Когда тебя нет

«Хотя... если разобраться, к кому ревновать? Детей у неё мал мала меньше. Да и я моложе... Чего это я, дура?» — подумала она и невольно улыбнулась самой себе.

***

— Вот и прибыли, — объявил Завьялов, выгружая поклажу из кузова полуторки.

— Здесь пока и будете жить. Конечно, временно.

Он указал на крышу землянки, густо поросшую мхом и торчавшую из земли, словно большой лесной гриб.

— Если что понадобится — обращайтесь. Честь имею.

Нетипично для самого себя Завьялов снял фуражку, слегка склонил голову и щёлкнул каблуками.

Через мгновение он уже сидел за рулём полуторки. На прощание махнул детям рукой и тронулся в сторону комендатуры.

Но, проехав несколько десятков метров, неожиданно нажал на тормоз. Завьялов ещё несколько секунд сидел неподвижно... потом решительно открыл дверцу.

Мария услышала его лёгкие шаги, поставила уже поднятый тюк обратно на землю и, обернувшись, с удивлением посмотрела на молодого офицера.

— А можно... я буду иногда вас навещать? — немного смущаясь, явно чувствуя неловкость из-за присутствия детей, спросил лейтенант, вкладывая в эти слова далеко не только служебный смысл.

— Конечно, заходите. Мы все вам будем очень, очень рады, — почти машинально, с отрешённым, пустым взглядом ответила Мария, сама не придавая своим словам никакого значения.

Она тут же отвернулась, снова подхватила тюк и ногой толкнула перекошенную дверь землянки. Та жалобно скрипнула и медленно распахнулась.

Мария вошла первой.

Изнутри пахнуло сырой землёй, холодом и застоявшейся сыростью.

Завьялов, как и многие фронтовики, вернувшиеся с войны живыми, привык жить сегодняшним днём. Молодость не позволяла ему до конца понять, что сейчас происходило с Марией.

«По сути, мужа уже нет... Значит, поплачет — и жизнь пойдёт дальше. Все через это проходят. Неужели можно убиваться бесконечно?» — размышлял старший лейтенант, крутя баранку полуторки и подпрыгивая вместе с машиной на разбитой дороге.

Кроме сырости и полумрака, семья Коноваловых обнаружила в землянке деревянные двухъярусные нары, сколоченные из толстых брусьев. Говорили, что лес для них заготавливали немецкие военнопленные на пилораме в соседней деревне. Лесов вокруг хватало, как, впрочем, теперь и немецких военнопленных.

Три пары нар, рассчитанные на шесть человек, стояли вдоль стен.

Посередине находились почти новый деревянный стол и две табуретки, когда-то спасённые из-под обломков разрушенных домов. Земляной пол был густо устлан хвойными ветками.

У самого входа стояла печка-буржуйка с закопчённой трубой, уходившей в крышу, и стальной плитой, на которой можно было готовить пищу.

Дневной свет проникал в землянку через открытую дверь и широкие щели между крышей и стенами. По вечерам здесь тлела лучина, а если удавалось раздобыть керосин, зажигали керосиновую лампу.

Туалет — обычная выгребная яма с дощатой надстройкой — и умывальник находились рядом с землянкой. Воду носили вёдрами от общей колонки. Неподалёку стояла и общая баня на два десятка землянок, разделённая на мужское и женское отделения. Пользовались ею главным образом зимой.

Томас с Мареком из досок, предприимчиво подобранных на улице, соорудили простые полки и расставили на них всю хозяйственную утварь, привезённую из эвакуации: ножи, алюминиевые ложки, вилки, кружки, миски, солонки и даже маленькое ситечко для заварки — подарок хозяйки Марфы Ивановны. Благодаря этим полкам отпала необходимость каждый раз рыться в мешках.

Вещи оставались всё теми же — других у них попросту не было.

Швейную машинку бережно поставили на стол, решив, что это самая ценная вещь в доме, от которой зависит их будущее, а поесть можно и сидя по углам.

