Когда тебя нет

Кто-то за столом попытался разрядить настроение:

— Друзья, не будем грустить. Сегодня у тебя праздник, Мария. Дочь замуж выходит. Давайте выпьем за молодых, за их будущее.

Военком Зубарев сразу подхватил:

— Вот именно! Будущее у них в руках, а наше дело — подсобить. Я, к примеру, насчёт Ивана уже договорился — вопрос с домом решён. Он мне как сын. Ну что, майор, наливай. И где гармонист? Тащите его сюда!

Гармониста нашли на соседней опушке. Полусонный, пьяный, с травой в растрёпанных волосах, он лежал у самого ручья. Ещё немного — и мог захлебнуться: лицо почти касалось воды.

— Ну же, друг сердечный, сыграй нам «Брестскую улицу», — попросил Зубарев.

— Легко… — отозвался тот, приходя в себя.

Он устроился на стуле, прижал гармонь к груди и заиграл, отбивая ритм ногой.

Загуляйко поднялся, щёлкнул сапогом о протез и пригласил Марию на танец. Она молча протянула ему руку. Зубарев, не раздумывая, увлёк Клаву.

Две пары закружились. Они то и дело сталкивались, наступали друг другу на ноги, сбивались с шага, извинялись и снова пускались в пляс.

Клава заметила, что при каждом сближении руки мужа сами собой ложатся на бёдра Марии. При очередном столкновении она ловко смахнула их в сторону.

«Сколько волка ни корми — всё туда же», — с лёгкой, понимающей улыбкой подумала она.

Глава 17. После свадьбы

Жить молодожёны стали в тесном доме Барбары — под одной крышей со всей её семьёй. Так решила Барбара, и Иван согласился, хотя комната в общежитии по-прежнему оставалась за ним и они могли перебраться туда в любой момент.

На это, казалось бы, странное решение повлияла истерика Джульетты. Девочка обвиняла старшую сестру в том, что та нарушает своё обещание — ведь она говорила, что никогда её не бросит. Барбара очень любила младшую сестру и решила, что, как сказал Иван, лучше уступить, чем причинить ребёнку душевную боль.

У Джульетты незаметно для окружающих появилась болезненная привязанность к своим близким. Каждый член семьи принадлежал только ей, и любое появление «чужого» она воспринимала, как угрозу. Взрослые замечали её ревность, но не придавали ей большого значения. Все были уверены, что со временем девочка перерастёт это сама.

Иван любил Барбару, и после свадьбы её желания стали для него законом. Он не думал о предстоящих неудобствах, о тесноте, об отсутствии привычного уюта. Барбара стала для него путеводной звездой, и он с искренней радостью, почти с восторгом, принимал всё, чего она хотела.

Узкая железная кровать с пружинами, которая, казалось, скрипела сама по себе, старый комод, стул да зеркало — вот и всё убранство их небольшого пространства, отгороженного простынями. В этом импровизированном уголке Ивану предстояло жить с молодой женой, пока не будет построен собственный дом.

С одной стороны за тонкой тканевой перегородкой ютился Марек, с другой — за занавеской находилась «комната» Марии и Джульетты. Такое соседство возникло по желанию самой Джульетты — ей хотелось быть как можно ближе к сестре. Хотя у молодых была возможность занять более удобный угол, принадлежавший Томасу, решили ничего не менять и не переносить вещи с места на место.

В общий коридор вела двойная занавеска, распахивавшаяся в обе стороны. Передвигаться приходилось осторожно, на цыпочках, а разговаривать — вполголоса или вовсе жестами. Звукоизоляции не существовало: каждый шорох, каждое слово становились достоянием всей семьи.

Поэтому все невольно задавались вопросом, как молодые будут устраивать свою семейную жизнь. Летом ещё можно было уйти в лес, за дом или просто на улицу. А вот зимой деваться было некуда.

Иван, впрочем, не сомневался, что справится. В его воображении будущий дом уже стоял — крепкий, просторный, свой. На строительство он отводил не больше полугода и верил в это безоговорочно.

