Право на крик

— Интересно, — сказала Яга тихо, себе под нос, но так, чтобы услышали. — Каждому — своё. И ведь не придумало же. Своё показывает. У каждого — своё.

И отвернулась. Как будто сказала что-то незначительное. Как будто не она только что назвала лабиринт зеркалом, а их самих — теми, кто смотрит.

***

Яга шла.

Мать стояла на пороге их старой избы и смотрела в лес. Узелок в одной руке, посох в другой. Молодая. Красивая. Живая. Яга помнила этот день. Помнила, как сидела на пороге и ждала, когда мать обернётся. Мать не обернулась. Тогда.

Сейчас Яга смотрела на неё — и шла, не замедляя шаг. Мать в стекле подняла голову. Встретила её взгляд. И Яга прошла сквозь. Образ остался за спиной. Как воспоминание. Как старая фотография, которую ты хранишь не потому что хочешь вернуться, а потому что это часть тебя.

Изба. Та самая, детская. Очаг остыл. Пыль на лавке. Порог, на котором никто не сидит. Яга помнила запах этого дома — сухие травы, берёзовый веник, что-то печное. Помнила, как боялась в него входить, когда осталась одна. Помнила, как сидела на пороге и не могла заставить себя переступить. А потом переступила. Потому что надо было жить дальше.

Теперь она прошла сквозь. Просто прошла. Очаг остался за спиной.

Лес. Тропа, по которой уходят. Лица. Имена. Голоса. Все, кого она потеряла за свою долгую жизнь. Они смотрели на неё из стекла — одни с укором, другие с грустью, третьи просто молча. Яга провела по ним взглядом. Задержалась на одном лице. На другом. Кто-то улыбнулся ей. Кто-то покачал головой. Она кивнула — не им, а себе. И пошла дальше.

Лабиринт показывал ей всё это — а она шла. Не боролась. Не спорила. Не кричала «врёшь». Просто шла. Потому что это была её жизнь. Её память. Её правда. Она уже прожила это. Она уже простилась. Она уже стала собой. А когда становишься собой, воспоминания — это просто воспоминания. Они не держат. Они просто есть.

Стекло замерло. Лабиринт не знал, что ей показать.

И тогда он показал порог. Но не пустой. Внутри избы горел огонь. Кто-то сидел за столом — она не видела лица, но знала: её ждут. Не за мудростью. Не за советом. Просто ждут. Она переступила порог — в отражении, — и оказалась внутри. И дверь за ней не закрылась. Она осталась открытой.

«Ты дома».

Яга остановилась. Посмотрела на огонь. На стол. На того, кто сидел за столом. Долго. Потом хмыкнула.

— Я уже дом, — сказала она. — Для дураков, которые лезут в Разлом без спроса. Для тех, кто не спит по ночам. Для всей этой компании. Другого дома мне искать незачем.

И отражение в стекле улыбнулось. И растаяло.

Яга подняла посох. Постучала — тук, тук, тук. Как в дверь. Как будто пришла в гости и ждала, пока откроют. Стекло осыпалось.

Она вышла в пещеру первой. Огромный свод. Камень и корни. В центре — узел корней Мирового Древа. В узле пульсировал свет. Маленький. Тёплый. Живой. Яга подошла к нему. Остановилась. Скрестила руки на посохе. Долго смотрела на свет — прищурившись, как смотрят на дым из трубы, пытаясь понять, что там горит.

Остальные выходили один за другим.

Они встали вокруг света. Смотрели. Ждали.

Яга постучала посохом по дереву.

— Ну, — сказала она. — Долго ты тут сидеть собираешься? Мы пришли.

И свет вспыхнул ярче в ответ.

ГЛАВА 3. ИСКРА

Пещера оказалась огромной.

Свод уходил в темноту — где-то там, высоко-высоко, камень смыкался с корнями, и понять, где кончается одно и начинается другое, было невозможно. Воздух здесь был иной, чем в лабиринте. Тёплый. Влажный. Он пах землёй, жизнью, чем-то сладким и немного приторным, как мёд, который слишком долго стоял на солнце.

А в центре пещеры, в узле корней, пульсировал свет.

Корни Мирового Древа сплетались здесь в огромный узел — толстые, в два обхвата, покрытые мягким мхом. Некоторые светились изнутри слабым голубоватым свечением, как будто по ним текла светящаяся вода. Другие были тёмными и влажными. Все они дышали — медленно, глубоко, в ритме, который был древнее, чем сама земля.

