Когда тебя нет

Барбара сначала смутилась. Она поняла, что это уже не просто формальность. Но, взглянув на его открытое, красивое лицо, на курчавый чуб, выбивающийся из-под лихо сдвинутой набекрень фуражки, успокоилась и пригласила его. От себя.

С тех пор прошло три месяца. Их тянуло друг к другу — тихо, ровно, без спешки. Иван пообещал не трогать её, ничего не требовать — до её совершеннолетия, до окончания института, до свадьбы. И своё слово сдержал.

Их отношения оставались платоническими: прогулки под луной, тихие разговоры, нежные слова, долгие взгляды. О нём не знал никто — ни мать, ни братья, ни Джульетта. Это было её — личное и очень важное.

***

Дети Марии шли по дороге, каждый погружённый в свои мысли, лениво пиная носками ботинок старые жёлуди. Им было хорошо вместе — даже в молчании.

По обе стороны дороги тянулись дырявые изгороди убогих жилищ. Вдоль них паслись рогатые козы: то дёргали головами, позванивая колокольчиками и отгоняя назойливых мух, то с любопытством поглядывали на прохожих, будто пытались понять, кто они такие.

Впереди показалась крыша родной землянки и стоявшая возле неё грузовая машина. Радость вспыхнула сразу у всех: стало ясно — переезд.

Шаг тут же сбился. Терпения идти обычным шагом уже не хватало, и ребята сорвались с места, побежали, обгоняя друг друга.

Мария не стала рассказывать им о том, что произошло всего несколько часов назад. Не хотела.

«Хватит с них. Настрадались… с лихвой», — подумала она.

Теперь нужно было другое — помочь погрузить тело военного, лицо которого было накрыто шинелью, и при этом постараться не испачкать вещи кровью. Справились быстро. Мария с Джульеттой сели рядом с водителем, а дети забрались в кузов.

Всю дорогу они не сводили глаз с накрытого шинелью тела. Первая остановка была у комендатуры. Солдаты открыли борт и молча забрали труп. Его как будто и не стало — только смазанные пятна крови остались на дощатом полу кузова.

Немой вопрос — «что это было?» — застыл в глазах Марека, Томаса и Барбары. Он сопровождал их всю дорогу, словно висел в воздухе, и исчез лишь тогда, когда вдали показались крыши новых домов — одинаковых, как близнецы.

С этого момента начиналась другая жизнь.

Глава 12. Финский домик

Дома были похожи на строительные вагончики, только с острыми крышами. Новое жильё отличалось незатейливой, но добротной конструкцией. Подмостки по периметру приподнимали дом над землёй. К входной двери, сделанной из фанеры и войлока, вела дощатая лестница в три ступени. За дверью находился небольшой предбанник, где торчавшие из стены гвозди служили вешалками для верхней одежды.

Дальше располагалась одна большая комната. В углу стояла чугунная печка. Дневной свет проникал внутрь через два больших окна. После маленькой тесной землянки эта комната казалась почти просторным спортзалом.

У Коноваловых сразу появилась мысль разделить её простынями на небольшие отсеки, чтобы у каждого было своё, пусть и условное, пространство. В общем проходе оставалась печка, и зимой тепло от неё должно было равномерно расходиться по всему дому, а мама могла без помех готовить еду.

Семья сразу почувствовала резкую перемену в быту. Все пребывали в лёгкой эйфории: от нового места, от непривычных запахов, от самой мысли, что теперь можно всё обустраивать по-своему. В душе у каждого шевельнулась тихая, ещё не оформившаяся надежда.

Этот невзрачный финский домик вдруг показался им рубежом, от которого начинался отсчёт новой жизни.

Теперь у каждого была своя «территория», на которую, как шутили, можно было заходить только с разрешения хозяина.

На самом деле, конечно, ничего особенно не изменилось. Все были рядом — их разделяла лишь простыня. Но ребята понимали: Барбара уже взрослая, и ей необходимо хотя бы какое-то уединение.