Марек тем временем вынашивал собственный план. Втайне от всех он решил исчезнуть — но только после того, как окончательно разорвёт отношения с Зинаидой. С каждым днём в нём всё крепло ощущение, что оставаться здесь нельзя.

После окончания ремесленного училища он не собирался идти работать токарем на завод и утонуть в бесконечной металлической стружке. Он не считал себя глупцом и верил, что обязательно найдёт способ вырваться из этого маленького, давно опостылевшего города.

Армия — вот где он видел своё спасение. А ещё лучше — флот. Там служба дольше, а значит, прежняя жизнь останется ещё дальше. Служи себе, ни о чём не думай: накормят, спать уложат, порядок обеспечат. Да и с девчонками, как он считал, проблем не возникнет — не всякая устоит перед матросом в красивой морской форме.

Эта мысль одновременно радовала его и успокаивала. Женщины стали для него необходимой частью жизни. Все мечты о будущем неизменно были связаны с ними. Любые препятствия на пути к ним рушились в его воображении, как карточный домик. Неважно, что стояло между ним и желаемым: бронированные борта линкора или сотни километров океана. У Марека всегда был план.

У Томаса был лучший отсек — единственный, где стояла настоящая деревянная стена. Перед тем как уснуть, он вспомнил Наташу: как она стонет, как пахнет, как он её любит. Эти мысли не отпускали. Пришло время что-то менять. Бесконечные свидания в лесах и на лугах начинали казаться детскими, несерьёзными. Сестра подала пример, и Томас всё чаще думал о том, что скоро сделает Наташе предложение. Она даже не догадывалась, какой сюрприз ждёт её буквально через несколько дней.

Свет был потушен, и, казалось, в доме уже все спали. В темноте слышалось прерывистое дыхание Марека.

И шёпот Барбары:

— Ванечка, как ты это себе представляешь?.. Нет, нет, они все проснутся. Давай спать.

— А ты повернись на бочок, я тихонько… — шептал Иван.

— Всё равно будет слышно.

— Не беспокойся. Давай. Мы же аккуратненько. Поворачивайся…

— Да не могу я аккуратненько. Кровать скрипит…

И вдруг из-за простыни прозвучал ровный, спокойный голос Джульетты:

— Я всё слышу.

Шёпот оборвался. Шелест белья стих. Иван и Барбара замерли. Ощущение было таким, будто их застали на месте преступления. Сердца заколотились. Наступила тишина.

Мария, лёжа в своей постели, прикрыла ладонью рот, сдерживая смех.

Утро пришло быстро.

Иван поднялся с ломотой во всём теле — сказалась неудобная поза, в которой он проспал всю ночь. Голова тяжело гудела после самогона. Он быстро, по-военному, умылся, побрился, недовольно посмотрел на опухшее лицо в зеркале, вместо завтрака выпил полтора литра воды и, надев начищенные до блеска сапоги, вышел на пыльную дорогу — на службу.

В строевой отдел он пришёл вторым. Первой была Фаня.

На свадьбе её не было, и теперь любопытство брало верх. Ей хотелось узнать всё, да ещё и из первых уст. В Иване она видела прежде всего коллегу, который оказался главным виновником торжества. Церемониться не стала и, не слишком задумываясь о приличиях, навалилась полной грудью ему на плечо, засыпая вопросами о первой брачной ночи и требуя подробностей.

Иван не был трепачом. Может быть, близкому другу он бы что-нибудь и рассказал… Но рассказывать, по сути, было нечего. Разве что о том, как маленькая девочка умело управляет и им, и его женой.

Он лишь многозначительно улыбался и молча перебирал бумаги на столе, просматривая свежую корреспонденцию, которую Фаня уже успела разложить.

И вдруг взгляд зацепился за один из листов.

Разглаженный — видно, после того как его сложили вчетверо. В левом верхнем углу — «шапка» на имя подполковника Зубарева. Ниже — коротко и чётко:

Заявление.