Льняные мешки набили соломой — получились подушки. На нары густо набросали хвои, сверху постелили старые, но выстиранные солдатские шинели, которые по протекции коменданта выдали на военном складе. Ими же укрывались ночью, завернувшись, словно в толстые одеяла: размер шинелей это позволял, если предварительно отстегнуть задний хлястик.

Барбара помогала матери присматривать за Джульеттой, пока Мария готовила на буржуйке похлёбку из картофельных лупин — так в Белоруссии называют картофельные очистки.

Стоял август. Ветки фруктовых деревьев сгибались под тяжестью плодов, наливалась малина, а в сосновом бору вокруг вековых сосен сплошным ковром расстилалась черника.

Дети, да и сама Мария, ели всё, что можно было найти в лесу и садах, тщетно пытаясь заглушить постоянное, мучительное чувство голода.

И всё же, несмотря ни на что, это было счастливое время — война закончилась, а значит, самое страшное, как тогда казалось, осталось позади.

До войны и во время эвакуации Мария с детьми и ещё живой тогда Анфисой жили сравнительно благополучно. По крайней мере условия их жизни можно было назвать терпимыми. Поэтому весь ужас нынешнего существования она осознала далеко не сразу. Ей всё ещё казалось, что стоит лишь моргнуть — и всё исчезнет, словно случайная помеха перед глазами. Но действительность оказалась гораздо суровее.

Дни и ночи проходили словно во сне. Марии всё ещё казалось, что происходящее случилось не с ней, а с кем-то другим, и стоит только вернуться Василию — как этот тяжёлый, затянувшийся кошмар закончится, а она наконец проснётся в прежней, счастливой жизни.

Но Василий не возвращался.

От депрессии её, пожалуй, спасало лишь одно: вокруг люди жили точно так же.

Она с удивлением наблюдала за женщинами и мужчинами, которые, казалось, давно привыкли к этой жизни: ходили в уличный туалет, стирали в ледяной воде, варили похлёбку из картофельных лупин и словно уже ни о чём другом не мечтали.

И всё же она всё чаще думала о том, как мало человеку нужно для счастья.

Всего лишь мирное небо над головой. И возможность дышать.

Глава 10. Дети

Марек за минувшие годы заметно повзрослел, вытянулся, раздался в плечах и возмужал. На лице у него только начинал пробиваться мягкий юношеский пушок, однако гормоны уже вовсю играли в крови, и на девушек он всё чаще поглядывал с вполне осознанным интересом.

Томас тоже подрос, и осенью они вместе должны были поступить в ремесленное училище учиться на токарей. Но, в отличие от брата, который был старше на год, он пока не проявлял особого интереса к противоположному полу. Конечно, он понимал, что существуют девочки, что они красивые и что парни на них засматриваются, однако в его голове прочно засела совсем другая мысль — о еде.

Постоянное, неотступное чувство голода преследовало его с утра до ночи, не давая покоя ни телу, ни мыслям.

Словно первобытный человек, он занимался настоящим собирательством: бродил по лесу, заглядывал в кустарники, обследовал поляны и опушки, выискивая хоть что-нибудь съедобное. В ход шло всё: ягоды, травы, какие-то корешки, случайно найденные плоды. До червей он пока ещё не дошёл.

Со временем Томас научился улавливать запахи еды, доносившиеся из соседних деревень, и, словно маленький лесной зверёк, тянулся к ним в надежде выпросить или раздобыть хотя бы кусок хлеба, чтобы ненадолго заглушить это грызущее изнутри чувство.

Однажды на дороге ему попалась кем-то обронённая коробка спичек, и в голове сразу возникла простая, почти счастливая мысль: наловить рыбы, развести костёр, испечь её и съесть самому, ни с кем не делясь, наконец насытившись досыта.

Но снастей у него не было.