Томас с Мареком возвращались домой поздно, обычно за полночь. Они пробирались в свои, как сами их называли, «кельи» тихо, стараясь не шуметь, не грохотать тяжёлыми кирзовыми ботинками. Быстро устраивались, ложились и почти сразу засыпали.

Мария и Барбара, несмотря на видимость глубокого сна, не спали. До глубокой ночи они лежали, вслушиваясь в каждый шорох за окном и тревожно ожидая их возвращения.

Для них не было секретом, что Томас проводит время с Наташей.

А вот то, что Марек увлёкся её матерью, они не могли даже представить.

Да и сам Марек соблюдал в этих встречах строгую конспирацию. Он любил своих родных и понимал: нехорошо заводить связь с матерью девушки собственного брата. В его понимании это было пошло и бросало тень на добрые семейные отношения.

Он придерживался простого правила: там, где живёшь, не пачкают.

Если станет известно, что он любовник Зинаиды, неприятно будет всем. А создавать брату неудобства он не хотел.

Да и сам вдруг почувствовал, что интерес к этой сорокапятилетней женщине уже не тот, что был раньше. Тем более вокруг него всё чаще кружили хороводы ровесниц — молодых, живых, красивых.

Зинаиде интимная связь с мальчишкой порядком надоела. Восторженность уступила место рутине: повторяемость поз, слов, комплиментов утомляла и начинала раздражать. Встречи становились всё реже — всё постепенно сходило на нет.

Всё чаще она ловила себя на мыслях о собственной жизни: острота ощущений притупилась, возраст приближался к пятидесяти, появилась то ли лень, то ли усталость. Её всё сильнее тянуло к мужчинам постарше — в них она искала уют и стабильность, как истерзанный бурей корабль ищет тихую, надёжную гавань.

Она мечтала встретить спокойного, взрослого, состоявшегося мужчину, за которым была бы как за каменной стеной. Ей нужна была опора — крепкое плечо, уверенность в завтрашнем дне, пусть даже самая простая, почти банальная.

Несмотря на то что гипертрофированное, юношеское представление Марека о чести, почерпнутое из прочитанных романов, и расчётливая, выверенная жизненным опытом философия Зинаиды явно противоречили друг другу, разрыв, который, казалось бы, должен был обернуться бурей взаимных упрёков и обвинений, произошёл неожиданно легко. Они расстались без истерик, сохранив тёплые, почти дружеские отношения.

Мария, как и прежде, занималась шитьём и домашним хозяйством. Дети помогали, но из-за своей занятости основная нагрузка ложилась на её хрупкие плечи. Она не жаловалась и не причитала, понимая: главное — образование её дочери и сыновей.

Чаще всего она варила похлёбку из люпинов — просто на воде. Но бывали дни получше: мясник в столовой, где работали Наташа с Зинаидой, оставлял для них кости, остававшиеся после разделки туши старого, вероятно, умершего своей смертью быка. Тогда люпины варились уже в наваристом бульоне, и казалось, что из них получится настоящий картофельный суп.

В доме каждый стирал и гладил свои вещи сам. Огромный чёрный утюг разогревали на печке или на костре, разведённом во дворе. На полу расстилали шинель и гладили через марлю — и повседневную одежду, и школьную форму.

Томас с Мареком смачивали штанины мыльной водой и выводили стрелки — такие, что держались долго и не разглаживались. Барбара тщательно выглаживала своё школьное платье и белый фартук, которым особенно гордилась.

Утюг был самой востребованной вещью в доме: Мария часто гладила и готовые изделия, которые шила на заказ.

Могло показаться, что Джульетта растёт сама по себе, словно сорная трава. Но это было далеко не так. От каждого она получала любовь, заботу и внимание.

Барбара, как будущий педагог, старалась проводить с младшей сестрой больше времени, чем остальные. Она готовила Джульетту к школе — уже через год той предстояло пойти в первый класс.

