Право на крик

Леший первым опустился на землю — просто встал на колени там, где стоял, и положил руки на корни. Не чтобы говорить с Древом. Чтобы быть рядом. Кикимора покосилась на Водяного. Он встретил её взгляд и молча сел на камень рядом с ней, взял за руку. Она благодарно сжала его пальцы и продолжила напевать — тихо, без слов, просто звук.

Жар-Птица опустилась на корточки рядом с Банником. Она не зажигалась — просто сидела, тёмная и тёплая. Кончиком крыла коснулась его лапы. Банник вздрогнул — и не отодвинулся. Вытянул лапу перед собой и стал смотреть на свои когти. Не прятал. Просто смотрел.

Полудница отошла к дальней стене и села там, обхватив колени руками. Ей нужно было пространство — больше, чем остальным. Она не пела, не касалась корней, не смотрела на свет. Она просто сидела и дышала. Медленно. Ровно. Не считая. Это было её способом быть рядом.

Время шло. Может быть, час. Может быть, больше. В пещере было тихо, только пульс Искры отсчитывал мгновения: тук, тук, тук. И в этом ритме что-то менялось. Медленно. Незаметно. Свет становился ровнее. Теплее. Корни, которые сжимали Искру, чуть-чуть разжались — не потому что их заставили, а потому что она сама их отпустила. Совсем немного. На волосок. Но все это заметили.

Кикимора продолжала напевать. «Баю-ле… баю-лей…». Она спела это десять раз. Двадцать. Сто. Голос стал хриплым, но она не останавливалась. Слова, которые ещё не были придуманы, но уже жили в ней. Искра слушала. Долго. Очень долго. А потом — ответила. Не сразу. Не на первый раз. Может быть, на сотый. Не звуком. Светом. Вспышкой. Короткой, но яркой. Как будто спросила: «Вы здесь?»

— Здесь, — сказала Кикимора. Голос сорвался, но она улыбалась. — Мы здесь.

И свет стал теплее. Корни разжались ещё немного. Искра вздохнула — не от боли, а просто потому что могла.

Первая ночь в пещере опустилась на них, тёплая и тихая. Они остались.

ГЛАВА 4. СХВАТКИ

Тишина после ночи была особенной. Она дышала вместе с ними. Она ждала. И все семеро, рассевшиеся вокруг корней, чувствовали: что-то менялось. Что-то сдвинулось. Искра больше не сжималась в комок — она пульсировала ровно, глубоко, как сердце, которое наконец поверило, что его не бросят.

Кикимора привалилась спиной к корню. Глаза закрыты — но она слушала. Рядом дышал Водяной. Мерно, глубоко, как вода подо льдом. Чуть дальше потрескивали крылья Жар-Птицы. Полудница устроилась у дальней стены, всё ещё обхватив колени, но спина уже отпустила. Яга сидела на камне. Посох лежал на коленях. Она смотрела на свет — долгий, спокойный, без суеты. Так смотрят на огонь, когда знают: торопить его нельзя.

Искра шевельнулась.

Свет внутри корней дрогнул, сместился, как будто кто-то потянулся после долгого сна. Кикимора открыла глаза. Водяной поднял голову. Полудница перестала дышать.

А потом случился первый толчок.

Это было похоже на удар — не снаружи, а изнутри. Как будто кто-то взял их всех за сердце и сжал. Кикимора охнула и прижала ладонь к груди — воздух вдруг стал густым и тяжёлым, горло сжалось, как будто невидимая рука легла на шею. Она узнала это чувство. Очень старое. Так она задыхалась, когда душила любовью.

Водяной выпрямился — холод поднимался от ступней, медленно, неумолимо, как вода в колодце. Пальцы замёрзли. Лодыжки. Колени. Он смотрел, как камень под ногами покрывается инеем, и знал этот холод. Он сам был этим холодом. Сто лет.

Леший посмотрел на свои руки — и на одно короткое, ужасное мгновение они стали прозрачными. Он сжал кулак — кулак был. Но старый страх вернулся. Страх исчезнуть.

Искра закричала.

Крик ударил в стены. Заметался под сводом. Вернулся эхом — и свод дрогнул. Сверху посыпалась каменная крошка. Корни, державшие Искру, расходились — медленно, с влажным треском. Свет стал ярче.

Крик стих. Искра замерла.

Кикимора выдохнула — горло саднило, будто кричала она сама. Жар-Птица смаргивала светлые пятна. Банник прижимал лапу к груди — шрамы остывали.

Искра дышала. Часто, мелко, всем телом. Тишина стояла — не конец, а запятая.

***

Вторая схватка пришла быстрее, чем они ожидали. И сильнее.

