Парный Знак

Гость приостановился. Не перед ректором — перед ними: постоял шаг, склонив голову набок, как стоял в воротах.

— Эти двое из одной службы?

— Из разных, — ответил ректор. — Конюшни и прачечная.

— Да, разумеется, — сказал гость. Кивнул чему-то своему и пошёл дальше, не объяснив ни слова.

Айра осталась стоять и разбирать увиденное. Разобрать не получалось. Обоих она знала — порознь, по службам. А до нынешнего утра, когда их поставили на разгрузку вместе, эти двое друг друга и в лицо не видели. Двор большой, службы разные, тут можно год ходить мимо. Между ними не было ничего: ни слова при госте, ни взгляда, ни жеста. И глядел он на них всего шаг.

А спросил так, будто между ними что-то прозвучало. Что-то, чего она с двадцати шагов не расслышала.

Короб те двое потащили дальше — плечом к плечу, теснее, чем требовала ноша.

Целый год этот двор был её — со всеми звуками, ходами и погребами. Она знала его на слух, как скупщик знает звон своей монеты. И до этого вечера в нём не случалось ничего, чего не слышала бы она.

Услышал. Через двор, через камень, через день заезда. Я знаю этот двор наизусть — а он вошёл и с порога услышал в нём больше моего.

Она поглядела человеку в спину, пока спина не скрылась в дверях Корпуса.

Плохо дело, Айра. В академии теперь есть кто-то, кто слушает лучше тебя. И он ведь ещё даже не начинал.

Глава 7. Чаша и стойки

Чашу на ночь глядя будить не стали: последние кареты доехали уже в сумерках, и распределение отложили до утра. Год назад успели до заката, и Айра до сих пор числила это среди главных удач своей жизни: ждать такого всю ночь она бы не взялась ни за какие деньги. Этим — пришлось. Первый курс стоял теперь вдоль колонн Большого зала одной тесной толпой — умытый, невыспавшийся. И смотрел на чашу посреди зала, как на дверь зубодёра, за которой обещали, что больно не будет.

Сама она поднялась затемно, и усердие тут было ни при чём. Просто накануне у её должности завелась новая забота: переходы вокруг Большого зала велено было освободить от всего лишнего. Кто или что считалось лишним — не уточнили. Понятно было одно: очереди на сверку собирались ставить от дверей зала по галерее, вниз по малой лестнице и дальше во двор. И кто-то наверху уже расписал, где этим очередям стоять.

Расписал он их прямо по её кладовкам.

Ещё до заезда, когда слово «перепись» только въехало в академию, она прошла все свои схроны глазами очень придирчивого проверяльщика и перепрятала что следовало. Не спеша, по науке. Сама осталась довольна. Отмычки тогда переехали в место потише, а голове новое место запоминать не велели — чтобы спросить с неё было нечего. Руки знают — и хватит.

Теперь выяснилось, что руки выбрали щель у малой лестницы. На будущем маршруте очереди, аккурат на высоте локтя стоящего человека.

Молодцы, руки. Надо было с головой советоваться. Голова у нас дура, но дура с воображением.

Свёрток она сняла по дороге в зал — на ходу, не сбавляя шага, будто перчатку поправила. Промасленная тряпица нырнула в охапку ветоши. А охапку она несла под локтем совершенно законно: ветошь казённая, из перехода, изъята по вчерашнему же распоряжению. Лучший способ унести своё — нести его среди чужого, которое велели нести.

В зале её место было у узкой дверцы за колоннами: следить, чтобы в служебную дверь не совался никто посторонний. За лето выяснилось, что посторонние сюда не суются вовсе. Ну и вся служба была — стоять со скучным лицом. Скучное лицо у неё было лучшее в академии — жаль, в грамоту такое не впишут.

Зал она с прошлой осени видела всяким — пустым, ночным, праздничным. А таким — только раз, год назад, с другой стороны этих колонн. Старшие стояли по своим стенам: красное — густо и шумно, серебро — пожиже и с достоинством, а в дальнем углу, у тёмно-синих, было столько свободного места, что там гулял сквозняк. Преподаватели сидели на возвышении со скукой людей, отбывающих это не первый десяток лет. Ректор стоял там же, у края возвышения, застёгнутый на всё, будничный.

А в глубине зала, в стороне от цветов и от начальства, там, где лампы отчего-то не старались, стоял проверяющий.