И в этом узле билось сердце. Маленькое. Тёплое. Живое.

Герои замерли.

Даже Яга стояла, опершись на посох, и смотрела на свет с выражением, которое бывает у человека, обнаружившего в собственном чулане нечто, чего он туда не клал.

Кикимора сделала шаг вперёд. Свет дёрнулся — резко, испуганно, как зверёк, который заметил движение в траве. Она замерла.

— Живое, — выдохнула она. — Оно живое.

Водяной подошёл ближе. Всмотрелся в переплетение корней, в пульсирующий свет, в слабые голубые прожилки, которые расходились от узла, как вены. От света шло тепло — мягкое, как от печи, которую только что затопили. И запах, как после грозы. Еще сладость, как от цветущего луга. И что-то ещё — что-то живое, звериное, тёплое.

— Больно ему, — сказал Водяной. — Оно мучается.

Полудница шагнула вперёд, склонила голову набок — она всегда так делала, когда пыталась понять то, что понять было невозможно. Свет пульсировал в странном ритме: тук-тук… пауза… тук… пауза… тук-тук-тук. Сбивчиво. Неровно. Как сердце, которое устало биться.

— Ритм сбит, — сказала она. — Оно на пределе.

Жар-Птица приоткрыла клюв, но ничего не сказала. Её собственное пламя, такое слабое в лабиринте, здесь чуть-чуть ожило — может быть, от тепла, которое шло от света. Может быть, от чего-то ещё. Банник стоял рядом с ней и прижимал лапу к груди — старые шрамы молчали, но он всё равно их чувствовал.

Леший медленно, очень медленно подошёл к корням. Протянул руку. Подержал ладонь рядом — и вдруг отдёрнул, будто обжёгся.

— Звало, — сказал он. Голос был глухой, как земля. — Это оно звало.

И в этот момент свет в корнях издал звук.

Другой — не тот всхлип, что они слышали в лабиринте. Тихий, тонкий, протяжный — как стон существа, которое потратило последние силы на крик, а теперь могло только шептать. Он прошёл сквозь пещеру, отразился от свода, вернулся эхом — и стих.

Свет потускнел. Совсем чуть-чуть. Но все это заметили.

— Оно угасает, — сказала Кикимора. Голос дрогнул. — Если мы ничего не сделаем, оно умрёт.

Тишина.

Яга стояла позади всех. Она смотрела на свет, на корни, на семерых существ, замерших в нерешительности. Её лицо было спокойным — как всегда. Но пальцы, сжимавшие посох, побелели.

— Ну, — сказала она. — Стоять и смотреть — тоже дело. Но, может, кто-нибудь всё-таки подойдёт поближе? А то мы как на похоронах, только покойник ещё дышит.

Напряжение чуть-чуть спало. Кикимора переглянулась с Водяным. Полудница перестала считать ритм. Жар-Птица расправила крылья. Леший снова протянул руку к корням — и на этот раз коснулся.

Свет в узле дрогнул. И замер. Как будто ждал.

***

Стон повторился — и герои сорвались с места.

Одновременно, без команды. Просто семеро существ, которые только что стояли и смотрели, вдруг поняли: ещё мгновение — и этот свет погаснет. А они так и не попробовали. Как будто кто-то крикнул «Пожар!» в доме, где все спали, — и теперь каждый хватал первое, что попалось под руку, и бежал тушить, даже не зная, что именно горит.

Кикимора бросилась к корням первой. Потому что видела то, что видела всегда: кто-то страдает, кто-то запутался, кто-то не может выбраться. Это было её призвание, её проклятие, её способ любить. Её пальцы, те самые, которые учились просто держать, — уже тянулись к корням. Расплести. Разорвать. Освободить. Она ухватилась за ближайший корень, потянула — и он поддался. На долю мгновения ей показалось, что она справилась, что сейчас всё получится, что ещё немного — и узел рассыплется сам.

А потом соседний корень сжался с такой силой, что Искра вскрикнула — тонко, пронзительно.

Кикимора отдёрнула руки. Но было поздно: узел стал только туже. Она попробовала с другой стороны — результат вышел ещё хуже. Корни вели себя как строптивые дети: чем больше она их распутывала, тем сильнее они путались. Прямо как её старые сети. Прямо как её старая жизнь.

