Земные боги. История нарциссизма

Ирина Привалова

Земные боги. История нарциссизма

Глава

Пролог

Уже вторую неделю она делала вид, что не замечает коробок у стены.

Архив закрытых дел давно требовал разбора: что-то нужно было уничтожить, что-то передать на хранение. Сначала действительно не хватало времени, потом — сил снова смотреть на пожелтевшие бирки, перечёркнутые фамилии и лица, которых она уже не помнила. Так коробки постепенно слились с интерьером кабинета, как высокий тёмно-зелёный фикус в углу, на который она давно перестала обращать внимание.

В тот день с самого утра шёл дождь. Стёкла запотели, по ним медленно стекали тонкие дорожки воды. Приглушённый свет делал кабинет ещё тише. До вечернего приёма оставалось несколько часов, и она наконец придвинула к себе первую коробку.

Кресло скрипнуло, колёсики тихо прошлись по линолеуму.

Сверху лежали обычные бумаги: бланки согласий, копии направлений, анкеты в прозрачных папках, старые распечатки, несколько конвертов, из которых давно исчезло содержимое. Она перебирала их почти автоматически, раскладывая документы в разные стопки. Иногда попадались знакомые фамилии, но лица уже не вспоминались. За годы практики их накопилось слишком много.

Память вообще хранила не имена. Она сохраняла отдельные интонации, взгляды, лёгкую дрожь рук, неловкие движения и те редкие моменты, когда человек наконец переставал защищаться. Всё остальное постепенно стиралось.

На самом дне лежала тонкая папка. Обложка покрылась пылью и чуть разошлась по краю. Мелким аккуратным почерком на синей бумаге было написано:

В. С. Крылова.

1951–2021.

Она задержала взгляд на дате смерти, пытаясь вспомнить лицо.

Ничего.

Только смутное ощущение, что эта женщина говорила очень тихо и всё время извинялась — за опоздания, за неудобные вопросы, за собственные слёзы. Возможно, так и было. А может, теперь память просто достраивала то, чего уже не существовало.

Внутри оказалось немного: несколько листов с заметками, две анкеты, ксерокопии медицинских заключений. И ещё одна тонкая стопка, лежавшая отдельно. Она была совсем не похожа на остальные документы. Казалось, когда-то её собирались вложить в другую папку, но почему-то передумали.

Это были не записи приёмов. И не дневник.

Листы не были прошиты и не имели нумерации. Некоторые выглядели так, будто их печатали в разное время и на разных принтерах: где-то текст оставался чётким, где-то буквы расплывались, потому что копию снимали уже с копии. Один уголок был оборван. Нескольких страниц явно не хватало.

Нельзя было даже понять, с чего этот текст начинался.

Она машинально перелистнула несколько листов. Взгляд скользил по строкам, не задерживаясь на абзацах. Потом одна фраза заставила её остановиться:

«…Он не понял, что в ту минуту потерял не Её, а возможность помнить…»

Она нахмурилась и вернулась на страницу назад. Перечитала ещё раз.

Кто «он»?

И кого автор называл «Ею»?

Заголовка не было. Имени автора тоже. Только сплошной текст, обрывки которого начинались и заканчивались где-то за пределами этой стопки.

Она перевернула листы, надеясь найти первую страницу. Её не оказалось.

Вместо неё сверху лежал другой лист — с одной строкой, немного смещённой от центра. Судя по бумаге и чернилам, его добавили позже остальных.

Это история о Боге, который забыл свою Мать.

Она невольно улыбнулась. Не потому, что фраза показалась смешной. За двадцать с лишним лет практики она видела десятки попыток объяснить человеческую боль. Кто-то обращался к религии, кто-то искал ответы в эзотерике, кто-то создавал собственные мифологии, когда привычных слов уже не хватало. Обычно такие тексты были интересны только их автору.

Рука уже потянулась, чтобы отложить листы в сторону.

Но почему-то снова посмотрела на первую строку.

Потом перевела взгляд ниже.

И начала читать.

Часть I. Забытая Мать

Глава 1. Полнота, которая не знала себя

Труднее всего рассказывать о том, чему никогда не приходилось происходить.