Год назад в этой полутьме стоял другой человек и смотрел на неё. Айра тогда решила, что ему просто скучно. Выходит, у того места была должность.

— Чаша принимает, — сказал распорядитель, и зал умолк весь и сразу. — Знак ответит. Цвет решит.

И полторы сотни голосов вразнобой, вполголоса, наизусть пробормотали следом про Знак и про цвет. Первокурсники зашевелили губами на такт позже — как она сама год назад. Теперь она знала слова целиком: кое-что за год всё-таки наживаешь.

Дальше пошло знакомым порядком: вызов, Знак в чашу, вспышка, цвет, стена отвечает. Красная — рёвом, серебряная — хлопками, синяя — как всегда, тишиной. Новички в очереди коротали ожидание как умели, то есть шёпотом пугали друг друга.

— В Тень берут, у кого родни нет. Чтоб жаловаться было некому.

— Сам ты. В Тень берут, кого чаша боится.

— А чего она боится?

— Вот никто и не знает. Кого туда определят — тот и узнает.

Не слушай их, чаша. Они просто тебя не понимают.

Старшие тем временем открыли ставки на цвета. Дело шло с размахом, но без крика: к тёмно-синему углу, где обосновался Тевр, очередь желающих выстроилась шёпотом. Единственная шёпотная очередь в академии: постоишь в такой — и сам не заметишь, как станешь солиднее.

— По одному мнению в руки, — негромко повторял Тевр. — Мнения принимаю любые, кроме верных наверняка. Верные наверняка портят игру и людей.

Из стены за спинами старших — по пояс в камне — за распределением надзирал голый призрак: не по должности, по призванию. Новичков он оценивал вполголоса, не спрашивая никого: этому — «жидковат», тому — «а этот ничего, этот дозреет».

— В моё время цвета были гуще, — сообщил он под конец в пространство. — Разбавляют.

Длинного приятеля Торпа — того, за которым Торп прятался весь вчерашний день, — вызвали в середине. Чаша ударила красным на весь зал, правая стена взревела. И поверх рёва, легко его перекрыв, прилетел голос Тай:

— У нас кормят!

Длинный шёл на рёв просто потому, что деваться было некуда. А последние шаги прошёл уже добровольно.

Дошла очередь и до Торпа.

Мелкий пошёл к тумбе, как по первому льду: не отрывая ног и слушая, не треснет ли. Знак он снимал двумя руками, цепочкой зацепился за ухо, распутался, положил. Айра поймала себя на том, что стоит у своей дверцы, вцепившись в створку, и считает за него. Не секунды даже — просто держит счёт, чтобы держать хоть что-нибудь.

Чаша вспыхнула тёмно-синим. Чистым, глубоким, без единой оговорки.

Тишина. Угольный угол промолчал — так у них принято. Она это знала лучше многих, а Торпу-то никто не объяснил. Он стоял у тумбы со своим Знаком в кулаке и ждал хоть какого-нибудь звука, и не дождался, и пошёл через зал в этой тишине, очень маленький и очень прямой. У синей стены кто-то молча подвинулся, освобождая ему место. По меркам угла это был салют, но об этом ему тоже никто не сказал.

Год назад угол встретил её цвет тишиной — без единого хлопка. Близнецам, шедшим перед ней, хлопок достался. Саркастический. Один. На двоих.

Айра выждала, пока Торп встанет к стене, — и хлопнула. Один раз, громко, из-за колонн. Зал глотал любой гул, а один хлопок пронёс из конца в конец. Вот только откуда пронёс — поди пойми. Торп просиял. Угол обернулся — весь разом.

Долг она вернула монетой угла: по одному хлопку в руки.

Поздравляю, друг мой Торп. Ты поступил на самый странный факультет. Ну или как минимум в первой тройке по странности.

К полудню всё кончилось: последний цвет, последняя запись, старшие стены разобрали новичков и повели кормить. Тевр у синего угла рассчитывался с мнениями — судя по лицам подходивших, верных наверняка сегодня не оказалось ни у кого.

А после полудня чаша отправилась отдыхать ещё на год, и её место заняло нечто другое.

* * *

Сначала Большой зал раздели: вынесли скамьи, ограждение, всю праздничную утварь. На этом её охапки ветоши и кончились бы — если бы она не следила, чтобы не кончались. Потом в дверях показалась первая пара носильщиков, и Айра узнала их ношу раньше, чем в дверях появилась вторая.

