Атака на крейсер "Киров"-забытый мятеж

На третий день скитаний его поймали немецкие патрули. Он не сопротивлялся — сил не было. В лагере для военнопленных он провёл месяц, голодая и наблюдая, как слабеют и умирают товарищи.

Однажды его вызвали к офицеру СД. Тот говорил по-русски с акцентом:

— Вы образованный человек, лейтенант. Окончили офицерскую школу. Нам нужны такие люди. Вы можете получить форму, паёк, власть. Или остаться здесь — до лета, до смерти.

Вовка молчал. Он вспоминал голод 1933-го, Бульку, мишень на ветру. В голове звучали слова бабы Вари: «Убивать — грех». Но рядом кашлял умирающий сосед по бараку — от голода и воспаления лёгких. Ему стало страшно, что умрёт в немецком лагере, как многие военнопленные и никто не узнает, как и за кого воевал. Вспомнил Якова, который его назвал «Бомбой немецкой». Подумал: «Может мне перекантоваться у немцев, а потом взорвать всё к чёртовой матери, при первой возможности» Его обрадовала эта мысль, схитрить как Яков учил…

— Что я должен делать? — хрипло спросил он.

Офицер улыбнулся.

— Сначала — выжить. Потом — служить порядку.

Снова вспомнились наставления Якова: «В жизни, братан, нужно научиться отличать врагов от друзей. И уметь стрелять первым. Давай ещё раз. Целься в голову».

Его направили в небольшой городок на территории Белоруссии. Теперь он носил немецкую форму с повязкой полицая. Сначала задания были «простыми»: проверка документов, патрулирование улиц, обыски.

Но вскоре приказы стали жёстче. Вовку заставили участвовать в облавах на партизан, в расстрелах «подозрительных» — стариков, женщин, подростков. Он выполнял приказы с каменным лицом, отдавая команды, отводя глаза. Наконец он понял: всё не так просто, как он размышлял — «перекантоваться» у немцев, согласившись на сотрудничество.

Однажды, во время обыска в деревне, он увидел мальчишку лет десяти — тот смотрел на него так же, как когда-то он сам смотрел на мишень: с ужасом и непониманием. Вовка резко отвернулся и приказал:

— Отпустить. Ребёнок ни при чём.

Это заметили. Старший полицай, рыжий здоровяк Штольц из прибалтов, подошёл вплотную.

— Ты что, Ковтун, забыл, кто ты теперь? Ты — наш. Или ты с нами, или ты — с ними.

Вовка сжал кулаки. Он знал: следующий раз отговориться не получится.

Вовка всё глубже погружался в пучину преступлений. Участвуя в карательных операциях на территории Белоруссии, он старался не смотреть в глаза жертвам, отдавал приказы отрывисто, почти не поднимая взгляда. Но однажды всё изменилось.

Во время очередной облавы партизаны дали отпор. В суматохе боя Вовка отстал от своих, был ранен и попал в руки немецкого патруля. Его приняли за советского диверсанта и отправили в концлагерь.

Там, в бараке №7, он встретил старого солдата по фамилии Смирнов. Тот, заметив растерянность Вовки, шепнул:

— Документы. Нужно добыть документы погибшего. У нас тут один помер вчера — лейтенант Абросимов. Ты на него чем-то похож…

С риском для жизни Вовка подменил личные вещи и стал «военнопленным Абросимовым». Теперь он не каратель Ковтун, а жертва нацистского режима.

Когда лагерь освободили советские войска, Вовку (теперь уже «Абросимова») вместе с другими выжившими направили на фильтрацию. Он держался уверенно, рассказывал историю о пленении под Смоленском, показывал «сохранившийся» медальон лейтенанта Абросимова Георгия Ивановича из Ленинграда.

Комиссия поверила. Бывшего полицая, а ныне «узника концлагеря», восстановили в звании и зачислили в действующую армию — на передовую.

В последние месяцы войны он проявил себя неожиданно храбро: под огнём вытаскивал раненых с поля боя; в уличных боях в Восточной Пруссии лично взял в плен трёх немецких солдат; организовал эвакуацию мирных жителей из горящего дома.

За эти действия лейтенант «Абросимов» был награждён двумя орденами Красной Звезды — за личные подвиги и успешное командование ротой автоматчиков при освобождении Белоруссии, получил звание старшего лейтенанта. К концу войны орденом Отечественной войны II степени — за проявленное мужество в наступательных боях при взятии Кёнигсберга — и получил звание капитана.

