вот людей брать до сих пор не доводилось. Раньше люди у неё шли по другим спискам — свидетели, покупатели, стража.

Поэтому к делу она подготовилась серьёзно. На каждого из троих она припасла заход и три довода — на случай, если заход не возьмёт. Доводы она сочиняла полночи, между второй петлёй и четвёртой, и среди них попадались очень приличные.

Ни один не понадобился. Никому.

Неблагодарные.

* * *

Тай нашлась у казарм Клинка. Сидела на приступке с миской, гоняла ложкой по дну что-то последнее и вела с соседями беседу — слышную, по скромной прикидке, до самых ворот.

— Есть дело, — Айра присела рядом. — Надо тяжёлое...

Миска опустела и встала на приступку. Тай поднялась — вся, сразу. Не «поговорить» позвали — работать. Ложку она при этом отложила, и это был жест высшего почтения.

— Наконец-то. Куда идти? Что нести? Это которое тяжёлое — очень или как всегда? Погоди, не отвечай. Сначала главное: до ужина управимся?

— После ужина начнём.

— Ну и правильно, — одобрила Тай. — На сытую спину и ноша легче. Я в сумерках подойду. Куда?

— К четвёртому сараю. От угла.

— Знаю его, — заверила Тай, у которой это означало, что теперь будет знать.

И пошла к казармам — договаривать соседям то, что не успела. А Айра осталась сидеть с тремя доводами на руках.

Готовила три довода. Три! Кому ты их теперь продашь, Айра? Разве что вон тому воробью — но у него, судя по морде, своих полно.

Первый человек занял столько времени, сколько заняла его миска. Айра встала и пошла за вторым.

* * *

В мастерскую она спустилась под вечер, когда полуподвал при кузне уже засветил свою лампу. Та горела за линзой, широко и жёлто, и от двери вся мастерская выглядела как жестяная игрушка, в которую вставили свечку.

Серак сидел за верстаком и перебирал дверную петлю. Не свою — чужую, из тех, что ему несли со всей академии: чинил он даром. Табурет у двери стоял свободный, как стоял все эти годы: железок на нём не держали.

Айра на него не села — дело было короткое.

— Принесу тебе сегодня одну вещь. В починку.

Серак довёл щуп до конца паза и только потом поднял голову. Вежливая улыбка была на месте — она у него всегда была на месте, как нос.

— Большую?

— Очень. Дубовую.

— Петли есть?

— Есть. В масляном тряпье, не тронуты.

— Хорошо, что в тряпье.

По голосу было ясно: полдела он уже понял. Вторые полдела, надо думать, тоже — но спрашивать не станет.

Правило у них с прошлого года было простое и работало в обе стороны. Тем и было хорошо.

— К ночи привезём. Вернее, принесём.

— Место будет. — Он вернулся к петле, подумал и добавил ей в спину: — Носильщиков возьми толковых. Дуб глупых не любит.

Третий толковый ждал её в Архиве — и не знал об этом.

* * *

В отделе каталогов стоял тот час, когда читатели уже разошлись, а порядок ещё нет. Верен стоял на стремянке в две ступени и вставлял на место ящик с карточками. Две ступени делали его нескладность какой-то торжественной. Ящик шёл туго. Верен ему не грубил.

— Верен.

— Вы. — Верен не обернулся: своих он узнавал по голосу и был этим горд. — Одну минуту. Ящик семь-дробь-три не любит, когда его задвигают при посторонних.

Ящик, видимо, сделал исключение: вошёл. Верен спустился со стремянки и оправил рукава.

— Слушаю вас.

— Нужны руки. Сегодня, в сумерки. Перенести одну вещь — тяжёлую, дубовую, отсюда недалеко.

Верен поправил очки, хотя они не съезжали. Айра приготовилась к вопросам: что за вещь, по чьему распоряжению, отчего в сумерки.

— Меня, — уточнил Верен, — зовут таскать?

— Тебя.

— Тяжёлое.

— Очень.

Он выпрямился — самую малость, но у него это была целая осанка.

— Я приду. — С таким достоинством принимают не поручение, а чин. — Куда и к какому часу?

— Четвёртый сарай от угла, как стемнеет.

— Я буду раньше, — пообещал Верен и посмотрел на свои ладони — с сомнением, но без паники, как смотрят на инструмент, который ни разу не подводил, потому что ни разу не был в работе.

Уже на выходе Айра услышала, как за спиной выдвигается ящик — дальний, судя по звуку. И голос Верена, вежливо сообщающий кому-то невидимому:

— Хлопчатые не годятся. Дуб — это вам не фонды.