Я, Коновалов Марек, прошу принять меня на службу в Военно-морской флот.

Город Могилёв.

Дата.

Подпись.

«Вот так дела…» — подумал Иван.

С одной стороны, всё правильно. Служить должны все. С другой — можно было хотя бы посоветоваться. Не чужие ведь люди. И спешить-то куда? Хотя… служба — дело такое: чем раньше, тем лучше. А с третьей стороны, он прекрасно понимал: Марек наверняка знал, что Иван стал бы его отговаривать. И неудивительно. Флот — не шуточки.

В этот момент в приоткрытую дверь строевого отдела показалось опухшее лицо Зубарева.

— Молодожён, как дела? Голова, наверное, болит? — громко произнёс подполковник, обращаясь к Шинкарёву и одновременно подмигивая Фане. — А у меня болит… Да ещё и слышать стал хуже. Самогонка, видать, карбидная была. В башке будто набатный колокол бьёт, — не дожидаясь ответа, продолжил он. — А ведь всё так интеллигентно начиналось… Хорошо хоть без драки обошлось, и на том спасибо. Ну что, желаешь полечиться? Милости просим, у нас есть…

В его голосе прозвучал вполне понятный намёк.

— Так точно, товарищ подполковник, желаю. Вы, как всегда, в самую точку, — подхватил Иван и направился вслед за Зубаревым в кабинет.

Сейф, а точнее — несгораемый шкаф, выкрашенный серой эмалевой краской, хранил не только документы. В глубине, словно неприкосновенный запас, стояли две бутылки водки. Не суррогат — настоящая, заводская, с этикетками и пробками. Этим «лекарством» Зубарев лечил всё: от душевных мук до банальной простуды.

Привычка врачеваться подобным образом появилась не в мирной жизни — её принесла война. На фронте пили всё, что горело: спирт, самогон, одеколон, да и такую дрянь, которую в другое время никто и нюхать бы не стал. Не выпьешь — не притупишь страх. А без этого идти в атаку было почти невозможно. Ноги не слушались, подгибались, сердце замирало.

Стоило представить смерть совсем рядом, как исчезали и громкое «ура», и призывы идти вперёд за Родину. Оставалось только одно желание — где-нибудь укрыться и пережить этот бой.

Любое спиртное, пусть даже денатурат, делало своё дело: страх отступал, а исподнее оставалось сухим, что в окопной жизни тоже имело значение.

Этим утром Зубарев проснулся в холодном поту.

Ему снова снилась война. Политрук кричал, гнал вперёд — в атаку, под шквальный пулемётный огонь. Бежать приходилось прямо навстречу смерти, а дальше — как повезёт.

Всю войну Зубарев думал, что погибнет в следующем бою. Но вышло иначе. Он дошёл до Берлина без единого ранения, без единой царапины. Ни осколка. Ни пули.

Кто его хранил — ангел или сам чёрт, — он не знал. Да и не считал это важным. Главное — остался жив. Значит, везунчик.

Так он себя и называл. И не только из-за войны.

К сорока двум годам Зубарев так и не женился. Никто не пилил его, не устраивал сцен, не проверял и не контролировал. С женщинами, как ни странно, ему тоже везло. Возможно, потому, что выглядел он значительно моложе своих лет — лет на тридцать с небольшим. Подтянутый, без живота, без лишнего веса, несмотря на постоянное соседство с бутылкой, с неизменными мешками под глазами и лёгкой хмельной развязностью, он умел нравиться женщинам.

Может быть, сказывалась татарская кровь. Сам Зубарев любил повторять, что у татар молодость заложена в генах. Религиозные запреты его не трогали. Он был убеждённым атеистом, хотя вырос в семье, где строго соблюдали мусульманские традиции.

О своей национальности Зубарев никогда особенно не задумывался. Считал себя русским — и точка.