После Победы его, как офицера с опытом административной службы, направили на Балтийский флот вначале в комендатуру оккупационных войск в г. Кёнигсберг, потом — комендантом города Пиллау (ныне — Балтийск).

Здесь, среди руин немецкого города, Вовка пытался начать жизнь заново. Он организовывал разбор завалов и восстановление инфраструктуры, следил за распределением продовольствия среди местного населения и советских служащих, старался быть справедливым — лично проверял жалобы, не допускал мародёрства.

Написал письмо на родину с помощью подчинённого, мотивируя, что вывихнул руку, якобы в семью погибшего друга. В пришедшем ответе узнал, что баба Варя умерла, когда узнала о пропавшем без вести Вовке. Лида родила девочку, оставила её родителям Вовки и ушла на фронт мстить за потерянного мужа, где погибла в конце войны. Якова пристрелили партизаны за братание с немцами, как в Первую мировую.

Но ночами его мучили кошмары. Во сне он снова видел лица тех, кого отправил на смерть, слышал крики женщин и детей. Иногда, проходя мимо зеркала, он ловил свой взгляд — и в нём проступало что-то жёсткое, чужое, напоминающее о временах службы полицаем.

Однажды, разбирая архивы немецкой комендатуры, он наткнулся на фотографию — группа полицаев у виселицы. В одном из них он узнал себя. Фотографию он сжёг, но понимал: прошлое не отпускает. В газетах читал, как разыскивают полицаев и бывших карателей, служивших фашистам. Стало страшно о возможных последствиях своей жизни. Вначале после войны ему казалось, что за последние годы заслужил прощение, но совершённые преступления перетягивали весы правосудия в другую сторону.

Тайком стал выпивать в однокомнатной квартире при комендатуре. Он начал отращивать бороду, чтобы скрыть шрам, полученный ещё в детстве из-за неосторожного обращения со взрывателем снаряда. Начальство не возражало: считалось, что это поднимет авторитет молодого офицера в управлении городским хозяйством. Проблем в городе было много, но он «служил и выслуживался», как учил его Яков.

Он вспоминал, с каким восторгом Яков говорил о немцах — это сыграло роковую роль в его предательстве и переходе на сторону врага.

Но кому война, а кому — мать родна.

В 1946 году калининградские чекисты сообщали московскому руководству:

«На территории Восточной Пруссии наблюдается большое количество мешочников и спекулянтов из Белоруссии, Смоленской, Калужской и других областей, а также из Москвы… Мешочники и спекулянты бродят по неосвоенным ещё населённым пунктам, занимаются обмолотом хлеба, сбором всевозможных „трофеев“ и скупкой, главным образом посуды, у населения».

О том, что происходило в послевоенной Калининградской области, свидетельствует стандартный отчёт руководства областной милиции о проделанной работе:

«С 1 по 15 февраля 1947 года по городам Калининградской области… вскрыто 8 ранее совершённых преступлений, в том числе два убийства. Завербовано в секретно-осведомительскую сеть 38 человек. Выявлено и взято на оперативный учёт 35 человек уголовного и сомнительного элемента, в том числе 30 притоносодержателей. У преступников изъято 37 стволов оружия… Ликвидированы три группы скотокрадов, арестовано десять человек — участников, и одна грабительская группа в составе трёх человек…»

Первыми немцами, подлежащими бесспорному выселению, стали тридцать тысяч жителей Пиллау — Балтийска. Здесь расположилась новая база Балтфлота, и немцам в этом особо секретном районе делать было нечего. В том числе — трёмстам специально привезённым в закрытый Балтийск из английской зоны оккупации Германии для работы на плавкранах.

Уже в самом начале выселение немцев превратилось в серьёзную экономическую проблему. Сорок восемь процентов специалистов, работавших на предприятиях молодой Калининградской области, были немцами. Депортацию решили проводить постепенно, по мере «прибытия из Советского Союза».

Один из скрытых агентов тайной полиции Германии, находившийся в Балтийске, записался к коменданту Абросимову на приём и показал ему копии его допроса в СД и подписанные документы о сотрудничестве. Задача: продолжать служить, а в случае надобности его найдут. Пароль — такой-то. Этот визит был, как гром среди ясного неба, парализовав работу всей комендатуры.