Мы привыкли думать, что любая история начинается с события: сначала первый вдох, первый свет, первое движение — и только потом рассказ. Наш язык иначе почти не умеет.

Но есть истории, к которым этот способ неприменим. Тогда не было ни времени, чтобы сказать «до», ни пространства, чтобы сказать «вне», ни кого-то, кто мог бы сказать «она».

Мы называем это Полнотой.

Слово «Бог» сразу подставляет лицо. «Источник» звучит так, будто из него уже что-то течёт. «Абсолют» топит в себе всякую жизнь. Ни одно не годится.

Она просто была.

Воображение тут же пытается что-нибудь представить: сияние, океан света, тишину. Но всякий образ уже содержит наблюдателя — того, кто смотрит, и то, на что он смотрит, а между ними всегда есть расстояние. Расстояние — это уже разделение.

Здесь его ещё не было.

Ближе всего к этому, наверное, то мгновение, когда просыпаешься в незнакомом доме и первые секунды не понимаешь, где находишься. Оно исчезает почти сразу: сознание торопится назвать мир и вспомнить себя. Но пока оно длится, там ещё никто не спрашивает:

— Кто я?

Этот вопрос однажды изменит всё. Но задать его пока некому: нет того, кто мог бы отделить себя от ответа.

Счастья здесь не было — как не было покоя, любви и света. Все эти слова родятся позже, когда станет возможным отличать одно от другого. А отличать было нечего.

И всё же перемену однажды можно было бы не столько увидеть, сколько почувствовать. Как чувствуется приближение весны, когда снег лежит так же глубоко, как неделю назад: воздух холодный, деревья неподвижны, небо вчерашнее. Никто не может сказать, в какой день она начинается.

Полнота достигла предела того, чем могла быть, не узнавая себя. Нехватка и одиночество — слова того, кто уже знает другого; другого не существовало, но сам предел существовал.

Точнее всего это назвать созреванием. Яблоко не становится менее верным дереву, когда в нём начинает наливаться сок. Так впервые обозначилось то, для чего позже появится слово «направление». Пока — в никуда: самого слова «к» ещё не существовало.

И где-то внутри этой едва наметившейся возможности что-то — ещё не «кто-то» — уже смотрело. Не на предмет и не из точки, которую можно было бы обозначить. Просто смотрело, потому что смотреть оказалось первым действием, ставшим возможным тогда, когда всё остальное ещё оставалось невозможным.

*

Раздался звонок — резкий, неуместный.

Она вздрогнула и медленно отложила листы.

Комната показалась слишком реальной.

Поднявшись, она на секунду прислонилась лбом к прохладной двери, собираясь с мыслями, и только потом открыла.

— Проходите.

Мужчина вошёл, снял куртку и сел в знакомое кресло.

*

Различие не обязательно означает разделение. Это самое важное. Белый свет уже хранит в себе все цвета, хотя глаз ещё не разложил его на спектр. Различие не разрушает целое — оно делает целое узнаваемым.

Именно это стало возможным внутри Полноты: нечто стало различимым, ещё не став различённым. Между этими двумя состояниями лежит почти вся будущая история.

Взгляд, о котором шла речь, по-прежнему не находил опоры: всё вокруг оставалось тем же, чем было всегда. И всё же сама попытка её найти впервые создавала то, чего раньше не существовало.

Границу.

Не в пространстве — пространства всё ещё не было. Граница возникла в самом акте различения, как тень, которую отбрасывает направленность взгляда. Всё, что оказалось не тем, на что он был направлен, стало другим — просто потому, что у мира появилась точка, из которой можно было сказать: это не то, на что я смотрю.

Так родилось не-я.

Оно не имело ни цвета, ни формы, ни имени. Только сам факт: теперь существовало нечто, не являющееся этой точкой зрения.

Но смотреть и не возвращаться к себе означало рано или поздно снова раствориться в Полноте, как круг на воде становится снова водой. Нужна была нить, за которую взгляд мог бы держаться, чтобы не потеряться в собственном смотрении. Тогда это ещё не было именем — скорее способом находить дорогу обратно к себе.