— Да что ж ты!.. — она рванула сразу два корня. Один хрустнул. Искра застонала. — Прости, прости, я не хотела…

Водяной видел, что корни сухие, ломкие, потрескавшиеся — и его душа не могла этого вынести. Если что-то сухое — это надо напоить. Если что-то ломкое — это надо смягчить. Он вытянул влагу из воздуха, собрал капли на ладонях, прижал к корню. Вода впиталась мгновенно — и корень стал тяжелее. Твёрже. А значит — давил сильнее.

— Воды мало, — прорычал он и вытянул ещё. Воздух в пещере стал сухим, как в пустыне. Полудница закашлялась. Жар-Птица чихнула искрой. А корни только набухли и стали давить на Искру с удвоенной силой.

— Ты её утопишь! — крикнула Кикимора.

— Я её напою!

— Она живая, а не растение!

Водяной замер с мокрыми ладонями. Вид у него был растерянный — как у человека, который поливал цветок и вдруг обнаружил, что цветок — это кошка.

Жар-Птица видела этот хаос и думала: «Им нужен свет. Им нужно увидеть, где слабое место. Я освящу узел — и тогда станет ясно, какой корень можно перерезать, а какой лучше не трогать». Это была здравая мысль. Очень здравая. Проблема была в том, что её пламя в этом месте всё ещё едва теплилось, а чтобы осветить такой огромный узел, требовалась сила. Она раздула пламя — и вспышка вышла слишком яркой. Слишком резкой. Пещера озарилась, как будто кто-то поджёг бочку с сухим мхом.

Искра зажмурилась. Втянулась в себя. Сжалась в комок.

— Ты её слепишь! — заорал Банник.

— Я показываю путь!

— Ты показываешь пожар!

Жар-Птица погасила пламя. Глаза у неё были виноватые. Крылья дрожали. Она хотела помочь. Она всегда хотела помочь. Но её помощь, опять началась с фейерверка и закончилась катастрофой.

Банник смотрел на корни. Потом на свои лапы. Потом на шрамы на груди — они уже тлели.

Он прижал лапы к корням. Шрамы вспыхнули, как угли. От корней потянуло теплом. Потом дымом. Потом запахло горелым — сладковатым, тревожным, как палёный сахар.

Корни не поддались. Они задымились, выталкивая смолу. Липкую. Густую. Тёмную.

Искра прилипла к корню. Буквально. Свет её задрожал, забился — и остался на месте, потому что отодвинуться она больше не могла.

— Ты её приклеил! — Кикимора готова была рвать на себе волосы.

— Я размягчал!

— Ты её приклеил!!!

Банник отдёрнул лапы и уставился на них с таким видом, будто они его предали. Шрамы на груди пульсировали. Он хотел помочь, а стал клеем.

Полудница стояла в стороне, и её разум работал на пределе. Корни сжимали Искру. Значит, нужно, чтобы они стали длиннее. Если корни вырастут, они истончатся, ослабнут, и Искра сможет выскользнуть. Это была простая, ясная, понятная логика. Полудница была духом Зенита. Она заставляла колосья наливаться. Заставляла цветы раскрываться. Заставляла зерно созревать. Она могла заставить корни вырасти.

Она вложила силу. Корни дрогнули — и пошли в рост. Но не в длину. В толщину. Потому что это были корни Мирового Древа, а не стебли на поле. Они отвергли её силу — они использовали её. Становились крепче, мощнее, тяжелее. Искра сжалась в комок, света стало почти не видно.

— Они растут не туда! — закричала Полудница.

— Так перестань! — заорали все хором.

— Я не могу! Они сами!

Она отдёрнула руки, но корни уже стали толще. Искра задыхалась. Полудница смотрела на свои ладони и сомневалась. Она хотела дать рост — а дала удушье. Как будто мир смеялся над ней.

Леший подошёл к корням последним. Он не спешил. Он знал: Древо — это основа. Если корни держат Искру, значит, на то есть причина. Но может быть, с Древом можно поговорить? Может быть, оно послушает его — старого, корявого, но своего? Он прижал руки к корням и закрыл глаза. Потянулся вглубь — туда, где текли древние соки, где шелестела листва наверху, где земля встречалась с небом.