Тогда он вспомнил прочитанную когда-то книгу, герой которой ловил рыбу заострённой палкой. Найдя подходящую ветку, Томас долго тёр её о камень, терпеливо заостряя конец, а затем, затаившись у воды, попытался пронзить карпа, неподвижно стоявшего в небольшом озерце.

Но карп, почувствовав опасность, мгновенно ушёл в мутную глубину, подняв со дна густой ил.

Томас сразу понял, что рыбак из него никудышный.

Тогда он отправился к зарослям малины, густо красневшей среди кустов, и ел её до тех пор, пока не объел почти всё, до чего только мог дотянуться.

Когда кусты были окончательно обобраны, Томас вспомнил мамину похлёбку из картофельных лупин с капустой, луком и морковью. Её всегда не хватало, и, как бы ни хотелось попросить ещё, брать больше своей доли было нельзя — кроме него, за столом сидели брат и сёстры, и каждый получал одинаковую порцию жидкой овощной болтанки.

Просить добавки Томас стеснялся.

Он мечтал совсем о другом — однажды раздобыть столько лупин, чтобы мама смогла сварить целое ведро похлёбки, а он наконец наелся бы досыта.

Размышляя об этом и предаваясь своим нехитрым фантазиям, Томас сам не заметил, как вышел к какой-то столовой со стороны кухни.

Что это была за столовая, он не знал.

На заднем дворе, устроившись на деревянных ящиках, сидели три молодые девушки и маленькими ножиками чистили картошку. Для удобства они подвернули платья чуть выше колен, обнажив белые ноги, но даже окажись они совсем без одежды, Томас всё равно ничего бы не заметил.

В его голове была только еда.

Он робко подошёл к девушкам, но в этой робости чувствовалась решимость человека, которого нужда почти довела до отчаяния, и спросил, что они делают с картофельными лупинами.

Девушки переглянулись и ответили, что обычно выбрасывают очистки, но сегодня он может забрать их себе, если они ему действительно нужны.

Одна из девушек, Наташа, сразу прониклась к мальчику особым чувством. Она мгновенно поняла, что этот худенький подросток буквально сходит с ума от голода. Бледный, исхудавший, с глазами, в которых жила одна только нужда, он вызывал уже не жалость, а тяжёлое, щемящее сострадание.

Пока счастливый Томас торопливо запихивал за пазуху целые охапки картофельных лупин, Наташа быстро сбегала на кухню и вскоре вернулась с небольшим мешком ржаных сухарей.

— На, возьми, — сказала она, протягивая мешок. — Ты же голодный.

Томас схватил его, горячо поблагодарил девушек, особенно Наташу, и, не теряя ни секунды, поспешил домой, желая как можно скорее обрадовать мать, брата и сестёр своей неожиданной добычей.

По дороге к земляному посёлку он уже представлял, как все обрадуются, особенно мама, а маленькая Джульетта наверняка сразу начнёт с удовольствием грызть сухари.

Влетев в землянку, Томас с гордостью вывалил свою добычу на стол.

Мария, увидев всё это, изумлённо вскинула руки и прижала ладони к щекам.

— Боже! — воскликнула она. — Откуда это всё? Ты что, украл?

— Да нет же, мама, не украл, — поспешно ответил Томас. — Всё хорошо. Меня просто угостили.

— Кто же в наше время так щедро угощает?

— Есть... хорошие люди. Я и вопросов лишних не задавал. Угостили — я взял. Поблагодарил и ушёл.

Мария внимательно посмотрела на сына.

— Ты говоришь мне правду?

— Конечно, мама. Чистую правду. Не беспокойся.

Она заметно успокоилась.

— Хорошо. Тогда повесь мешок над печкой — там сухарям самое место, не отсыреют. А с лупинами мог бы быть и поаккуратнее. Посмотри, всю машинку засыпал. Давай прибери, мне ещё строчить сегодня допоздна.

Томас осторожно сгрёб лупины, отодвинул их подальше от швейной машинки и, вытащив из брюк рубаху, тщательно вытер её подолом белёсые крахмальные пятна, оставшиеся на столе и металлическом корпусе машинки.