Тёмное дерево. Прожилки архонтита, тускло-синие, как жилы под кожей. Дуга в человеческий рост.

Родня той машины, что год назад стояла в этом же зале и слушала первый курс. Не та самая: та была старше и темнее, а эти глаже, свежее — будто с той сняли выкройку и пустили в дело. Но кровь та же. И ставили их тем же порядком: двумя пологими дугами, от дверей к возвышению, горловиной посередине. Год назад этой горловиной искали одного человека из шестидесяти шести. Теперь собирались пропустить всех. Всю академию, от ректора до последнего поварёнка, крыло за крылом. И её тоже.

Она досмотрела, как встаёт первая дуга, и понесла ветошь дальше. Ноги слушались со второго слова.

Артель была чужая, столичная: серые дорожные куртки, ремни, никакой суеты и ни одного лишнего слова. Стойки вносили по двое, медленно и торжественно: несли не тяжесть, а цену. Горловину отгородили верёвкой на кольях.

Где же Благородные бандиты, когда они так нужны? Украли бы эту штуку и дело с концом...

— Не кантовать, — ронял старший, не повышая голоса. — Она слышит.

Магистр Ольдер ходил за артелью по пятам со своей связкой ключей и с таким лицом, будто у него дома передвигают мебель, не спросив. При нём была стопка листов — своих, желтоватых, разлинованных вручную за пятнадцать лет службы.

— У меня заведены графы, — говорил он старшему в спину. — На всякую здешнюю странность. Демоническая линия. Тепловой фон. Старшая кровь.

— У сверки свои формы, магистр.

— В ваших формах нет графы на старшую кровь.

— Есть «прочее».

Ольдер остановился. Постоял. И ушёл походкой человека, у которого на глазах словом «прочее» назвали дело всей жизни.

У стены, там, где было видно всю горловину разом, обнаружилась Ним: руки сложены, коса тугая. Стойки она оглядывала взглядом коменданта, под чьи стены опять привезли осадное орудие.

— Сол.

— Ним.

Постояли. Стойки вставали одна за другой, синие жилы в дереве пока спали.

— Старая уехала пустой. Ни одной моей не нашла. Я проверяла дважды. Потерь не было.

— Помню.

— Эти новее. — Ним сощурилась, как щурятся на нового противника, которого решено уважать авансом. — Новее не значит умнее. Но считать они будут всех — значит, у всех всё должно быть посчитано заранее. Своё считай первым. Своё всегда забываешь.

— У меня посчитано.

— У всех посчитано, — холодно посочувствовала Ним. — До первой сверки.

Что и где у кого лежит — не спросила ни одна. Вежливость мастериц: рабочих вопросов друг другу не задают. Ним ещё раз оглядела горловину, что-то прикинула. По глазам было видно: счёт пошёл в третью или четвёртую сотню. И удалилась готовиться.

А Айре пора было заниматься делом: такой случай два раза не стучит.

Вторая её кладовка была здесь, в зале: ниша за третьей колонной, в двух шагах от служебной дверцы. Сухая, глубокая, обжитая ещё зимой. В нише лежали деньги в тряпице и крюк с мотком бечёвки. По старой разметке это был лучший тайник Корпуса: мимо третьей колонны никто никогда не ходил. По новой разметке мимо третьей колонны шла очередь всей академии.

Переносить надо было сегодня. Сейчас. При полном зале, при чужой артели — и при проверяющем, который стоял в двадцати шагах, у первой стойки, и слушал, как её будят.

Правило на этот счёт она себе выдала ещё вчера, с первого его шага в воротах, коротко: при нём — руками. Только руками, без единого лишнего чувства — как честные люди. Вслух-то это звучало просто. На деле выяснилось, что честные люди живут вдвое медленнее: пока дождёшься, чтобы никто не смотрел, пока изобразишь уборку, пока ветошь ляжет как надо. Всё, что она за три года привыкла узнавать заранее, теперь приходилось узнавать как все — затылком и терпением.

Как они всё успевают? Честным людям надо ставить памятники. Чаще, чем ставят.

Тряпица с деньгами ушла в охапку между делом, третьим движением из пяти. Четыре из этих пяти были честной уборкой — выходило, что она сегодня почти приличный человек. Крюк с бечёвкой она решила забрать со второй ходкой: две вещи в одной охапке — это уже не уборка, а переезд.

У первой стойки тем временем становилось тихо.