Раскрывая букварь, девочка повторяла за сестрой буквы и уже читала по слогам. Считала до десяти и обратно, складывала и вычитала простые числа: два плюс два, четыре минус три — всегда получалась единица.

Мария была благодарна Барбаре за помощь. Благодаря этому у неё появлялось немного свободного времени. И тогда приходили мысли о Васе.

«Где он?.. Жив ли?..»

От этих мыслей в груди поднималась тяжёлая тоска. Вспоминалась довоенная жизнь. Становилось жалко себя, жалко детей.

Барбара тихо подходила, обнимала мать за плечи, и они вместе плакали — без слов, понимая друг друга.

Потом тоска постепенно отступала. Жизнь шла своим чередом. Время отсчитывало дни и месяцы.

Джульетта подросла и пошла в школу — в первый класс.

Традиционная церемония, посвящённая началу учебного года, проходила первого сентября на школьном стадионе. Родители выстроились большим кругом за спинами детей, придерживая малышей за плечи, чтобы те не разбегались.

Директор школы выступил с приветственной речью.

Затем, по традиции, старшеклассник должен был посадить первоклассницу себе на плечо и пройти с ней внутри круга, пока она звонит в колокольчик.

От группы выпускников отделился высокий, почти двухметровый парень. Он огляделся, выбирая, кого взять.

Все дети были обычными, но одна девочка сразу привлекла его внимание.

Тонкое лицо — почти взрослое. Огромные серые глаза, маленький, чуть вздёрнутый нос, каштановые волосы, аккуратные губы — всё это складывалось в удивительно гармоничный образ, и она сразу выделялась среди остальных.

Парень на секунду задумался.

Потом протянул руку.

Джульетта решительно шагнула вперёд.

И вот она уже сидит у него на широком плече, замирая от высоты, и, звонко потряхивая колокольчиком, проносится по кругу — мимо детей, мимо взрослых.

Будто возвещая всем, что её большая жизнь только начинается.

Глава 13. Барбара

В том же году Барбара поступила на первый курс физико-математического факультета Могилёвского педагогического института. На вступительных экзаменах она набрала высокий проходной балл — сказались самостоятельные занятия и привычка изучать материал далеко за пределами школьной программы. Теперь проблем с пониманием профессорских лекций у неё практически не возникало. Барбара схватывала всё на лету: достаточно было один раз внимательно прослушать лекцию, чтобы материал уложился в голове, занял своё место и больше не требовал многочасового сидения над конспектами, как это случалось со многими другими студентами.

Но если над учебниками по ночам ей сидеть не приходилось, то заснуть всё равно удавалось далеко не всегда. Теперь причиной бессонницы была не учёба. Мысли об Иване не давали покоя.

Барбара была уже взрослой девушкой и прекрасно понимала, что происходит между мужчиной и женщиной, хотя собственного опыта у неё ещё не было. Иван нравился ей своей ласковостью, внимательностью и, что для неё было особенно важно, уважительным отношением. С его стороны не было прямых намёков на близость, он не позволял себе ничего лишнего, не давал воли рукам и вообще держался так, что опасаться его ей даже не приходило в голову.

Но он смотрел. Иногда долго, не отводя глаз, и во взгляде его появлялось что-то чуть хищное, жадное, словно Иван мысленно снимал с неё одежду. И странное дело — Барбаре это нравилось. Она чувствовала его взгляд на себе и, сама того не замечая, начинала ему подыгрывать: чуть иначе садилась, поворачивалась боком, принимала позы, в которых её фигура казалась ещё выразительнее. Никакого страха при этом она не испытывала. Напротив, рядом с Иваном ей было спокойно, а его нескрываемый мужской интерес только сильнее убеждал её в собственной привлекательности.

Она была уверена: Иван умеет держать себя в руках и дальше своих фантазий не зайдёт, хотя где-то в глубине души понимала, что, если бы однажды он всё-таки решился сделать первый шаг, она не была бы столь категорична.