Но внешность иногда говорила об ином: коротко остриженные чёрные волосы без единого седого волоса, крупные карие глаза с лёгкой миндалевидностью, высокие скулы, аккуратный нос, тонкие губы.

Впрочем, окружающим было совершенно всё равно — татарин он или русский. С детства каждый слышал: копни русского — найдёшь татарина, копни татарина — найдёшь русского.

Родные жили в Ленинграде. Большая, шумная семья, ставшая теперь далёкой.

Иногда Зубарев позволял себе помечтать, представляя, будто он какой-нибудь дальний потомок князя Юсупова. Но тут же одёргивал себя, вспоминая, что дед и прадед всю жизнь проработали дворниками в городе на Неве.

Тогда он с усмешкой сплёвывал в сторону и хлопал себя ладонью по лбу — за собственную глупость.

— Ну, капитан, за жену твою — за Барбару. Чтобы у вас всё было путём, чтобы детишек — мал мала меньше, чтобы счастье не отпускало, а здоровьишко только прибавлялось, — провозгласил тост подполковник и залпом осушил гранёный стакан, доверху наполненный водкой.

— Спасибо, товарищ подполковник, — ответил Иван и, не отставая, выпил свой.

Офицеры откинулись на спинки стульев и закурили папиросы. Пепел лениво осыпался в тяжёлую медную пепельницу, доверху набитую окурками, неизменно стоявшую посреди стола. Сизый дым стелился над зелёным сукном, поднимался к потолку и медленно растворялся в тёплом воздухе.

Иван немного помолчал, потом заговорил:

— Сегодня с утра документы смотрел… И знаете, что нашёл? Заявление на флот. И знаете от кого? Не поверите… От моего свояка, Марека. Хочет служить.

Зубарев оживился.

— Отличная идея у твоего свояка. На кой ему это захолустье? Мир посмотрит, жизненного опыта наберётся, себя устроит. Сам знаешь, армия — ещё те университеты.

— Всё это так… — задумчиво произнёс Иван. — Только он ведь, по сути, уходит из дома навсегда. Мать, брат, сестра… Это же его мир. Как он без него будет?

Подполковник усмехнулся, но без злости.

— Да как-нибудь справится. Не он первый, не он последний. А что мать бросает… Так это судьба всех матерей. В конце концов — одиночество. И ничего тут не попишешь.

Он наклонился вперёд, упёрся локтями в стол и продолжил уже спокойнее:

— Посмотри, как всё выстраивается… Будто под линеечку. Сначала Марек уйдёт. Потом Томас. Барбара — хоть ты этого и не хочешь признавать — уже ушла. Потом и Джульетта подрастёт. И останется Мария одна… как король Лир. Это ещё если повезёт и кто-нибудь из детей заберёт её к себе.

Иван поморщился.

— Что-то вы уж совсем сгущаете, товарищ подполковник. Может, не всё так плохо?

— Нет, Ваня, не сгущаю, — спокойно ответил Зубарев. — Я не про ваш случай. Я про жизнь вообще. А если по-простому — всё у твоего Марека будет нормально. Послужит, окрепнет, профессию освоит, невесту найдёт, женится, детей заведёт.

Он оживился, словно увидел эту картину перед собой.

— Говоришь, на флот хочет? Так я его на Балтику отправлю, в Ленинградский военный округ. Там, в северной столице, такие девки — огонь. Поверь мне, я-то оттуда. Не пропадёт он.

Подполковник резко хлопнул ладонью по столу.

— Наливай!

Они снова выпили по стакану и тут же закурили по новой папиросе.

Иван, немного помедлив, задал вопрос, который волновал его куда сильнее, чем разговор о жизненном опыте Марека.

— Товарищ подполковник… А как насчёт дома?

Зубарев прищурился.

— Насчёт дома? Какого дома?

— Моего… На руинах. Там ведь разрешение нужно было…

— А-а… Разрешение, — протянул он и небрежно махнул рукой. — Есть уже. Всё улажено. Можешь начинать.

Иван оживился.

— Правда?