И тогда мир, до сих пор неделимый, раскололся надвое. Не по привычным линиям добра и зла, света и тьмы. Разделение прошло между смотрящим и тем, на что смотрят, между тем, кто мог теперь вернуться к себе, и всем остальным, что этим «собой» не было.

Мир стал двойственным.

*

Когда она подняла голову, за окном уже темнело. Настольная лампа освещала только стол и её руки, а в глазах стоял туман от долгого чтения. Она машинально посмотрела на привычные часы на стене. Каждый день она сверялась с ними десятки раз, даже не замечая этого движения.

Половина пятого.

Она нахмурилась. Ещё недавно было начало третьего. Она несколько раз моргнула, надеясь, что цифры просто расплылись от усталости, но часы не изменились. Получалось, что два часа куда-то исчезли.

Она никогда не читала так долго чужие записи: обычно нескольких страниц хватало, чтобы понять, стоит ли продолжать. Она снова посмотрела на лежавшие перед ней листы. Старые копии, местами почти нечитаемые, без начала и конца. Ничего особенного.

Почему тогда она не отложила их раньше?

Мысль так и не оформилась. Она выровняла страницы, постучав их краем о стол, как делала всегда с бумагами, и убрала в папку. Через минуту она уже ставила чайник, открывала окно, проверяла расписание — всё как каждый день.

Но, закрывая окно, она вдруг задержалась у стекла.

По двору шли двое: мужчина под зонтом и девочка лет четырёх в жёлтом дождевике. Девочка отстала, разглядывая что-то на мокром асфальте, а потом, не оборачиваясь и не поднимая головы, протянула руку в сторону — просто в воздух, туда, где, как она знала, будет чужая ладонь.

Ладонь оказалась там.

В этом движении была такая полная уверенность в другом человеке, что женщина у окна невольно задержала взгляд.

Она закрыла окно, но мысль о девочке не осталась с ней. Вместо неё рядом с сознанием появилось какое-то слово, которое никак не удавалось вспомнить. Не мысль, не образ — именно слово. Оно почти возникло, задержалось где-то на границе памяти и исчезло прежде, чем она успела его ухватить.

Ещё немного постояв, прислушиваясь скорее к себе, чем к тишине кабинета, она покачала головой.

— Устала, — сказала она вслух.

Это объяснение её вполне устроило.

*

Через несколько минут в дверь постучали.

Игорь сел на своё обычное место и машинально поправил рукав пиджака.

— Как прошла неделя? — спросила она.

— Нормально. — Он усмехнулся, будто сам не очень поверил своему ответу. — Много работы. Сделка одна… В общем, не буду грузить деталями, но три дня почти не спал.

— Совсем не спали?

— Часа по три. Может, четыре. Мне вообще не особо нужен сон. Организм привык.

Она не стала спорить и спросила:

— Что мешает уснуть, когда всё-таки ложитесь?

Игорь на секунду задумался.

— Голова не выключается. Прокручиваю варианты: что сказать завтра, как ответить, если он предложит другие условия. — Он снова усмехнулся. — Наверное, звучит как одержимость.

— А если бы вы просто перестали думать об этом на пару часов?

— Тогда я потеряю преимущество.

Она записала в блокнот не столько сами слова, сколько ту уверенность, с какой он их произнёс. В его ответе не было сомнения, будто возможность на несколько часов отпустить происходящее даже не рассматривалась.

Дальше он говорил про офис, про партнёра, который передумал по условиям, про менеджера, которого пришлось отчитать при всех. Голос звучал ровно и деловито; ни разу он не сбился и не замолчал посреди фразы.

— Знаете, я не жалуюсь, — сказал он в какой-то момент. — Рассказываю, как есть. У меня всё нормально. Дело идёт.

— Тогда почему вы здесь? — спросила она.

Он посмотрел на неё так, будто вопрос застал его врасплох. Несколько секунд молчал, потом пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, потому что три дня без сна — это многовато даже для меня.

Больше в тот день он ничего не добавил. Ни слова про семью, ни слова про детство, ни слова про мать. Она тоже не стала спрашивать. Для таких вопросов ещё не пришло время.