Приём комендант прекратил, якобы из-за вызова к руководству. Подчинённым он дал команду:

— Не беспокоить. Занят.

Зашёл к себе в квартиру и залпом выпил четвертушку водки. Всё нужно было обдумать и взвесить.

Подумал: «Во что я превратился? Потерял всё: Родину, семью, любовь и уважение людей. Осталась одна ненависть к себе и другим. Надо что-то делать…»

Вовка иногда ловил себя на мысли: «Яков научил меня выживать. Баба Варя — оставаться человеком. А теперь мне нужно научиться быть и тем и другим одновременно».

Он вспоминал мишень на ветру, голод, пропавшего мальчишку, Бульку, бегущую по заячьему следу… Теперь всё это казалось далёким сном. Но он знал: эти воспоминания — часть его, и они помогут ему здесь, на новой службе.

Посмотрел на себя в зеркало. На него смотрел капитан береговой службы ВМФ (тогда ещё ВМС) с «мясными погонами», как у интендантов, — с красными просветами на погонах. Чёрная форма и такая же чёрная борода делали его похожим на «мясника» на рынке.

Подумал: «Ничего, прорвёмся! Город небольшой. Немцев всех депортировали. Проблем стало меньше, комендатура на хорошем счету. Надо бы жениться. Всё веселее бы стало». Так и уснул, сидя за столом, с прерванными мыслями о своём будущем.

Проснулся в три часа ночи. Снова мучили кошмары. Приходила покойная Лида:

— Ты забыл о нашей дочери, о родителях! Тебя что, не мучает совесть? — и ушла, даже головы не повернув в его сторону.

После этого он стал ежемесячно отправлять треть зарплаты родителям — как будто в память о друге. Те писали в ответ благодарственные письма и рассказывали о дочери.

Глава вторая

Евгений Спицын — из дворян, поповского роду

Женька родился в Ленинграде в 1922 году. Семья была небольшая. Отца он не помнил. Говорили, что пьяного милицейский патруль пристрелил, когда тот оказал сопротивление при задержании. Был младший брат Николай, разница в один год. Мать работала в прачечной. Денег едва хватало на троих. По вечерам она подрабатывала уборщицей в богатых домах.

На лето мать отправляла Женьку к отцу в деревню. Тот служил в местной епархии протодьяконом, имел просторный дом и большой приусадебный огород. Жалованья на двоих с бабкой хватало. Женька был не помеха, помогал по хозяйству.

Дед Никодим приговаривал:

— Женя, кушай-кушай. Это тебе не барская еда, а Божья благодать! — ухмыляясь при этом. — Вот твой батенька, бывало, как выпьет, рассказывал, что он боярского роду, из дворян. Значит, и ты барин. Сейчас об этом говорить никому нельзя, а то в Сибирь отправят всю семью. Барин не барин, там всякие годятся на лесоповале!

За время пребывания у деда Женька округлился, окреп и даже по характеру изменился. Он не любил, когда ему перечили или ругали за шалости. Иногда с местными ребятами дрался из за клички «поповский найдёныш».

Бабка Валёнушка — так Никодим называл свою жену Валентину — всё успокаивала:

— Ты не найдёныш поповский, а наше счастье и богатство.

В 1932 году, когда началась коллективизация, деда Никодима раскулачили: забрали весь инвентарь для обработки земли, выгнали из церкви, отобрали землю. Такое горе бабка Валёнушка не выдержала и умерла. Дед Никодим переехал в Ленинград к дочке, матери Женьки. Даже бороду укоротил, чтобы не признавали в нём священника.

Женькина мать поменяла работу, устроилась посыльной в Ленинградском обкоме ВКП (б). Работа была несложная — главное, молчать — и заключалась в сохранности писем, донесений, телеграмм и других документов, их своевременной доставке адресатам. За это платили хорошую зарплату. Она очень гордилась своей работой: теперь не нужно было подрабатывать.

1 декабря 1934 года произошло убийство Сергея Мироновича Кирова, члена Политбюро и главы Ленинградского обкома и горкома партии. Его убийство стало поводом для процессов и скорых приговоров. Под суд и расстрел тогда попали очень многие.