Но Иван, упиваясь собственным благородством и считая свою сдержанность едва ли не главным доказательством серьёзности намерений, не замечал самого простого: Барбара уже давно повзрослела и была готова к серьёзным отношениям. Иногда, наблюдая за тем, как он почти по-мальчишески пытается обуздать свою страсть, она добродушно улыбалась. Слишком уж заметным было несоответствие между его возрастом, жизненным опытом и этой почти юношеской сдержанностью.

Они часто сидели рядом, прижавшись друг к другу, на своей любимой скамейке в Печерском лесопарке, на песчаном берегу Дубровенки — правого притока Днепра. Иван был разговорчив, любил шутить, рассказывал живо, с огоньком, и Барбару это забавляло. Сама она, напротив, предпочитала больше молчать, слушать его и впитывать всё, что он говорил.

Иван часто вспоминал довоенную жизнь, родную станицу, какие-то смешные случаи из детства и молодости, людей, которых давно уже не видел. О войне говорить не любил, словно её и не было вовсе, словно несколько страшных лет можно было просто вычеркнуть из памяти и продолжать жить дальше.

— Зачем ворошить прошлое? — говорил он. — После такого мрака лучше всё забыть и начать жить с чистого листа. И это не я придумал — у нас так принято. И отец мой, и дед, и прадед — все ходили на войну, как на работу. Сколько их было, этих войн, не сосчитать. Если всё в голове держать, да ещё с подробностями, голова должна быть размером с планетарий.

И над тихо текущей речкой снова раздавался лёгкий, звонкий смех Барбары.

Бывали и другие вечера, когда они подолгу молчали. Сидели рядом, вслушиваясь в наступающую ночь, каждый думал о своём, и это молчание нисколько их не тяготило. Наоборот, оно было необходимо им обоим, как небольшая передышка. Слишком сильным становился временами внутренний накал, слишком напряжённым было ожидание того, что рано или поздно должно было между ними произойти. Пара часов такой тишины словно позволяла перевести дух перед новой волной чувств.

В такие минуты они действительно напоминали мужа и жену, давно привыкших друг к другу и уже научившихся понимать многое без слов. Барбаре нравилось это ощущение спокойной близости. Иногда ей даже казалось странным, что рядом с Иваном можно просто сидеть и молчать, не испытывая необходимости чем-нибудь заполнять тишину.

И вот однажды Барбару вдруг накрыла волна сильного, непривычного чувства. Такой страсти к мужчине она ещё никогда не испытывала. Иван неожиданно показался ей настолько родным и близким, что сдерживаться дальше не было ни желания, ни сил. Ей захотелось обнять его, прижать к себе, к своей девичьей груди, почувствовать рядом его тепло и наконец поцеловать.

От Ивана пахло табаком и ветром. Барбара ещё несколько мгновений смотрела на него, словно сама удивляясь тому, что собиралась сделать, потом чуть приподнялась и быстро, почти робко, коснулась губами его губ.

Сделав это, она тут же отпрянула, словно испугалась собственной смелости, отбежала в сторону и остановилась. Прижав кулачки к груди, Барбара смотрела на Ивана, вся охваченная смущением и жаром, и теперь ждала только одного — что будет дальше.

Иван несколько секунд оставался на месте. Потом поднялся со скамейки и подошёл к ней.

Обнял — крепко, осторожно, как будто хотел защитить от всего на свете. Она дрожала. Он обвил её руками, словно плющом, и начал целовать — шею, тонкую, гибкую, маленькие уши с серёжками, щёки… и, наконец, прижался к её приоткрытым губам.

Она не умела целоваться. Он тоже не был мастером. Но этого было достаточно. Он учил её — просто, как умел. Ноги у неё подкосились. Она не удержалась. Иван понял.

Не спрашивая, не сомневаясь, он опустился вместе с ней в густую, мягкую траву.