Уважение к швейной машинке в доме было почти безграничным. Каждый член семьи прекрасно понимал: именно она была их кормилицей, и именно благодаря ей они до сих пор держались на плаву.

Мария обладала главным талантом — талантом выживать.

Она удивительно быстро приспосабливалась к любым обстоятельствам, а её способности с каждым годом становились всё шире и крепче. Ещё за Уралом Мария перестала ограничиваться мелкими заказами и выучилась на закройщицу, а здесь, в городе, о ней очень быстро пошла добрая слава как о талантливой портнихе.

Заказы посыпались один за другим.

Во все времена женщины хотели нравиться мужчинам, поэтому приносили Марии отрезы ткани и просили сшить платье по последней моде. Вскоре о ней заговорили уже не просто как о портнихе, а как о настоящей модистке.

Но справляться одной становилось всё труднее.

Барбара помогала матери, однако осенью должна была вернуться к учёбе. Мария всё чаще не успевала выполнять заказы в срок, была вынуждена откладывать работу и прекрасно понимала, что рискует потерять клиентов. Но, как ни крути, будущее дочери было для неё важнее любого заработка.

Спустя некоторое время Томас начал встречаться с Наташей и познакомил её с Марией. Девушка неожиданно проявила искренний интерес к швейному делу. Тогда у Марии и появилась мысль понемногу обучать её ремеслу.

А Наташа, в свою очередь, познакомила Томаса со своей матерью — Зинаидой.

***

Зинаида была вдовой. Её муж геройски погиб на фронте, и Наташа выросла без отца.

В свои сорок пять Зинаида выглядела прекрасно — моложавая, ухоженная, с живыми глазами и уверенной осанкой женщины, которая ещё слишком хорошо помнила, что такое мужское внимание. Траур давно остался позади, а жизнь требовала продолжения.

Проблема заключалась лишь в одном — мужчин почти не осталось. Они погибли на войне. Найти свободного, неженатого мужчину было практически невозможно.

И если бы Зинаида не знала себе цену, возможно, давно смирилась бы, довольствуясь случайными встречами с чужими мужьями. Но она слишком хорошо понимала, что всё ещё остаётся привлекательной женщиной.

Стройная, с высокой грудью, тонкой талией, выразительными бёдрами и редким сочетанием тёмных волос со светлыми глазами, она неизменно притягивала мужские взгляды.

Но жалкие семейные искатели приключений на стороне были ей малоинтересны.

Хотя… время от времени она всё же пользовалась ими.

Работала Зинаида бухгалтером в той самой столовой, где трудилась Наташа, и жила вполне обеспеченно.

Однажды, возвращаясь с работы, она случайно встретила Томаса и Наташу. С ними был Марек.

Томас сразу представил его как своего брата, и в тот же миг внутри Зинаиды словно что-то дрогнуло.

Она внимательно посмотрела на Марека, и её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость.

Перед ней стоял не просто юноша — перед ней была сама молодость: свежесть, сила, та живая энергия, которой ей так давно не хватало среди уставших, надломленных войной мужчин.

— Какое интересное у вас имя… Вы, наверное, поляк? — спросила она, не сводя с него глаз.

— По папе. Мама у меня белоруска, — ответил Марек.

— А может, зайдёте к нам? Чаю попьём… с сахаром, — добавила она уже мягче, почти заискивающе.

Марек замялся.

— Да я не знаю… Мне ещё уроки делать надо.

— Ничего, уроки подождут, — спокойно, но настойчиво сказала Зинаида. — Наташа, зови.

В тесной прихожей их квартиры сразу стало людно. Лампочка под потолком освещала комод, зеркало, вешалку. Всё выглядело обыкновенно, но для Марека и Томаса даже такая квартира казалась роскошью.

Отдельная. Не коммуналка. Другой мир.

И именно здесь, в тесноте прихожей, Зинаида не упустила возможности сделать первый шаг.