Для Ленинграда наступили тяжёлые времена. За 1935 год было выселено почти сорок тысяч человек — так называемый кировский поток. В их число попала и мать Евгения — Ирина Спицына. Её осудили как врага народа по 58-й статье. Заключённые, приговорённые по этой статье, назывались «политическими», в отличие от обычных преступников. После освобождения они не имели права поселиться ближе чем в ста километрах от крупных городов.

Её дети и старый больной отец никого не волновали, и судьбой их никто не интересовался. Евгений тогда не знал, что это сакральное имя — Киров — всю его жизнь будет помехой во всём, но не защищать, а противиться ему во всём.

Первый учёный, начавший изучение имён, Павел Флоренский, писал:

«„Что в имени тебе моём?“ — вопрошал поэт. До имени человек не есть ещё человек. Именем познаётся и выражается тип личности. Имя — это судьба».

Проблема соотношения слова, имени и вещи — явление древнее, как само человечество.

Евгений не предполагал, что после войны во время службы и работы на вспомогательном флоте рядом был и ходил по морям лёгкий крейсер «Киров», носящий имя человека, принёсшего столько бед его семье. Желание атаковать «Киров» — это не просто диверсия, а попытка бегства от самого себя. Вовка хочет уничтожить символ прошлого (крейсер — как символ чести и памяти).

Это усиливало его ненависть ко всему советскому после пребывания в немецком плену и освобождения английскими войсками. После концлагеря его отправили в советскую зону, а оттуда репатриировали в Союз.

Сегодня в блокадном Ленинграде Евгений вместе с братом Николаем, вынуждены были после школы подрабатывать на вокзалах, предлагая услуги: почистить обувь, отнести вещи к камерам хранения и прочее. Этого заработка хватало на несколько дней для скромного питания трёх человек.

После ареста матери жизнь братьев Спицыных резко изменилась. Евгений и Николай остались на попечении деда Никодима — больного, сломленного человека, который теперь едва мог прокормить себя и внуков.

Чтобы выжить, братья брались за любую работу: разносили почту (когда дед ещё мог договориться через старые церковные связи), помогали дворникам убирать снег и колоть дрова, чинили велосипеды и санки.

Дед Никодим, несмотря на запреты, иногда проводил тайные молебны на дому — за это платили хлебом или крупой. Но с каждым годом таких «клиентов» становилось всё меньше: люди боялись доносов.

В школе над братьями издевались из за «поповского» прошлого и «вражеской» семьи. Николай, более вспыльчивый, часто дрался, а Евгений старался держаться в стороне — он понимал, что лишний скандал может привести к исключению из школы, а значит, к потере карточек на бесплатные обеды для сирот.

К 1940 году ситуация немного стабилизировалась. По ходатайству домоуправления деда Никодима взяли сторожем на склад при заводе. Евгений, окончив семилетку, поступил учеником слесаря на судоремонтный завод. Николай, хоть и был младше, тоже устроился туда же — помогал таскать инструменты и мыть полы.

Они снимали комнату в старом доме на окраине, делили одну кровать на двоих и мечтали: «Вот кончим учиться, заработаем денег, снимем квартиру, заберём деда…»

Война ударила внезапно. Уже в сентябре 1941-го кольцо замкнулось. Жизнь превратилась в борьбу за каждый кусок хлеба. Первые месяцы блокады братья держались: работали на заводе — ремонтировали катера для Ладожской флотилии. Стали получать рабочие карточки (250 г хлеба в день) и делились с дедом, которому полагалось всего 125 г. По весне собирали крапиву и лебеду, варили «суп» из столярного клея.

Но к зиме стало невыносимо: завод частично эвакуировали, нормы урезали. Дед Никодим слёг — не мог ходить за водой на Неву, топили буржуйку в холода книгами и старой мебелью. Николай от голода начал терять сознание на работе.

Однажды Евгений нашёл на улице замёрзшую кошку. Он долго стоял над ней, сжимая кулаки, потом поднял и понёс домой. Николай заплакал, когда понял, что брат сделал. Но они съели это мясо — иначе дед бы не пережил следующую неделю.

Спасение пришло неожиданно. На заводе объявили набор добровольцев для работы на Дороге жизни. Евгений записался сразу. Николай хотел пойти с ним, но брат запретил:

— Ты останешься с дедом. Будешь ходить за хлебом, за водой. Будешь его греть. Я буду приезжать, когда смогу.