И мир вокруг словно на мгновение перестал существовать.

***

Лёжа на кровати в своей «келье», Барбара пыталась упорядочить хаотично разбросанные мысли и понять, что же с ней произошло, что её ждёт впереди и какой окажется её жизнь.

Она ни о чём не жалела.

«Я сама этого захотела… и отвечать буду сама. И если родится ребёнок… а Иван меня бросит — воспитаю его одна. Мне не нужна помощь. Ни от кого».

Мысли, одна страшнее другой, сами лезли в голову. Ей рисовались картины, где Иван её оставляет, а она — одинокая мать — растит его ребёнка. И вот мальчик вырастает, становится взрослым, и она рассказывает ему, что его отец был лётчиком и погиб смертью храбрых.

Она, почти по-детски, щекотала себе нервы этими нелепыми, выдуманными ситуациями.

И в то же время прекрасно понимала: Иван любит её. По-настоящему. И никогда не бросит. Тем более с ребёнком.

«Боже, как стыдно… я усомнилась в нём… пусть даже понарошку… всё равно… это плохо… ничего не скажу ему… ничего…»

Эта мысль ещё звучала в голове, когда она уже проваливалась в сон.

Иван не любил нарушать данное слово. И в этот раз он держался, как мог. Но вчера всё произошло слишком неожиданно.

«Наверное, так и должно было быть… к лучшему», — пытался он убедить себя.

Глава 14. Иван

В строевом отделе районного военкомата, где служил Иван, густой папиросный дым давно стал частью интерьера. Мухи, привыкшие к человеческому равнодушию, спокойно ползали по оконному стеклу, жужжали без остановки, будто им принадлежало всё это пространство.

Капитан Иван Шинкарёв закурил очередную папиросу. Кашель не отпускал. Кончик языка пощипывало. Во рту ощущался странный привкус — крови и трофейных галет.

Из приёмной, через открытую дверь, донёсся голос секретарши Фани — единственной на весь отдел:

— Шинкарёв, может, отгул возьмёшь? Лица на тебе нет.

Он промолчал.

Фаня не унималась:

— С невестой бы прогулялся… а то засел как пень. Смотри, какая погода — благодать. Меня бы кто выгулял… а, Шинкарёв? Не хочешь на мне потренироваться?

— Фаня, оставь свои шуточки… прошу тебя. Мне сейчас не до них.

— Ну хорошо… как скажешь.

Повисла короткая пауза.

— Как там военком, уже на месте?

— Думаю, да. А что?

— Да так… дело у меня к нему.

— Что за дело?

— Вот всё тебе нужно знать… Моё личное дело. Ясно?

Фаня фыркнула.

— Ясно… не кипятись, а то лопнешь. Иди лучше сейчас, а то уйдёт — потом не поймаешь.

Шинкарёв поднялся из-за стола, вышел в приёмную и посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене. С лицом всё было в порядке.

Он поправил гимнастёрку под ремнём, провёл ладонью по ткани, разглаживая складки, затем по привычке потёр носки сапог о голенища. И уже выходя, почти незаметно, чтобы Фаня не увидела, быстро, едва уловимым движением перекрестился.

Пол коридора был настелен досками — в отличие от остальных помещений, где лежал паркет. Доски были выкрашены в тёмно-коричневый, почти чёрный цвет. Одни, прогибаясь, пружинили, словно батут, другие, наоборот, выгибались и топорщились, будто подвесные мостики. Это доставляло посетителям немало неудобств: они то и дело спотыкались, громко чертыхались и рисковали подвернуть ногу.

Стены коридора, выкрашенные масляной краской в жутковатый зелёный цвет, были увешаны прибитыми гвоздями портретами вождей. Перед самым выходом, над дверью, висел краснокумачёвый плакат с призывом к новобранцам защищать Родину.