Старший артели снял ремни, приложил ладонь к дереву — и синие жилы шевельнулись. Неохотно, спросонья, как собака, которую тронули за ухо: не укусит, но запомнит. По залу прошло то самое дыхание — чуть ярче, чуть темнее. И разговоры вокруг кончились сами: возле просыпающейся машины никому не хотелось шуметь. Проверяющий стоял в шаге от стойки, чуть склонив голову, и не делал ничего. Просто слушал. Вокруг него и без приказа очистился круг.

В дальнем конце зала кто-то из артельных сказал что-то вполголоса, себе под нос. Айра стояла к нему ближе всех и разобрала одно слово: «повело».

— Восьмую перетянуть, — отозвался проверяющий. Не оборачиваясь. Негромко. Через весь зал.

Услышали все. Восьмую перетянули.

А через минуту мимо него — впритирку — к разбуженной стойке пролез Торп.

Форма новее его самого, глаза круглые: первокурсника тащило к машине, как тащит к проруби — посмотреть, глубоко ли. Он поднырнул под верёвку, прошёл мимо проверяющего и застыл перед стойкой, задрав голову. Рука уже тянулась к синей жиле. Айра сгребла его за шиворот и уволокла в сторону, за колья.

— Я просто посмотреть хотел! — Торп и с вывернутым воротом глаз от стойки не отрывал. — В жизни таких махин не видел!

— Посмотрел — и хватит. Насмотришься ещё.

Сказала — и узнала интонацию: точно такими голосами её саму когда-то гоняли от чужих подоконников сварливые бабки. Докатилась.

Проверяющий не повернул головы — ни на мальчишку, ни на неё. Стоял, как стоял, и вслушивался во что-то своё. Восьмая стойка занимала его больше, чем два человека у самого локтя.

Уже отойдя, с охапкой в руках, Айра позволила себе один короткий взгляд на первую стойку.

Слышит слово через весь зал. Не видит мальчишку у локтя.

Выводов она делать не стала. Сложила туда же, куда складывала всё непонятное, и понесла охапку.

Ректор появился под вечер — хозяйским обходом: у дуг постоял, у дверей постоял, старшему артели сказал два слова, на которые тот ответил четырьмя. Возле Айры он оказался, когда она выносила последнюю охапку. Перед первым словом помолчал — и она поняла, что реплика у него готова давно.

— Порядок прохождения утвердят к утру. По крыльям, по очереди. Тень идёт последней.

— Почему?

— Так легла очередь. — Он смотрел не на неё — на горловину из стоек, пустую и длинную. — У вашего крыла больше всех времени.

— На что?

— На ожидание, — ответил ректор и пошёл дальше — довершать обход.

Спасибо. Утешили.

Она вынесла охапку во двор, в сарай, где ветоши и полагалось лежать. Что уходило из зала в этой ветоши, кроме ветоши, — знали руки. Голову, как обычно, решили не беспокоить.

* * *

Наутро машину испытали — не на учениках: на своих. По дворам объявили, что для пробного прохода нужны люди от служб, добровольно. Список «добровольцев» вывесили там же.

Двор к тому часу было не узнать. Капитан Брук размечал будущую очередь мелом — той самой чертой, которой он верил больше, чем оружию. Черта шла от дверей Корпуса, вдоль стены, вниз к площадке, и была прямая, как его собственная спина. У восточной стены черта, не прерываясь, легла дугой — обошла пятак под белым деревом и вернулась к стене за ним. Брук вёл её, не глядя, разговаривая через плечо со своими, и дуги, кажется, не заметил вовсе: рука увела мел сама. Ноги на этом дворе испокон веку уводило так же.

Перепись собиралась мерить на полуострове всё, что дышит, вплоть до кошки и голубей. Пятак под белым деревом она обошла мелом — и не спросила про него ни строчкой.

Айра посмотрела на дугу. Дуга лежала спокойно, как лежала бы любая другая черта.

Служба тем временем выясняла, кому идти через стойки первым. Мерка «у кого совесть чище» отпала сразу и с треском: совесть в хозяйственных дворах чистой не бывает — бывает уместная. Мерка «кто новее» обидела новеньких. Мерка «по старшинству» обидела старших.

— По уставу, — отрезал Отт, явившись на шум. — Первым идёт ответственный. Ответственный — я. Бояться запрещаю. Вопросы тоже.