— Конечно. Стройматериалы, гвозди — всё, что понадобится, достанем. Ты только список составь, подробный. А дальше — с миру по нитке соберём.

— Понял. Пойду к себе, составлю.

— Иди, составляй, — кивнул подполковник.

Иван вышел.

Зубарев поднялся, неспешно подошёл к двери, запер её на ключ. Вернулся к столу, налил в стакан остатки водки и выпил, не закусывая.

Потом прошёл за ширму, где стоял скрытый от посторонних глаз кожаный диван, тяжело опустился на него и почти сразу уснул.

Проснулся он ещё до наступления темноты. Бросил взгляд на пустые бутылки из-под водки и сразу пожалел, что выпил всё до последней капли. Теперь оставалось либо бежать в буфет, если тот ещё не закрылся, либо идти к местному самогонщику за этим чёртовым карбидным пойлом. Всё лучше, чем ничего.

В буфет он ввалился за пять минут до закрытия — повезло. Перебросился парой шуток с продавщицей, купил уже не две, а три бутылки водки, сто граммов московской карамели, две пачки «Беломора» и, отпустив высокой голубоглазой блондинке комплимент, поспешил обратно — на службу.

По дороге в голову неожиданно пришла мысль написать старшему брату. Узнать, как родители, живы ли… За всё время после ухода из дома он не отправил им ни строчки. А ведь за эти годы могло случиться всё что угодно. Может, родителей уже нет. Может, осталась только племянница — выросла, стала совсем взрослой.

Мысли потянулись одна за другой. Ленинград. Девушки. Марек — свояк Ивана. Балтийский флот. И вдруг — лицо племянницы. Детское, расплывчатое, которое он уже почти не помнил.

«Нужно написать. Повод есть… Ещё немного — и разрыв с семьёй станет окончательным», — подумал он.

Но садиться за письмо не хотелось. Слишком трудно было начать. Всё получалось сухо, неестественно, словно пишешь по обязанности, а не от сердца. Да и о чём писать после стольких лет?

Была и ещё одна тяжёлая мысль. Блокада. Священная для всей страны тема.

А он так и не спросил. Не поинтересовался. Не попытался узнать, как они там жили, как выживали.

Стало не по себе. Будто предал их всех.

«Нет… Не буду писать. Пусть всё остаётся как есть. И точка», — решил он.

Но почти сразу появилась другая мысль.

«Лучше дам Мареку адрес брата. Пускай он напишет. А там видно будет… Может, они уже и не живут там».

Однако легче не стало.

Зубарев вдруг поймал себя на том, что ему необходимо узнать правду. Живы ли они. Или он уже действительно остался один на всём белом свете.

В груди поднялось знакомое волнение — почти такое же, как перед боем.

Он остановился, откупорил бутылку и сделал долгий, уверенный глоток прямо из горлышка.

Глава 18. Дом для Галактики

Для Ивана строительство дома было делом привычным, можно сказать родным. В его родной станице дома ставили всем миром. Хуторяне собирались вместе, и каждый приносил на стройку то, что мог: кто доски, кто инструмент, а кто просто свои руки и время.

Начинали всегда с погреба. Он занимал в хозяйстве особое место. Там хранили всё: утварь, запасы продуктов, соленья, инструменты. До революции и ещё долгие годы после неё казаки держали в погребах оружие и боеприпасы — от наганов с патронами до пулемётов «Льюис». Всё лежало в промасленных металлических ящиках — аккуратно, по-хозяйски.

После раскулачивания оружие пришлось сдать государству. Погреба опустели. Заполнять их стало почти нечем. Хозяйство приходило в упадок. Рабочих рук не хватало. Надвигался голод. Правительственные агитаторы уверяли, что никакого голода в стране нет. Доверчивые казаки долго верили, что беда пришла только на их хутор.

Люди отправлялись искать лучшую долю в соседние станицы. Но там происходило то же самое. Тогда стало ясно — обманывали всех. Дон загудел. Начались волнения.