Три человека — три «да». Ни одного «зачем». Либо я очень хороша, либо им очень скучно жилось. Ладно. Пусть будет — я хороша, а им скучно: бери оптом, дешевле выйдет.

* * *

Обратно она шла через хозяйственный двор. Днём двор ещё не знал, что ему предстоит вечером, и жил обычным: гремел, ругался и сушил бельё.

У задней кухонной двери, на тёплом камне, сидел Арден и ел. Спокойно, неторопливо: все дела на свете у него кончились, осталось одно — и оно в миске.

— Арден. Вечером надо дверь перенести. Тяжёлую. Поможешь?

— Помогу, — отозвался Арден и подвинулся: садись, мол, места на двоих.

Она не села — до сумерек ещё хватало забот. Постояла, подождала вопросов: какую дверь, куда, почему он. Но Арден просто ел, и вопросов у него было не больше, чем у миски.

— В сумерки, у четвёртого сарая.

Арден кивнул.

Доводов на Ардена она не заготовила ни одного. Не понадобилось и тут.

* * *

К сараю Верен пришёл первым — за четверть часа до срока, в перчатках. Перчатки были кожаные, чужие, на размер больше нужного, и сидели на нём, как парадный мундир: неудобно и величественно.

Тай стало слышно за полдвора: она на ходу досказывала кому-то, что остальное — завтра, потому что сегодня у неё дело. Слово «дело» она несла, как знамя.

Серак ждать внизу не стал. Он обнаружился у воротины сарая — разминал ладони перед работой, о которой не спорят.

— Ты же принимаешь, — сказала Айра.

— Приму. Внизу. — Он взялся за заднюю петлю. — Дуб глупых не любит. А толковых тут в обрез.

Спорить с мастером о дубе она не стала — тем более что мастер был прав по всем статьям, включая обидную.

Дверь вынесли из сарая в сумерки, открыто, вчетвером. Честнее этого Айра в жизни ничего не делала. Ощущение было непривычное, как новые сапоги: жмёт, но жить можно.

Петли легли, как мерились: передние — Айре и Тай, задние — Сераку и Верену, войлок под узлами, дуб над головой.

— Поехали, — сказала Айра двери.

И дверь поехала. Тай несла свою половину так, будто ей дали подержать поднос. Остальные трое несли вторую половину — втроём, и половина об этом знала.

Дверь нельзя спрятать — значит, дверь надо отдать. Единственное место в академии, где дубовая дверь лежит законно, — мастерская. Там чинят, там дереву и место, а ответчиком запишется мастер. Давешняя кража задним числом становилась доставкой. Оставалось её доставить.

Легко сказать.

Первый раз дверь уронили ещё у ворот сарая: задний левый угол сразу пошёл к земле, где ему, судя по всему, нравилось. Грохнуло знатно — двор оглянулся весь.

— Прошу прощения, — сказал Верен двери, поправляя перчатки. — Это больше не повторится.

До середины двора это повторилось трижды.

Дуб принимал удары спокойно: двери было всё равно, где лежать. Страдал Серак — один за всех. При каждом ударе он морщился — не за себя, за дерево. На третий раз молча перешёл к заднему углу и дальше вёл его ладонью — как нетрезвого товарища под локоть.

— Давайте я одна, — предложила Тай. Ей одной всё это давалось легко, и от лёгкости она заскучала.

— Нет, — ответили ей в три голоса и в три одышки.

Гордость у носильщиков была тяжелее двери. Её не уронили ни разу.

Публика, надо сказать, подобралась достойная. Хозяйственный двор к сумеркам и сам был зрелищем, за которое в городе брали бы деньги. Дворня уверовала, что у всякой вещи должен быть ответчик, и снесла к разметке всё бесхозное, что нашлось по углам. Вдоль стены стояла очередь вещей. Стул о трёх ногах — при нём конюх, глядевший на стул с ненавистью давнего знакомства. Ведро — при нём целый сход: ведро было то самое, утопленное. Его так и не достали, и теперь решали, может ли ответчик отвечать за вещь, которая присутствует, но не предъявляется.

Сквозь этот смотр они и волокли свою ношу.

— Дверь, — уважительно протянули от очереди. — Гляди, дверь понесли. К переписи, не иначе: очередь стоять будет — чтоб не дуло.

— Скажешь. Это в баню.

— В какую баню, она дубовая!

— В хорошую, — отрезали рядом, и двор остался спорить о бане.

Версия Айру устраивала целиком: хорошая версия — как хорошая личина, пусть живёт и кормится сама.