Искра дёрнулась всем своим светом — и этот рывок отозвался в них, как удар колокола. Кикимора увидела, как Искра бьётся в корнях, как ей больно, как она не может пройти. И её руки начали двигаться сами. Пальцы скручивали невидимую нить. Затягивали. Вязали. Вокруг Искры начало сгущаться что-то полупрозрачное, сотканное из влаги и дыхания. Кокон. Мягкий. Тёплый.

Удушающий.

— Что ты делаешь?! — голос Полудницы прозвучал резко, как удар хлыста.

— Я защищаю! — Кикимора продолжала, не в силах остановиться. — Ей больно! Я не могу смотреть!

— Ты душишь её! Посмотри!

Кикимора посмотрела — и увидела. Кокон сжимался. Искра внутри задыхалась. А Полудница — она и сама не заметила, как начала считать. Раз-два-три. Раз-два-три. Ритм. Ей нужен был ритм. Искра сбивалась, её свет пульсировал неровно — и Полудница пыталась поймать его, упорядочить, задать. Вслух.

Искра попыталась подстроиться — и не смогла. Кокон давил. Счёт сбивал.

— Прекрати считать!

— Я помогаю!

— Ей твой ритм лишний! У неё свой!

Они стояли друг напротив друга и кричали. Остальные застыли.

Яга подошла. Не к Искре. К Кикиморе. Положила руку на её плечо. Просто положила. Ничего не сказала.

Кикимора замерла. Пальцы остановились. Она посмотрела на свои руки — и увидела кокон. Распустила его. Рывком. С ужасом.

Полудница замолчала. Счёт оборвался. Она смотрела на Ягу, на её руку, и сердце колотилось в неправильном ритме.

— Прости, — прошептала Кикимора. — Прости, прости…

Яга убрала руку. Отошла. Села на свой камень.

***

Третья схватка оказалась самой сильной. Искра кричала так, что камень крошился.

Жар-Птица не выдержала. Искра металась в темноте корней, тыкалась слепо — и старая привычка взяла верх. Она распахнула крылья и вспыхнула. Слишком ярко.

Искра зажмурилась, сжалась в точку.

— Погаси! — голос Банника перекрыл крик. — Ты слепишь её!

— Я показываю путь!

Она продолжала. Свет лился из неё, как вода из прорванной плотины. Банник видел, как Искра жмётся, как гаснет её собственное свечение — и встал стеной. Огромной, каменной.

Искра закричала снова — теперь от отчаяния. Между светом и стеной.

— Уйди!

— Погаси свет!

Они стояли друг против друга — и оба не могли остановиться.

Яга не подошла. Она сидела на камне и смотрела. Ждала.

Банник первым услышал тишину. Не снаружи — внутри. Там, где только что грохотало «защити». Он посмотрел на свою грудь. Шрамы светились — но ровно, без натуги. Он перевёл взгляд на Жар-Птицу. Она стояла, раскинув крылья, и свет её дрожал — не от силы, от усталости.

Он шагнул к ней. Не стеной. Просто шагнул. Положил лапу на край её крыла. Тяжёлую, тёплую.

Жар-Птица вздрогнула. Лапа была горячей — горячее её собственного света. Она подняла глаза. Банник смотрел не на свет. На неё.

Крылья медленно сложились. Свет погас сам — не по приказу. Она выдохнула, и из клюва пошёл дым. Густой, серый, живой.

Искра за их спинами всхлипнула — и задышала.

***

Четвёртая схватка подкралась тихо. Искра уже не кричала — она стонала, и от этого стона было хуже, чем от любого крика. Свет её стал бледным, как зимнее солнце.

Водяной видел, что она теряет жар. Видел, как она дрожит. И его тело начало действовать раньше разума. Боль — это холод. Боль — это то, что нужно заморозить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не страдать. Он потянулся к воде вокруг Искры — и начал охлаждать её.

Искра вздохнула. Ей стало легче. Она перестала бороться. Начала засыпать.

— Водяной, перестань! — Кикимора схватила его за руку. — Ты её замораживаешь!

— Ей больно. Я убираю боль.

— Ты её усыпляешь! Она не сможет родиться, если замёрзнет!

Он посмотрел на свои руки — и увидел лёд. Тонкую, прозрачную корку, которая ползла по пальцам, перекидывалась на корни, подбиралась к Искре. Он не хотел этого. Оно само.

В стороне, у дальней стены, стоял Леший. Он видел всё. Кокон. Счёт. Свет. Стену. Лёд. И он боялся. Боялся, что его помощь станет худшей из всех. Он отступил на шаг. На два. Ноги налились тяжестью.

— Леший. — Голос Яги. — Ты нужен.

— Я боюсь сломать.

— Ты не сломаешь. Ты — корень. Она — в корнях. Иди.

Леший посмотрел на свои руки. Старые, узловатые. Он сделал шаг. Один. Ещё шаг. Ещё. Подошёл к корням и положил на них руки. Просто положил.