Древо молчало.

Просто молчало. Как лес, который затаился перед грозой. Как старый друг, который отвернулся, потому что ему стыдно.

— Оно бессильно, — сказал Леший. — Древо не может её отпустить.

— Почему?! — Кикимора уже почти кричала.

— Потому что она сама отказывается.

Тишина.

Все замерли. Корень, который тянула Кикимора, выскользнул из рук. Полудница перестала вливать силу. Жар-Птица погасила пламя. Банник отдёрнул лапы от дымящихся корней. Водяной опустил руки, и вода, которую он собрал, стекла на пол.

Леший стоял, прижав ладони к корням. Пальцы медленно сжались. Разжались. Сжались снова — будто взвешивали что-то, чему нет названия. Он поднял голову. Хотел сказать — и промолчал. Корни поняли.

Пахло горелым, влагой, смолой, мокрой землёй и полным, абсолютным провалом. Вокруг корней творилось что-то невообразимое: дымящиеся, мокрые, разбухшие, потрескавшиеся корни, которые стали ещё толще, ещё крепче, ещё беспощаднее. А в центре этого безобразия пульсировал свет — слабый, но ровный. Живой.

Яга сделала шаг вперёд. Она не сказала ни слова. Просто подошла ближе. И все расступились — не потому что она приказала, а потому что от неё повеяло чем-то спокойным. Чем-то, чего им всем отчаянно не хватало.

Она остановилась у самых корней. Посмотрела на Искру. На её дрожащий свет. На корни, которые сжимали её, как пальцы, боящиеся разжаться.

Искра дышала. Свет её пульсировал — слабо, но ровнее, чем минуту назад. Как будто она ждала, что будет дальше. Как будто крик был последним, что у неё осталось, и теперь она просто смотрела на них — семь существ, которые пришли на зов и попытались помочь, но пока только наломали дров.

В прямом смысле.

Корни вокруг неё дымились, трещали, были мокрыми, липкими от смолы и местами подпаленными — зрелище, надо сказать, нелепое. Если бы кто-то со стороны заглянул в пещеру, он бы решил, что здесь тушили пожар, попутно устраивая потоп, пересчитывая дрова, поливая их водой и пытаясь заставить их вырасти. Примерно так оно и было.

***

Тишина навалилась не сразу.

Сначала ещё был треск корней, шипение смолы, чьё-то сдавленное дыхание, капли воды, падающие с ладоней Водяного на каменный пол. Потом стихло и это. Остался только пульс Искры — слабый, неровный, как сердце, которое раздумывает, стоит ли биться дальше.

Результат помощи был налицо: узел стал ещё туже, ещё крепче, ещё беспощаднее. Свет внутри едва пробивался сквозь сплетение корней — бледный, дрожащий, умирающий.

Кикимора смотрела на свои руки. Они дрожали. На пальцах остались следы смолы — липкие, тёмные, похожие на запёкшуюся кровь. Она потёрла их друг о друга, но смола не оттиралась. Она смотрела на эти руки и видела в них то, что видела всегда: душительницу. Ту, что хотела помочь — и задушила. Ту, что хотела расплести — и затянула. Ту, что всегда, всегда, всегда делает только хуже.

Водяной сидел на камне, опустив голову. Его ладони были мокрыми, с пальцев всё ещё капало. Он смотрел на лужицу, которая собиралась у его ног, и думал о том, что вода, его родная стихия, стала орудием мучений. Он хотел напоить — а получилось утопить. Или почти утопить. Или сделать так, что корни стали тяжелее и теперь давили сильнее. Он всегда боялся, что его сила обратится против тех, кого он любит. И вот. Обратилась.

Леший стоял, прижав руки к корням. Просто стоял и слушал тишину, которая шла из глубины. Древо молчало. Он звал его — а оно молчало. Он просил — а оно отворачивалось. Он, который был Основой, который врастал в неё, как корень, — он оказался чужим. Ненужным. Бесполезным.

— Мы её убиваем.

Голос Кикиморы прозвучал глухо, как будто из-под земли.

Тишина. Пульс Искры — тук… пауза… тук…

— Может, её вообще нельзя трогать? — спросил Банник. Голос у него был хриплый, как будто он сам только что горел. — Может, мы всё портим?