Когда все, теснясь, начали разуваться, она, снимая босоножку, будто бы случайно покачнулась и, удерживаясь, опёрлась рукой о Марека — чуть выше бедра.

Прикосновение оказалось слишком точным и слишком долгим, чтобы быть случайностью.

Сначала Марек не придал этому значения. Женщина оступилась — он помог. Но Зинаида не убрала руку сразу. Она задержала её на одно короткое мгновение дольше, чем позволяла неловкость ситуации, а потом подняла глаза и посмотрела на него со своей спокойной, уверенной, уже давно отработанной улыбкой.

Марек замер. Что-то дрогнуло у него в груди, дыхание на миг сбилось, и он вдруг почувствовал, что это прикосновение было совсем не случайным. Но что делать дальше, он не знал.

Он лишь смущённо улыбнулся в ответ.

«Вот и попался мой дорогой поляк», — спокойно подумала Зинаида, уже понимая, что инициатива в этой истории будет принадлежать именно ей.

Во время чаепития Марек почти не сводил с неё глаз. Он ловил каждое слово, слетающее с её губ, вдыхал запах духов, сам не замечая, как всё глубже втягивается в это новое, тревожное для него чувство.

Зинаида видела это. И не спешила. Она умела ждать. Но умела и действовать. Поэтому уже в следующий раз сама встретила Марека после занятий у училища где он учился вместе с Томасом на токаря и, словно между прочим, предложила зайти к ней.

Он смутился. Смущение было детским. Марек чувствовал себя неловко, из-за того, что был грязным, да и глупым. Лицо, как и руки по локоть, были перепачканы машинным маслом, а металлическая стружка, слетавшая со станка, запуталась в волосах.

— Да я… в таком виде… — начал он, опуская глаза.

— Ничего, — спокойно, почти ласково перебила его Зинаида. — Приведёшь себя в порядок. И в её голосе прозвучало что-то такое, что не оставляло места для отказа.

Через полчаса Марек уже стоял в ванной её квартиры. Наклонившись над тазом, он зачерпывал воду алюминиевой кружкой и смывал с себя тяжёлую чёрную грязь. Вода стекала по плечам, унося машинное масло, металлическую пыль и накопившуюся за день усталость. Он стоял босиком, почти не двигаясь, будто прислушиваясь к самому себе. Мысли путались. Перед глазами снова и снова возникал её взгляд. Её улыбка.

То прикосновение в прихожей. Он не понимал до конца, что с ним происходит, но уже чувствовал — внутри что-то меняется, и назад всё равно уже не вернётся.

Дверь в ванную тихо приоткрылась. Не сразу он это заметил. Лишь когда воздух в комнате словно изменился, став теплее и плотнее, Марек поднял голову. В проёме стояла Зинаида. На ней был лёгкий халат, небрежно запахнутый, будто наспех. Она не торопилась. Просто смотрела. Спокойно, уверенно, изучающе.

Марек замер. Сейчас он уже не был тем уверенным, почти взрослым парнем, каким казался среди товарищей в училище. Перед ней он оказался растерянным, напряжённым, открытым — а потому беззащитным. Зинаида медленно шагнула вперёд. Каждое её движение было выверенным, спокойным, лишённым всякой суеты. Она подошла совсем близко. Настолько, что он почувствовал её тепло.

Марек не отстранился. Не смог. Да и не захотел. Зинаида протянула руку и, едва касаясь, провела пальцами по его плечу, на котором ещё блестели капли воды.

Жест был простым, но в нём не осталось ничего случайного. Марек глубоко вдохнул. Сердце билось слишком быстро.

Он понимал: происходит что-то важное, что-то такое, после чего жизнь уже не останется прежней.

Зинаида чуть наклонилась к нему, и в этот момент расстояние между ними исчезло так, как бывает тогда, когда решение уже принято и остаётся лишь сделать последний шаг. И этот шаг был сделан.