И пошёл — папка под мышкой, спина казённая, шагом, каким проверяют мост: недоверием. Стойки при нём даже не дрогнули: жилы дышали сонно и одинаково от первой дуги до последней. Двор выдохнул так дружно, что стало слышно голубей.

За Оттом потянулись остальные. У машины началась нудная работа, а у двора — интересная: смотреть. К третьему человеку у очереди появились приметы. К пятому — школы примет.

— Кислого с утра не есть. Кислое фонит.

— Медяки из сапога вынь. Медь звенит первой, всякий знает.

— В горловину — с левой ноги.

— С правой!

— С левой! С правой в чашу, а в горловину с левой, ты вообще откуда такой...

Старуха с птичника прошла горловину с закрытыми глазами — не от страха, а «чтоб не сглазить машину». Конюх нёс перед собой шапку обеими руками, как решето с яйцами. Марга не пошла вовсе — у неё, разумеется, хлебы. И по её тону весь двор понял: хлебы у Марги старше любой переписи и эту переживут тоже.

Тевр развернулся прямо у очереди — без стола, без вывески, одним доверенным шёпотом:

— Фонд принимает на попечение. Всё, что не хочется показывать сверке. Храню, вопросов не задаю, расписок не даю.

— А если спросят, чьё?

— Скажу: не моё. Чистая правда — в этом и надёжность.

Очередь задумалась — глубоко, всерьёз, как не задумывалась над приметами. И по этой задумчивости выходило, что у каждого есть что не показывать. Двор готовился к переписи честно: пересчитывал, что прятать.

— Рук не хватает. — Старший артели подошёл к Ольдеру сам, первый раз за два дня. — Академия у вас большая, а нас — артель. К спискам возьмём местных.

Ольдер приосанился было — и увял: старший смотрел не на него, а на очередь. Местных собирались брать не по любви к графам, а по счёту голов.

А под самый вечер, когда прогон уже сворачивали, в очередь встал голый призрак.

Встал по всем правилам: за последним, соблюдая расстояние, с прямой спиной. Очередь на всякий случай сделала вид, что так и надо.

— Я здесь дольше всех, — объявил он, дойдя до горловины. — Триста лет ценза. Пусть отметит.

Спорить с ним было себе дороже, и его пропустили. Прошёл он торжественно, по пояс в полу, с достоинством, которого хватило бы на троих одетых. Стойки не шевельнулись. Ни одна жила не дрогнула, ни одна не потемнела. Машина смотрела сквозь него спокойно — как сквозь пустое место, которым он, строго говоря, и был.

— Безобразие. — Призрак остановился на выходе из горловины. — В моё время учёт был учёт. Меня в трёх книгах вели!

— Может, форма не та? — посочувствовали из очереди.

Призрак оглядел себя. Формы на нём не было никакой — уже лет триста как.

— Форма, — произнёс он с ледяным достоинством, — у меня парадная.

И ушёл в стену, унося обиду, которой предстояло пережить и эту перепись, и следующую.

Двор смеялся — хорошо, вслух, впервые за день не понижая голоса при машине. Айра шла мимо горловины со связкой ключей, посмеиваясь вместе со всеми, и уже почти прошла, когда Знак под рубашкой остыл.

Разом. Как монета, оброненная в снег.

Не на призрака — тот давно ушёл. Не на людей. На стойки: на сонное синее дыхание в тёмном дереве, до которого от её плеча было шагов пять.

Она не сбилась с шага. Шаг она себе выучила давно, ещё у чаши.

Знаю, — напомнила она Знаку. — Помню их. Терпи: мы с тобой в этой очереди последние.

Знак согрелся не сразу.

* * *

Совсем вечером, из окна перехода над кухонным двором, она увидела внизу троих.

Тай сидела на приступке у задней двери кухни и рассказывала что-то — руками, всем телом. Ложка ходила у неё в пальцах, как указка у лектора. Арден слушал и ел. Вторая миска остывала на краю приступки — добавка, от которой у этой двери не отказываются. Пар над мисками, тепло от двери — вечер как вечер.

Проверяющий шёл через двор от складов — гостевым шагом: спешить ему было некуда и незачем.

Возле приступки его шаг стал короче.

Он не остановился даже — приостановился: на два вдоха, на три. Стоял чуть в стороне, не глядя на них, будто вспоминал, куда шёл. Тай махала ложкой. Арден доедал первую миску. Его не заметил ни один из двоих.

Потом он пошёл дальше, и арка приняла его, и двор остался как был: приступка, пар, две миски.