— Нельзя не трогать! — Кикимора повернулась к нему. — Она умирает! Если мы ничего не сделаем, она умрёт!

— А если мы её убьём раньше, чем она сама?! — рявкнул Банник. — Ты посмотри, что мы натворили! Мы её и утопили, и сожгли, и приклеили, и раздавили! Может, лучше просто отойти и дать ей умереть спокойно?!

Кикимора открыла рот — и закрыла. Ей нечего было ответить. Она смотрела на Банника, и он смотрел на неё, и оба видели одно и то же: страх. Одинаковый. Липкий, как смола на корнях. Страх, что они уже опоздали. Что она умирает. Что они пришли — и только сделали хуже.

Водяной поднял голову. Посмотрел на свои мокрые ладони. Потом на корни. Потом на Кикимору.

— Я думал, что смогу помочь, — сказал он. — Я всегда думал, что смогу. Вода — она мягкая. Она просачивается. Она находит путь. А здесь… — он покачал головой. — Здесь она только добавила веса.

— Мы все думали, что сможем, — тихо сказала Жар-Птица. Она всё ещё не зажигалась. Перья её были серыми, как пепел. — Мы все думали, что наш способ — правильный. Что наша сила — та, что нужна. А оказалось…

— А оказалось, что мы — дураки, — закончила за неё Полудница. — Семь древних духов, которые не могут помочь одному маленькому существу.

Она замолчала. Потом вдруг хмыкнула — горько, криво.

— Знаете, что самое смешное? Я считала. В лабиринте я считала часы. Здесь я пыталась считать корни. Как будто от пересчёта их станет меньше. Как будто если я найду систему, мир подчинится. А мир живёт своей волей. Он никогда не подчинялся.

Она замолчала. Никто не ответил.

Искра дышала. Свет её был слабым, но ровным. Как будто она ждала. Как будто она знала что-то, чего они не знали.

Водяной вдруг поднялся с камня. Подошёл к Кикиморе. Не сказал ни слова — просто взял её за руку. Ту самую, которая дёргала корни. Ладонь была тёплая. Шершавая. Живая.

Кикимора вздрогнула. Посмотрела на него. Он смотрел на неё — и в его глазах не было упрёка. Только усталость. Только понимание. Он тоже пытался. И у него тоже всё провалилось. И он тоже чувствовал себя дураком. Но он всё ещё был здесь.

Жар-Птица вдруг шевельнула крылом. Чуть-чуть. Самую малость. И Банник, который стоял рядом, почувствовал это движение — не увидел, а именно почувствовал, как тёплый ветерок коснулся его шерсти. Он поднял голову. Она смотрела на него. Не на корни. Не на Искру. На него.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже пыталась. У меня тоже всё провалилось.

— Знаю, — сказал он.

Леший стоял с руками на корнях. Он всё ещё слушал. И вдруг — что-то изменилось. Не в Древе. В нём самом. Он почувствовал, как корни — не те, что сжимали Искру, а те, что уходили глубоко в землю, — дрогнули. Едва заметно. Как будто кто-то далеко-далеко вздохнул.

Он открыл глаза.

— Я знаю этот свет, — сказал он.

Тишина. Все повернулись к нему.

— Что? — Кикимора шагнула ближе.

— Я знаю этот свет, — повторил Леший. — Он… наш.

Никто не понял. Но пульс Искры на мгновение стал чаще. Как будто она услышала. Как будто она ответила. Как будто она ждала именно этих слов.

***

Все повернулись к Лешему. Он стоял, прижав руки к корням, и лицо у него было такое, словно он только что обнаружил под старым пнём сокровище, о котором забыл сто лет назад.

— Что значит «наш»? — Кикимора подошла ближе. Она всё ещё тёрла пальцы, пытаясь отчистить смолу, но сейчас забыла о них.

Леший помолчал. Он всегда молчал перед тем, как сказать что-то важное. Не потому что тянул время, а потому что слова, как деревья, должны были пустить корни, прежде чем вырасти.

— Когда тень ко мне вернулась, — сказал он наконец, — здесь что-то дрогнуло. Я почувствовал через корни. Тогда не понял. Думал — Древо растёт. Думал — земля оседает. А это был свет. Он стал ярче.

Он перевёл взгляд на Кикимору.

— Когда твои руки стали свободными. Тоже. Свет стал теплее.

Потом на Водяного.