***

Ещё долгое время мужчины не возвращались с войны. Жёны терпеливо ждали их, воспитывали детей, трудились не покладая рук. Мария была одной из женщин того времени. Многие уставали ждать, находили себе опору, старались забыть прошлое, но она хранила верность своему Васе.

Мария, как и её покойная мать, была необычайно красива. Вернувшиеся с фронта мужчины были готовы на всё, лишь бы заслужить её внимание, но она никого не замечала. Дни напролёт она сидела за швейной машинкой, строчила и строчила, пытаясь заработать хоть какие-нибудь деньги, чтобы прокормить детей.

Помощницы пока не было. Барбара готовилась к поступлению в институт, Томас и Марек учились в реальном училище. Оставалось совсем немного — скоро они начнут зарабатывать, и, глядишь, жить станет полегче. Но пока поддержки ждать было неоткуда.

По совету коменданта Загуляйко Мария попыталась оформить пенсию за мужа. В извещении с фронта было написано, что она имеет на это право, но на деле всё оказалось гораздо сложнее. Начальник собеса, однорукий фронтовик, терпеливо объяснял ей:

— Вы поймите, ваш муж не погиб. Он пропал без вести. Понимаете? Пропал. Как я могу оформить вам пенсию? Я просто не знаю.

— Но тут же чёрным по белому написано, что извещение является основанием для оформления пенсии.

— Да, написано. Но как начислить её за человека, который официально не признан погибшим, никаких инструкций нам не поступало.

— Но ведь можно что-то сделать. У меня четверо детей, самой маленькой ещё и шести нет. На что нам жить? У них авитаминоз, они уже траву начали есть.

— Дорогая, милая, не терзайте мне душу. Если бы я мог, я бы свои деньги вам отдал. Но у меня их нет, а под статью идти я не хочу. Без законного основания, без необходимых документов выплачивать вам пенсию нельзя. Это будет расценено как хищение государственных средств. Всё, что могу вам сказать, — держитесь. Скоро станет полегче.

Мария со слезами выбежала из собеса. Потом ещё долго рыдала в землянке, крепко прижимая Джульетту к груди.

— Ничего, прорвёмся. Всё будет хорошо, — приговаривала она, поглаживая маленькую головку дочери.

Визит Марии в собес стал первым и последним. Она решила ждать возвращения мужа. Чтобы получить пенсию за Васю, нужен был настоящий натиск на сотрудников социального обеспечения, нужны были веские аргументы, которых у неё, как выяснилось после разговора с начальником, не было. Но главное — для этого нужно было самой поверить, что муж погиб.

Мария не могла этого сделать. Она твёрдо знала: он жив.

***

Клава, секретарша и по совместительству уже законная жена коменданта, майора Загуляйко, через общую знакомую, которая тоже была клиенткой Марии, передала, что их финский домик готов и на днях майор лично занесёт ордер и ключи.

Добрая весть на время заглушила постоянно присутствовавшее чувство голода. Начались приготовления к переезду. Вещей было немного, поэтому управились быстро. Джульетта бегала по двору, то и дело останавливалась у открытой двери землянки и всякий раз весело кричала:

— Мама, я здесь!

Она не замечала нищеты, голода и невзгод, которые душили взрослых. Она была ребёнком и потому была счастлива.

Оставалась стирка. Мария решила, что в новый дом нужно внести только чистые, выстиранные вещи.

Утром дети ушли на учёбу. Перед выходом Марек с Томасом наносили воды из колонки. Вода была ледяной, поэтому они решили сделать это пораньше: к полудню, под ещё греющим осенним солнцем, она немного прогреется, и маме будет не так холодно стирать.

С утра Мария решила закончить кое-что из шитья, поэтому стирку отложила на потом и села за швейную машинку.

Джульетта уже успела набегаться и, устав, вскарабкалась на свободную табуретку. Опершись локтями на стол, она зачарованно наблюдала за быстро прыгающей швейной иглой.