Когда Игорь ушёл, она некоторое время сидела, глядя на закрывшуюся дверь, а потом открыла блокнот и записала отдельно от остальных заметок одно слово:

«Движение».

Она пока не знала, зачем его записала.

Глава 2. Забвение Матери

До сих пор всё возникающее принадлежало Полноте так же безусловно, как волна принадлежит морю: она может подняться над поверхностью, принять другую форму, на мгновение стать заметной для глаза, но не перестаёт быть водой. Ничто не сохраняло собственного существования и целиком возвращалось обратно, потому что не существовало ничего, чему нужно было бы оставаться.

Следов не было. Их никто не стирал — просто не было ничего, что могло бы их удержать.

Мы рождаемся в мире, где почти всё оставляет след: прикосновение меняет тело, слова остаются в памяти, одна встреча способна определить всю последующую жизнь. Состояние, в котором не остаётся ничего, нам почти невозможно вообразить.

И именно это впервые изменилось.

То, что прежде растворялось без остатка, на этот раз не растворилось до конца. Ничто не обрело формы и не получило имени. Появилась только возможность остаться на мгновение дольше самого события.

Никто ещё не мог сказать: «Это было».

Но мир уже переставал быть местом, где ничто не могло стать бывшим.

Долгое время я думала, что именно здесь рождается сознание. Позже поняла, что сознание возникнет гораздо позже. Сначала появляется нечто более простое и одновременно более загадочное: происходящее впервые начинает едва заметно склоняться к одному возможному центру. Его ещё нельзя назвать ни существом, ни отдельным началом — оно по-прежнему принадлежит Полноте. Но уже нельзя сказать, что оно растворяется в ней целиком.

А то, что перестаёт исчезать бесследно, уже не может оставаться безопасным.

Пока всё растворялось, не-я было лишь фоном и ничем не угрожало: оно не существовало отдельно и не могло ничего потерять. Теперь, когда хотя бы что-то получило возможность удержаться, не-я впервые стало тем, до чего можно было не дотянуться.

Не предметом и не врагом — терять пока было нечего. Речь шла о вещи более древней: о том, что связь, существовавшая безусловно, однажды может перестать существовать.

Впервые стало возможно не только «есть», но и «могло бы не быть». Отсюда вырастет многое из того, что человек назовёт страхом, тревогой и тоской.

Пока же это было лишь едва заметное изменение в направлении взгляда. До сих пор он свободно обращался наружу, не встречая сопротивления. Теперь он вдруг качнулся — будто в невольной попытке отвернуться. Ничего не произошло. И всё же что-то внутри него сжалось, как сжимается рука, которая ещё не решила, отпустить или удержать.

*

Настя пришла на консультацию впервые в четверг, в самом конце рабочего дня, когда за окном уже сгущался сумрак. Она села, положила сумку на колени и так и не сняла её оттуда, всё ещё не решив, останется здесь надолго или нет.

— Расскажите, что привело вас сюда, — сказала психолог.

Настя помолчала, разглядывая свои руки.

— Наверное, это прозвучит странно. — Она чуть улыбнулась одними губами. — У меня всё хорошо. Работа хорошая. Отношения… обычные. Друзья есть. — Она пожала плечами. — И в какой-то момент я поняла, что уже очень давно ничего не чувствую.

— Совсем ничего?

— Ну, не совсем. — Настя нахмурилась, подбирая слова. — Просто я знаю, что должна что-то чувствовать в определённый момент, и… как будто чувствую. Но это похоже на фильм про мою собственную жизнь. За секунду до нужной сцены вспоминаешь: «Ах да, здесь надо порадоваться». И радуешься. Только не по-настоящему.

Психолог кивнула, не комментируя.

— Когда вы это заметили?

— Точно не помню. Кажется, давно. Просто раньше не обращала внимания. — Настя посмотрела в окно. — В марте у меня был отпуск. Море, закаты, всё как положено. Я стояла там и смотрела на закат, знала, что это красиво, — и ничего. Вообще ничего. Как будто читала описание заката в путеводителе.

— А что вы почувствовали от того, что не почувствовали?

Настя подняла взгляд и посмотрела прямо на неё.