Айра стояла у окна, пока внизу всё не стало совсем обычным, и пальцы на раме у неё остыли — как остывали всегда не ко времени и без спроса.

Позавчера, возле двоих с коробом, он спросил, из одной ли они службы. Возле этих двоих он не спросил ничего.

Значит, дослушал.

Глава 8. Свои

За ночь мел дополз до конюшен.

Черта капитана Брука за вчера обогнула парадный двор, а к утру добралась и до хозяйственного. Сараи стояли размеченные, с номерами по притолокам, и дворня ходила вдоль строя с почтением, как вдоль чужого забора. Свои же, а поди тронь.

Айра пришла сюда до завтрака. По должности — так она объяснила бы любому спросившему. А по делу — этого она не объяснила бы никому.

Четвёртый сарай от угла встретил её как родной. В нём, за колёсами и рогожей, стояла подвода с лесом: брус, скобы, петли в масляном тряпье — и дверная колода, дубовая, в человеческий рост. Айра увела её из обоза в день заезда одним движением мелка. «К разбору не спешит». Ещё вчера она этой работой гордилась. Лучшая кража сезона, между прочим.

Теперь она стояла перед подводой и смотрела на собственную пометку глазами человека со списком.

У всякой вещи спросят место, у всякого места — ответчика. Брус ответит сам: брус ждёт зимы. А дубовая колода без ответчика, помеченная рукой, которая нигде не расписалась... Вчера эта пометка была шапкой-невидимкой. Сегодня это было «прошу сюда» — крупно, мелом, с поклоном. Вот так лучших и ловят. Не на ошибке — на самой удачной работе.

Айра оглянулась. Двор жил своим: у колодца гремели вёдрами, от кухни несло подошедшим тестом. Она стёрла пометку рукавом. Сама. На ладони осталась белая пыль — единственная улика, да и та съедобная на вид.

— Переезжаешь, — сообщила она колоде сквозь рогожу. — В хорошие руки.

Колода отнеслась спокойно. Ей было всё равно, кому не принадлежать.

Ну что, Айра. Прятать ты умеешь лучше всех в этой стране. Посмотрим, как у тебя с «отдавать».

* * *

Подвал Тени за лето не изменился ни на волос — он, кажется, дал себе слово не меняться назло всему, что творилось наверху. Тот же камень, тот же обжитый до уюта холод, та же дверь без ручки. Пятеро расселись по прошлогодним местам, не сговариваясь.

Виерна стояла у стены, спиной к камню, как всегда. Лицо её и в этом году не запоминалось, сколько ни старайся, — и Айра давно бросила стараться.

— Наук у Тени шесть, — начала Виерна без приветствия: приветствия у Тени тоже не выдавали, их полагалось добывать. — Первую вы сдали год назад. Вторую вам читали до весны. Третья — личина. Её учат год, и года вам на этот раз никто не пожалеет.

Она отделилась от стены и пошла через подвал — своим обычным шагом, от которого не оставалось воспоминаний.

— Морок вам уже читали. Лицо — дешёвая часть человека: его подделывают румянами, выдумкой и плетением, и всё это враньё держится, пока смотрят в лицо. — Голос шёл вместе с ней, лекторский, скучный. — Личина начинается ниже. Смотрите на меня.

И между столом и дальней стеной декан кончилась.

Никто не поймал — где. Просто плечи ушли вперёд и вниз, вес осел в поясницу, шаг стал короче на ладонь и зашаркал — и мимо лавок понесла своё невидимое ведро немолодая судомойка. У судомойки болело правое колено. Судомойке никто никогда не уступал дорогу. Всё это читалось с трёх шагов, со спины, без единого слова. Она дошла до стены, повернулась — и назад, к столу, шла уже Виерна, ничего по дороге не сняв и не поправив.

По лавкам прокатился общий выдох.

— Что я поменяла?

— Всё, — признал Тевр.

— Я поменяла четыре вещи. Вес. Плечи. Длину шага. И возраст в коленях. — Виерна вернулась на своё место у стены. — Лицо оставалось моим от начала до конца — на лицо никто из вас не смотрел. Остальное вы дописали сами: смотрящий всегда дописывает сам, ему только дай с чего начать. Вот этому мы и будем учиться. Год.

И за это тоже посадят, если поймают. Знала бы моя улица, что здесь такое преподают с кафедры, — записалась бы на второй курс полным составом.