— Когда лёд внутри тебя растаял. Тоже.

На Жар-Птицу.

— Когда твой огонь стал настоящим. Когда Банник вышел из тени и показал когти. Когда Полудница впервые просто дышала. Когда Яга вошла в дом, а не осталась на пороге.

Он замолчал. Все молчали. Яга, стоявшая у дальней стены, чуть заметно шевельнула бровью — то ли соглашаясь, то ли удивляясь, что старый пень так много говорит.

Пульс Искры звучал в тишине — тук, тук, тук. Ровнее, чем раньше. Как будто она слушала.

— Ты хочешь сказать… — начала Кикимора и осеклась.

— Это она, — сказал Леший. — Та самая. Из Разлома. Когда мы жилу ковали, что-то родилось. Мы все почувствовали тогда. А потом ушли.

— Бросили, — сказала Жар-Птица. Голос у неё был глухой, как будто она говорила сквозь сажу. — Сделали — и бросили.

— Она росла здесь одна, — добавила Полудница. Она всё ещё сидела на камне, обхватив колени, но теперь выпрямилась. — Всё это время. Пока мы становились… собой. Из этого. Из нас.

— Мы не приходили, — сказала Кикимора. Голос её сорвался. — Она звала. А мы…

— А мы слышали, но не понимали, — закончил Водяной. Он подошёл к Кикиморе и встал рядом. — И пришли только сейчас. Когда она уже почти…

Он не договорил. Да и не нужно было.

Тишина. Долгая. Тяжёлая. Свет в корнях чуть-чуть потеплел — как будто кто-то подбросил уголёк в почти погасший очаг.

Яга отошла от стены. Подошла ближе. Посмотрела на них — семерых существ, стоящих вокруг корней с видом побитых, но не добитых. И хмыкнула.

— Ну да, — сказала она. — Виноваты. Бросили. Не приходили. Все дела. Дальше что? Стоять и выть или всё-таки попробуете?

Кикимора переглянулась с Водяным. Потом повернулась к корням. Подошла ближе — не на шаг, на полшага. Протянула руку. Не чтобы схватить. Не чтобы разорвать. Просто — коснуться.

Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от света.

— Мы здесь, — сказала она. — Мы пришли. Мы опоздали. Мы виноваты. Но мы здесь.

Свет дрогнул. Не от страха. Как будто слушал.

И Кикимора — сама не зная, откуда это взялось, — тихо запела. Без слов. Просто мотив. «Баю-ле… баю-лей…». Тот самый, из будущего, которого ещё не случилось, но которое уже жило в ней.

Искра вспыхнула ярче. И ответила.

***

После того как Кикимора запела — а Искра ответила ей, вспыхнув ярче, — наступила тишина. Но теперь она была другой. Не испуганной. Не напряжённой. Выжидательной. Как будто все задержали дыхание и ждали.

Кикимора опустилась на колени прямо перед корнями. Камень был жёстким и холодным, но она этого не заметила. Её рука всё ещё висела в воздухе, не касаясь света, — просто висела, как мост, который ещё не достроили, но уже можно по нему идти.

— Мы здесь, — повторила она. — Мы пришли. Мы опоздали, но мы здесь.

Искра молчала. Свет её пульсировал — тук, тук, тук, — и в этом ритме было что-то, чего они не понимали. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то похожее на вопрос.

Яга обвела взглядом остальных. Вид у них был всё ещё побитый — перепачканные смолой, сажей, водой и стыдом. Но что-то изменилось. Они больше не пытались рвать, греть, растить, поливать. Они просто стояли и смотрели.

— Вы не приходили, — сказала Яга. — А корни приходили. Она их и держит.

— Что нам делать? — спросил Водяной.

— Помочь вы уже попробовали. — Яга кивнула на дымящиеся, мокрые, разбухшие, присыпанные пеплом корни. — Может, теперь просто посидите?

Она замолчала. Подошла к корням, но не так, как остальные — не на колени, не с протянутой рукой. Она просто села на камень рядом с узлом, положила посох на колени и стала смотреть на свет. Как смотрят на огонь в печи. Как смотрят на закат. Как смотрят на то, что не требует действий.

— Останемся, — сказала она в пространство. — Не веришь — твоё дело. Мы подождём.

И всё. Больше она ничего не сказала. Сидела и смотрела на свет.