Каждую неделю Евгений, рискуя жизнью под бомбёжками, переправлялся через Ладогу и привозил немного муки, сушёной рыбы, иногда — кусок сахара. Эти крохи спасали семью.

В апреле 1942 года деда Никодима не стало. Он умер тихо, во сне, сжимая в руках маленький крестик, который хранил все эти годы. Братья похоронили его на Пискарёвском кладбище — в общей могиле, без имени.

Летом 1942-го Николая, измождённого, но ещё живого, удалось эвакуировать через Ладогу. Евгений остался на заводе — он не мог бросить товарищей. В последний день перед отъездом братья обнялись.

— Мы встретимся, — сказал Евгений. — После победы. В новом Ленинграде.

— Обязательно, — кивнул Николай, глотая слёзы. — И найдём маму. Где бы она ни была.

1943 год. Николай, окрепший после эвакуации, служил связистом на Северном флоте. Однажды, разнося телефонограммы по штабу, он случайно услышал разговор двух офицеров:

— В Мурманске на судоремонтном заводе работает бригада ссыльных. Говорят, среди них есть бывшая ленинградская учительница…

Сердце ёкнуло. Он не знал, почему решил, что речь о матери, — просто почувствовал. На следующий день Николай упросил командира отпустить его в краткосрочный отпуск «по семейным обстоятельствам» и отправился в Мурманск.

Город встретил его рёвом сирен и запахом мазута. Судоремонтный завод стоял у самой гавани — обшарпанные цеха, дымящие трубы, женщины в ватниках, таскающие тяжёлые детали. Николай бродил между цехами, вглядываясь в измождённые лица, пока не заметил женщину с седыми прядями, выбившимися из-под платка. Она склонилась над чертежом, хмуря брови так же, как когда проверяла его школьные тетради.

— Мама… — выдохнул он.

Она подняла глаза — и вдруг зашаталась. Николай едва успел подхватить её.

— Коленька? Живой… — прошептала она, сжимая его рукав. — А Женя? Где Женя?

Он коротко рассказал о брате, о смерти деда, о блокадных месяцах. Мать слушала, кусая губы, а потом вдруг расплакалась — впервые за долгие годы.

Ирину Спицыну, как и других ссыльных, поселили в бараке на окраине города. В комнате на восемь женщин у неё был свой угол — койка и ящик для вещей. Работала она учётчицей в цехе: сверяла детали, заполняла журналы, помогала инженерам с чертежами. Зарплата была мизерная, но хотя бы кормили в заводской столовой — баландой из трески и кашей из овсяной муки.

Николай остался в Мурманске — его перевели в местный узел связи. Каждую неделю они с матерью ходили на берег Кольского залива, смотрели, как уходят в море конвои с продовольствием для союзников.

— Знаешь, — сказала она однажды, — здесь, среди этих ссыльных, я поняла одну вещь. Нас хотели сломать, заставить забыть, кто мы. Но люди держатся друг за друга. Учительница из Смоленска учит детей читать по вечерам, инженер из Киева чинит радио… Мы всё равно остаёмся собой.

В октябре 1944-го, после освобождения Ленинграда, Николай наконец отправил брату письмо — он служил в Кронштадте в бригаде торпедных катеров Балтийского флота.

«Женя, мы нашли маму. Она в Мурманске, на судоремонтном. Жива, здорова, работает. Пиши сюда — я перешлю. Брат, мы должны быть вместе. После победы — обязательно вместе. Помнишь, как дед говорил: „Семья — это якорь“? Теперь у нас есть шанс бросить его в тихой гавани».

Ответ пришёл через два месяца — потрёпанная открытка с видом Кронштадта:

«Коля, мама! Читал и плакал. Я жив, ранен был, но уже на службе. После войны — только вместе. И найдём способ снять с мамы клеймо „врага народа“. Обязательно найдём. Ваш Женя».

Евгений сообщил брату, что служит в бригаде торпедных катеров мотористом после окончания учебного отряда на Соловках. Был несколько раз в боевых походах. Награждён медалью «За оборону Ленинграда».