Под потолком болталась голая лампочка. Её колючий, резкий свет, рождавшийся в раскалённой вольфрамовой нити, создавал в помещении тяжёлую, гнетущую атмосферу казённости и строгости, особенно действовавшую на призывников.

Табличка с надписью «Военком» двумя шурупами была прикручена к двухстворчатой, обитой коричневым дерматином, двери кабинета военного комиссара, подполковника Зубарева.

Сам Зубарев среди подчинённых слыл человеком демократичным и даже, в каком-то смысле, либеральным. Его секретарша Фаня была закреплена за строевым отделом, поэтому бывшая приёмная превратилась в обычный предбанник: на полу стояли коробки с бумагами, лежали папки с нормативными актами, вёдра с краской, а в углу сиротливо притулилась вешалка.

Обычно посетители долго ждали в коридоре, потом теряли терпение, приоткрывали дверь кабинета и заискивающе просили принять их, чтобы лично обсудить с военкомом место службы своего отпрыска. Но подполковник Зубарев был не так прост, как казался. Громовым голосом он сообщал, что занят, требовал закрыть дверь, а спустя некоторое время сам вызывал людей и громко зачитывал фамилии по списку.

Сегодня в коридоре было пусто. Дверь кабинета стояла приоткрытой. Сквозь узкую щель, в лучах дневного света, плотной стеной валил папиросный дым.

Зубарев любил курить. И в военкомате курили все. Он даже поощрял это, считая, что табачный дым объединяет людей.

Шинкарёв, затушив папиросу о подошву сапога, подошёл к двери. Хотя она уже была приоткрыта, он всё равно постучал — как полагалось.

— Входите! — зычно донеслось изнутри.

— Капитан Шинкарёв! — отчеканил он, входя.

— Я и сам вижу, — буркнул Зубарев, закуривая новую папиросу. — Что у тебя?

Шинкарёв на секунду замялся.

— Не знаю, как сказать…

Он тоже закурил — привычным движением достал «Беломор».

Зубарев прищурился.

— Ты лучше скажи, как у тебя дела с твоей барышней. Встречаешься?

— Всё хорошо, спасибо… Встречаюсь. И… я тут подумал… В общем, дело у меня к вам.

— Ну давай, выкладывай. Только по существу.

— Понимаете… время пришло нам пожениться.

Зубарев даже оживился.

— Ух ты! Молодец, значит, решился. Ну что ж, поздравляю. Свадьбу сыграем по первому разряду. Организацией я займусь лично.

— Спасибо, товарищ подполковник… Но у меня есть одна нерешённая проблема.

— Какая ещё проблема?

— Жить нам негде.

— Это как — негде? — Зубарев фыркнул. — Выделим комнату в общежитии. Тоже мне проблема.

Шинкарёв покачал головой.

— Это понятно… Но я хочу построить свой дом. Вот и пришёл посоветоваться.

— Новый дом? — переспросил Зубарев, прищурившись.

— Нет, не новый. Недалеко отсюда стоят руины. Я справки навёл — хозяев нет. Вот и подумал: фундамент есть, а сверху я сам… из подручных материалов… надстройку прилажу.

Зубарев усмехнулся.

— Приладит он… А чем тебе общежитие не подходит?

— Да не в этом дело… — спокойно ответил Шинкарёв. — У нас в станице так заведено: жених строит дом для будущей семьи и приводит туда жену.

Зубарев помолчал, затягиваясь.

— Ну, традиции надо уважать… — наконец сказал он. — Понял тебя. Тут разрешение от горсовета нужно.

— Вот именно, — кивнул Шинкарёв. — Подсобите, товарищ подполковник. Я в долгу не останусь.

Зубарев внимательно посмотрел на него, потом чуть кивнул.

— Ладно, Ваня. Ловлю на слове. Подсоблю. Сегодня же поговорю с председателем.

Он стряхнул пепел и уже спокойнее добавил:

— Сделаем тебе дом. Раз решил — надо строить.

***