А ещё за ними следили. Интерес был, к слову, знакомый: от очереди вещей принимали ставки — уронят у колодца или дотянут до поворота. Когда ухнуло у самого колодца, кто-то невидимый охнул с досадой человека, поставившего на поворот.

Будь я по ту сторону — первой бы ставки принимала. Но я по эту. И по эту сторону, между прочим, обидно.

У поворота к складам ноша разом полегчала.

Айра оглянулась. Сзади, у самого торца, шёл Арден и нёс — как шёл, так и нёс: просто, удобно, голыми ладонями по дереву. Когда он успел взяться, как она его уговаривала и что он на это ответил — из памяти пропало напрочь. На этом месте лежала опрятная пустота, как после хорошей уборки: чисто — и не спросишь, куда что делось. Айра поворочала эту пустоту так и этак, ничего из неё не выжала и решила считать, что договорились.

Пятой петли не было. Арден не жаловался.

А шагов через двадцать дверь, наоборот, налилась. Не «стала тяжелее» — налилась: разом, вся, будто внутри дуба кто-то открыл погреб и его залило. Верен охнул и сменил хват. Тай повела плечом — проверяя, она ли ещё несёт или уже её несут.

— Стоп, — сказала Тай. — Она потяжелела. Дерево так не умеет.

— Дуб умеет, — авторитетно отозвались сзади, из провожатых. — Дуб к ночи набирает.

Айра оглянулась на дверь — и увидела причину.

Посреди двери, головой на войлочном узле, развалившись во всю свою немалую длину, спал Кот. Чёрный, беззастенчивый, тяжёлый, как два мешка менялы.

Она посмотрела на него со всем значением, какое умела вложить во взгляд. Кот, не просыпаясь, перевернулся на другой бок. Переговоры были окончены.

— К ночи набирает, — веско подтвердила Айра, и с этим смирились: против науки не попрёшь.

Один Арден сзади перехватил пониже — молча, будто так и надо.

Целый день тебя никто не возил, да? И тут такая оказия. Устраивайся, чего уж. Довезём.

Дальше их остановила служба — и первый раз в жизни Айра обрадовалась страже. Молодой стражник заступил дорогу и потребовал объяснить: что несут, откуда взято, кем велено. Спрашивать он был обязан — по новому листу. И по лицу было видно, что лист он выучил наизусть.

И тут через двор, своим вечерним обходом, прошёл ректор.

Он даже шага не сбавил — только повернул голову. Четверо адептов, дубовая дверь торцом в землю, войлок, служебное рвение. И уронил на ходу, как мелочь нищему:

— В починку. Мастеру.

И пошёл дальше — туда, где его, судя по голосам, уже дожидался чей-то спор о тюфяках.

Стражник посторонился с облегчением человека, которому разрешили не думать. Дверь поплыла дальше — законная, с ответчиком, с назначением, с благословением Самого. Кот на ней так и спал: у законных вещей и сон крепче. Айра три дня прятала эту дверь, ночь думала, как её узаконить, день собирала под неё людей. А он прошёл мимо и тремя словами превратил кражу в поручение.

Вот она, настоящая власть: не брать, не прятать, не отпирать — назвать. Назвал вещь — и вещь стала названным. А мы-то, дураки, всю жизнь думали, что главное — руки.

До мастерской оставалось всего ничего — и одна лестница. Боковая, к нижнему двору: длинный прямой пролёт без единой площадки и перила, помнившие лучшие времена.

На третьей ступени перчатка Верена наконец сделала то, к чему шла весь вечер: соскользнула. Задний угол нырнул, передние петли рвануло из ладоней — и дверь пошла вниз своим ходом.

Сама же сказала: поехали. Кто за язык тянул.

Ехала она сперва неуверенно, потом с нарастающим интересом, гремя на каждой ступени так, что где-то далеко отозвались лошади. Кот ехал на ней. Проснулся он на середине пролёта. Морду его Айра видела всю дорогу: подобного с Котом не случалось за всю его невозможную жизнь, и виноватых он уже наметил. Всех.

Внизу дверь стукнулась о стену, развернулась и легла. Кот сошёл с неё походкой оскорблённого достоинства, обвёл лестницу взглядом, от которого у Айры завяли уши, — и исчез. Не ушёл, а именно исчез: было — и не стало.

Дверь после этого разом полегчала. На вид — тоже.

— Во! — крикнула снизу Тай, добежавшая первой. — Отпустило! Говорю же: к ночи набирает, к росе отдаёт.