Война и пережитые испытания изменили Евгения. Он больше не прятал свои мысли и чувства за маской цинизма, как раньше. В нём пробудилось то, чему учила баба Валёнушка — умение оставаться человеком даже в бесчеловечных условиях. Командиры вторили в период службы на торпедном катере:

— Вот, например, пехота-матушка в окопе держится за землю, а мы, моряки, друг за друга! Эту великую дружбу нельзя забывать никогда.

Он начал вести дневник — не для записи событий, а чтобы разобраться в себе:

«Раньше я думал, что сила — в том, чтобы не чувствовать. Теперь понимаю: сила в том, чтобы чувствовать и всё равно идти вперёд, преодолевая препятствия любой ценой, правдами и неправдами, — всё зависит от обстоятельств».

Март 1945 года. Торпедный катер ТК-212, на котором служил Евгений Спицын, выполнял задание по перехвату немецкого конвоя у берегов Эстонии. Это был катер серии «Д-3» — деревянный, трёхмоторный, оснащённый двигателями Packard 4M-2500. Моторы поставлялись по ленд-лизу и развивали мощность 1200 л. с. каждый. Евгений занимал должность командира отделения мотористов, а весь экипаж катера насчитывал 11–14 человек, включая командира — единственного офицера на борту.

В ходе боя катер получил пробоину ниже ватерлинии. Вода хлынула в трюм, и двигатели заглохли. Евгений, контуженный взрывом, успел вытолкнуть из заполненной водой рубки раненого моториста Шатунова. Они цеплялись за обломки, пока не заметили приближающуюся немецкую шлюпку.

— Русские? — спросил офицер, склонившись над бортом. — Кто из вас старший по званию?

Евгений молча поднял руку — он был старшиной 1-й статьи.

Пленных доставили в лагерь под Лиепаей и разделили. Большинство оставили на месте — для работ в порту. Евгения и ещё троих моряков, имевших следы старых травм или хронических болезней, отправили на допрос в штаб.

Офицер абвера, свободно говоривший по-русски, изучил документы Евгения и задержался на отметке о репрессированной матери. Он усмехнулся:

— Вы, Спицын, пострадали от большевистского режима. Мы можем предложить вам лечение в Гамбурге, а затем — работу при штабе. Или останетесь здесь, с остальными. Выбор за вами.

Евгений молчал. Он вспомнил мать, блокаду, деда Никодима. Вспомнил, как его семью вычеркнули из нормальной жизни. Но мысль о сотрудничестве с врагом вызывала страх — страх перед будущими разборками НКВД или СМЕРШа, которые никого не щадили. Перед глазами всплыли картины голода в Ленинграде, принесённого такими же, как этот абверовец.

— Я останусь с командой, — хрипло ответил он.

Офицер пожал плечами.

— Ваше право. Но подумайте ещё. Мы ценим разумных людей.

После допроса к Евгению подошёл Гена Шатунов.

— Женя, это шанс…

— Шанс на что? — горько усмехнулся Евгений. — На предательство?

— На жизнь, — тихо ответил Геннадий. — Родина там, где есть «жратва», да ещё и уговаривают поработать во имя свободы. — Он заговорщицки добавил: — Потом посмотрим, после войны, кто прав, а кто виноват, и как дальше жить.

Тем временем в руках немцев ещё оставался крупный порт Либава (современная Лиепая), откуда войска постепенно эвакуировались в рейх по морю. Например, переброска резервов из Курляндии в Померанию в начале 1945 года серьёзно помешала 1-му Белорусскому фронту начать наступление на Берлин в феврале. Ожесточённые бои и попытки ликвидировать немецкую группу армий «Север», насчитывавшую на начало мая около 250 тысяч человек, продолжались вплоть до капитуляции Германии.

Удивительно, но шестерых пленных моряков с торпедного катера посадили на один из пароходов для отправки в Германию — в то время как сотни тысяч солдат вермахта ждали эвакуации из Курляндского котла. Пленные моряки не могли понять: почему и для чего?

По прибытии в Гамбург их отправили в медицинский лазарет местной тюрьмы. Условия оказались неожиданно сносными: пленных кормили супом и кашей, меняли повязки, давали витамины.

Однажды врач, доктор Шмидт, задержался у койки Евгения.

— У вас шрам на груди — старый осколок?

— Да, — кивнул Евгений. — Моонзундская операция 1944 года.

— А мать ваша… — Шмидт сделал паузу. — Она была репрессирована?

Евгений напрягся.

— Какое это имеет значение?