Самое крупное восстание против расказачивания и раскулачивания вспыхнуло в 1920 году. Его жестоко подавили части Рабоче-крестьянской Красной армии. Затем, в 1921–1922 годах, вспыхивали новые, уже менее крупные выступления. Их тоже подавляли — быстро и беспощадно.

Борьба с казачеством продолжалась ещё долго. Выселения, расстрелы, постоянное давление — в ход шло всё. В конце концов хуторян заставили смириться. Люди, ещё недавно привыкшие жить свободно, стали осторожными и молчаливыми. Даже думать о прежней вольнице было опасно.

Руины, переданные Ивану для так называемой реставрации городским комитетом по ходатайству военкома Зубарева, когда-то были добротным сельским домом. Здесь стояли погреб, сарай и просторное подворье.

Бомба уничтожила почти всё. Уцелел только фундамент.

Он был ленточным, кирпичным и уходил в землю примерно на полтора метра. Такая глубина придавала фундаменту надёжность — проседание ему не грозило.

В погреб вела деревянная лестница. Каким-то чудом она уцелела, несмотря на разрушения. Спуск к ней проходил через изломанные, вздыбленные доски бывшего пола.

Стены погреба были выложены кирпичом и покрыты толстым слоем штукатурки. Взрывная волна местами разрушила кладку. Осыпавшиеся кирпичи и куски штукатурки лежали грудами, мешая пройти.

Старые стеллажи покосились, но не рухнули. Полки перекосило и вывернуло. На них ещё лежали груды битого стекла и фарфора — когда-то это были банки и кувшины с домашними запасами.

Еды не осталось. Зато повсюду виднелись крысиные испражнения — густо, без всякого стеснения, словно знак того, что у этого места давно появились новые хозяева.

Наверху уцелели лишь фрагменты двух стен из четырёх. Они возвышались на фундаменте, словно обрывки парусов разбитой барки, застывшей посреди суши.

Основание печи сохранилось. Оно не провалилось в погреб — повезло. Печь стояла на плотном слое земли у самого края, словно нависая над пустотой.

Оконные рамы взрывом выбило наружу. Их разметало по двору. Часть застряла веером в торчащих сломанных балках — тех самых, что когда-то держали потолок и крышу.

Стекло в рамах местами уцелело и торчало острыми зубьями, придавая развалинам зловещий вид.

Крыши не было вовсе. Не осталось даже намёка на неё.

Прежде чем приступать к возведению надстройки, о которой мечтал Иван, нужно было разобрать все эти завалы. По предварительным подсчётам, мусора набиралось не меньше чем на десять грузовиков.

На первый взгляд объём работ казался поистине огромным и мог бы остудить пыл любого, кто взялся бы за такое дело. Но Иван не привык отступать от однажды принятого решения. Он давно усвоил: не так страшен чёрт, как его малюют. Главное — начать, а дальше всё пойдёт своим чередом.

Знаний, сноровки и желания у него было с избытком. Единственной серьёзной проблемой оставалось отсутствие техники. Но Зубарев настолько расположился к Ивану, что был готов помочь и в этом.

Военком в городе был человеком влиятельным. Всеобщую воинскую повинность никто не отменял, а память о войне ещё жила в каждом. Мысль о том, что однажды всё может повториться, не отпускала людей. Особенно тревожили события на Западной Украине и в Прибалтике.

Каждый, у кого подрастали сыновья или внуки призывного возраста, втайне надеялся уберечь их от возможной беды. Поэтому Зубареву редко отказывали. Напротив, многие сами предлагали помощь, порой раньше, чем он успевал о ней попросить.

Весть о том, что военком взял шефство над Иваном, быстро разнеслась по городу. Руководители строительных и транспортных организаций один за другим предлагали содействие: транспорт, материалы, рабочие руки, а иногда и просто добрый совет.

Зубарев ничего не отвергал. Всё принимал спокойно, с благодарностью и расчётом на будущее сотрудничество, которое чаще всего касалось уже призывников.