— Испугалась, — сказала она тихо. — Только это и почувствовала по-настоящему. Испугалась.

Она произнесла это и тут же поправила ремешок сумки, будто извинилась за слишком сильное слово.

Дальше она говорила о работе — успешной и стабильной, об отношениях — ровных и необременительных, о друзьях, с которыми легко и весело. Всё было на своих местах. Ни одной явной проблемы, за которую можно было бы зацепиться.

Ни слова о родителях. Ни слова о детстве.

Психолог по большей части молчала. Только один раз спросила:

— А кто-нибудь замечал в вас эту перемену? Со стороны?

Настя задумалась.

— Мама, наверное, сказала бы, что я всегда была немного отстранённой. — Она усмехнулась, коротко и невесело. — Но она это говорит с гордостью. Как комплимент.

Больше к этой теме в тот день не возвращались.

Но слова «как комплимент» почему-то зацепились. Отстранённость как достоинство. Спокойствие как то, чем можно гордиться, даже если за ним уже давно ничего не чувствуешь.

У двери Настя обернулась.

— А это надолго?

— Что именно?

— Всё это. — Она неопределённо повела рукой, будто показывая разом на кресло, на кабинет и на себя. — Сколько обычно ходят?

— По-разному.

Настя кивнула, словно ответ её вполне устроил, и вышла.

Психолог потянулась к блокноту, но остановилась. Она ещё немного посидела, глядя на свои руки, и только потом убрала блокнот обратно.

Записывать было ещё рано.

*

Вечером дома она пыталась читать книгу, но буквы расплывались перед глазами. Мысли снова и снова возвращались к стопке ксерокопий, лежавшей на столе. В конце концов она отложила книгу и взяла листы. Руки потянулись к ним почти против её воли.

Она открыла сразу с того места, где остановилась.

Где-то в середине страницы речь шла о взгляде, который сжался и не решился ни на что. Она остановилась.

Дело было не в знакомой фразе и даже не в конкретных словах Игоря. На секунду ей показалось, что она уже слышала это раньше. Не читала — слышала. В том же тоне, каким он сказал:

— Мне вообще не особо нужен сон.

Она отложила листы и несколько секунд смотрела на них, прежде чем снова взять.

Совпадение.

Игорь говорил о сне. Здесь речь шла о взгляде. Это были совершенно разные вещи.

Мысль показалась убедительной, и она снова начала читать.

*

Приближалось нечто, для чего пока не существовало имени: ещё не разделение, не любовь, не страх и даже не Бог — только первая возможность произнести слово, которое станет самым коротким из будущих слов и одновременно одним из самых опасных.

Я.

Взгляд уже умел возвращаться к себе, а движение, которое впервые позволило ему отвернуться, всё ещё существовало лишь как возможность. Больше ничего и не требовалось. Иногда самые большие изменения происходят вовсе без усилия — просто потому, что однажды возможность перестаёт быть невозможной.

Так взгляд и отвернулся.

Не потому, что Мать исчезла.

Мать никуда не делась. Она была рядом и оставалась частью той же Полноты, что и прежде. Если бы тогда существовал кто-нибудь, способный спросить, нужна ли она, ответ был бы честным: да. Где-то внутри знали, что связь существует.

Но этому знанию перестали позволять что-либо значить.

Именно здесь произошло то, что позднее назовут забвением, хотя слово это неточно. Забыть — значит потерять. А здесь ничего не было потеряно: никто не исчез, связь не оборвалась, нужда не прошла. Утвердилось другое — что собственная нужда больше не имеет значения.

Не «Матери нет».

Гораздо глубже и страшнее: «Мне не нужна Мать».

Это относилось не к ней, а к себе. И не могло быть произнесено один раз, чтобы на этом всё закончилось. Тихое знание о связи никуда не делось, поэтому ему снова и снова приходилось отказывать в праве на существование. Каждый раз, когда оно возвращалось, его нужно было не услышать.

Поэтому на месте признанной нужды не возникла пустота. Пустота всё-таки предполагает пространство, которое можно однажды заполнить. Здесь осталось нечто более плотное — ровная поверхность отказа.

Ясно было одно: теперь придётся справляться самому, а оглядываться назад уже нельзя. Признать связь означало признать и собственную нужду, а вместе с ней зависимость, уязвимость и возможность однажды потерять то, без чего прежде было невозможно существовать.

Здесь было посеяно семя всего, что случится дальше.

Вместе с ним родилось время: прежде было лишь медленное созревание одной возможности за другой, без настоящего «раньше» и «позже», — теперь появилась последовательность. А вместе со временем — новое пространство: не расстояния, а сравнения. Впервые стало возможным не только «есть», но и «больше» или «меньше». А там, где появляется сравнение, неизбежно появляется недостаток.

Так завершалась первая часть. Не поражением. Не победой. Почти незаметным изменением, после которого прежний мир уже не мог остаться прежним.

*

Она читала весь вечер и не заметила, когда за окном окончательно стемнело. Несколько раз она ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же страницу, — не от непонимания, просто ей трудно было заставить себя перевернуть её.

Кот дважды устраивался на подлокотнике кресла. Во второй раз она машинально провела рукой по его шерсти, продолжая читать.

Когда листы внезапно закончились, она ещё некоторое время смотрела на последнюю страницу, словно ждала, что продолжение появится само. Но дальше был только чистый край бумаги.

Она сложила листы, выровняла их по краю стола и только тогда заметила, что держит дыхание.

— Странно, — сказала она вслух.

Слово прозвучало в пустой комнате немного глупо, но другого у неё не было.

Она убрала бумаги в папку, а папку положила в сумку. Завтра она возьмёт её с собой на работу. Зачем — объяснить себе она пока не могла.

*

Игорь пришёл на следующий день вовремя, как обычно. Первые двадцать минут он говорил о работе: о новом проекте, о партнёре, отказавшемся от условий сделки, о расчётах, которые снова придётся переделывать. Потом, почти между прочим, сказал:

— Я давно привык рассчитывать только на себя.

Она подняла глаза от блокнота.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Так проще.

Ответ прозвучал настолько спокойно, будто речь шла о давно установленном факте, не требующем объяснений.

— А если всё-таки нужна помощь?

Игорь усмехнулся.

— Тогда лучше обойтись без неё. Просить помощи — не мой путь.

Она ничего не ответила. Только кивнула, предлагая ему продолжать, но внутри что-то на мгновение сбилось, словно знакомая мысль вдруг оказалась не там, где её ожидали.

Это она уже читала.

Не эти слова и не в такой последовательности. Но саму мысль — вчера вечером, в старых листах, написанных человеком, которого уже давно не было в живых.

Игорь замолчал, посмотрел куда-то мимо неё и неожиданно усмехнулся.

— Странно. Сейчас почему-то вспомнил детство.

— Что именно?

— Соревнования. Районные. Я тогда бегал. Двести метров.

— Вы занимались бегом?

— Да нет, не особо. Просто участвовал. — Он снова посмотрел на часы. — Прибежал первым.

Он сказал это так, будто сам не понимал, зачем вспомнил.

Некоторое время она молчала.

— А что вы тогда почувствовали?

Игорь нахмурился.

— Не знаю. Ничего особенного.

И тут же перевёл разговор на другую тему.

После его ухода она достала блокнот и написала:

«Классическая грандиозная защита. Кохут бы сказал…»

Перо остановилось.

Она посмотрела на фразу, потом перечеркнула её. Не потому, что диагноз был неверным. Наоборот, она слишком хорошо знала эту защиту, чтобы сомневаться в ней. Просто сейчас она впервые почувствовала, что привычное объяснение не охватывает происходящего целиком.

Она закрыла блокнот и некоторое время сидела неподвижно.

Мысль была слишком смутной, чтобы сформулировать её словами: несколько старых листов не могли знать об Игоре ничего — ни его истории, ни его привычек, ни его фраз. И всё же сегодня он почти дословно продолжил то, что она читала вчера вечером.

Она посмотрела на папку в сумке.

Вопроса пока не возникло.

Только ощущение, что случайность, которой она сначала объясняла всё происходящее, начинает требовать слишком многих совпадений.