Атака на крейсер "Киров"-забытый мятеж

Вовка глубоко вдохнул, задержал дыхание и нажал на спуск. Выстрел грохнул, эхом разлетевшись по лесу. Сидящие на деревьях птицы шумно взлетели, создав иллюзию ветра от их взмахов крыльями. Пуля пробила шинель рядом с «головой» мишени.

На мгновение всё замерло. Вовка опустил винтовку, чувствуя, как дрожат руки. В груди бушевали противоречивые чувства: гордость оттого, что попал, и ужас от осознания, что он только что стрелял по фигуре, напоминающей человека.

— Неплохо для начала, — одобрительно кивнул Яков. — Но нужно лучше. Ещё раз. На этот раз целься точнее. Представь, что это действительно враг.

Вовка снова поднял винтовку. Он посмотрел на мишень, потом обернулся и увидел вдалеке Бульку — собака мирно обнюхивала кусты, не подозревая о происходящем.

«Своих не трогаем», — всплыли в памяти слова Якова. Но кто тогда этот силуэт? Почему он должен в него стрелять?

— Яков, а если… если это не враг? — неуверенно спросил Вовка.

— В жизни, братан, нужно научиться отличать врагов от друзей, — серьёзно ответил Яков. — И уметь стрелять первым. Давай ещё раз. Целься в голову.

Вовка сглотнул. Он снова посмотрел в прицел. На этот раз он старался не замечать покачивания мишени, не думать о том, что она похожа на человека. Он сосредоточился на мушке, на дыхании, на ощущении холодного металла под пальцами.

Ещё один выстрел. На этот раз пуля попала точно в центр силуэта.

— Вот это другое дело! — хлопнул его по плечу Яков. — Видишь, когда перестаёшь сомневаться, всё получается. Ты уже почти настоящий боец.

Но Вовка не чувствовал радости. Вместо этого внутри разрасталась пустота. Он опустил винтовку и посмотрел на свои руки — они больше не дрожали, но и не было того восторга, который он испытал после выстрела из самопала.

— Пойдём, — сказал Яков, забирая «Маузер». — Завтра принесём больше патронов. Научим тебя стрелять на дальность.

Вовка молча кивнул. Он обернулся на мишень: силуэт всё так же покачивался на ветру, словно укорял его. В какой-то момент Булька зарычала на мишень, схватила зубами за обшлаг шинели и попыталась её погрызть — это вызвало улыбку Якова.

— Что, решила сама расправиться с нашим врагом? — произнёс он, как бы показывая абсурдность стрельбы по этой мишени.

Булька подбежала, ткнулась мокрым носом в ладонь, и Вовка машинально погладил её за ушами с благодарностью за содеянное.

В голове крутилась одна мысль: «А что, если в следующий раз это будет не мишень?»

В мальчишечьей голове эти несколько дней, насыщенные «боевыми эпизодами», оставили серьёзную отметину. С одной стороны, стрельба из самодельного самопала казалась весёлой игрой, теперь кажущейся невинной игрушкой, а с другой — появление винтовки звучало эхом войны. Больше всего его впечатлила надпись на прикладе — видимо, имя или фамилия — Jurgens, — и рядом несколько десятков зарубок: скорее всего, это количество душ, загубленных из этой винтовки. Немецкому алфавиту Вовку научил Яков.

Вдруг он вспомнил, как баба Варя говорила ему, что убивать — грех, лучше играть с другими детьми в войну, но без настоящих выстрелов.

Вовка находился между двумя уважаемыми им людьми: между миром бабы Вари (тепло, забота) и миром Якова (сила, власть). Кто кого пересилит — между желанием быть «настоящим мужчиной» и страхом причинить вред?

Яков понимал: он главный в этом вопросе. За почти два года он научил всему, что знал сам. Его военная наука пошла впрок: Вовка стал смелым, решительным и дерзким. Он никому не давал спуску. За обиды он колошматил всех вокруг.

Старшие Ковтуны, его родители, не вмешивались в воспитание сына. Во всём доверились бабе Варе. Отец был счетоводом в местном хозяйстве, а мать — дояркой. Вполне мирные люди. Им казалось, что лучшей жизни и не нужно. Никогда никому не завидовали.

Когда Вовка стал ходить в школу, он начал замечать разницу между ребятами. Одни ходили в городских обновках, а другие — в латанных-перелатанных брюках и рубашках, в пальто с чужих плеч. Ему хотелось быть лучше всех: не только в учёбе — по силе и уму, но и по внешнему виду. Родители из города привозили обновки, которые достались от двоюродного брата Валентина, который был на год старше Вовки. Это сын родной сестры отца, вышедшей замуж за городского фотографа Моисея. Жили небогато, но в достатке.

Так что воспитание Якова сильно изменило характер Вовки и его потребности.

Яков стал сильно болеть. Обострились все его болячки, полученные на войне. Он почти не выходил из дому, а жена Мария к нему никого не допускала, кроме местного фельдшера, у которого и лекарств никаких не было, кроме йода и бриллиантовой зелени. Всё нужно было приобретать в районном центре.

После контузии у него появились сильные боли в голове, он стал заговариваться и не узнавать людей. Всё говорило о прогрессирующей болезни, от которой добра не ждут.

Вовке его не доставало, но он стал понимать, что теперь Яков ничему хорошему не научит. В школе было всё интересно, и он с удовольствием постигал науки.

Шёл 1932 год. Вовке было уже девятнадцать лет. За это время он стал коренастым и плечистым парнем, на которого заглядывались все местные красавицы.

В селе началась коллективизация. У всех селян стали отбирать «излишки хлеба», разную живность и сельхозинвентарь для будущих коллективных хозяйств. К осени в стране наступил голод. Он не обошёл село стороной. Первыми стали умирать старики от болезней и голода.

У Якова и его Марички, как он ласково называл свою жену, ничего не было в хозяйстве: даже на огороде, кроме картошки, лука и моркови, больше ничего не росло. Зерновых для хлеба они не выращивали, так что и забирать было нечего. Своих детей у них не было.

В селе вдруг разразился переполох: из дома ушёл мальчишка лет четырёх и пропал. Вовка видел его на огороде Якова, но никому об этом не сказал. У него возникло подозрение, что это дело рук так называемого «братана», которому тоже есть захотелось.

Вовка стал прятать Бульку дома, чтобы её тоже не съели деревенские живодёры. Малыша так и не нашли. Все поговаривали, что это дело рук Якова. Несмотря на подозрения, Вовка ни с кем не поделился, даже с родителями: «Это нас не касается, не наше дело». Он хорошо усвоил науку Якова с голубями.

Теперь однозначно — никаких дел с Яковом. Вовка вспомнил про винтовку в дупле дуба. Он сказал бабуле, что пойдёт в лес поставить силки на зайца. Встал на отцовские лыжи и с Булькой отправился в лес. Мишени он не нашёл: видимо, верёвка истлела, и она упала, а сейчас находится под снегом. Винтовка оказалась на месте. Патронов на первое время хватит. Главное — нужно хорошо прицеливаться, чтобы попасть в зверя и не терять впустую патроны.

Булька бежала по заячьему следу, выгоняя косоглазого на Вовку. Они вернулись с двумя русаками достаточно больших размеров.

Вовка снова поставил винтовку в гнездо, замаскировав свои следы возле дуба. Так они и прокормились семьёй до весны за счёт Якова.

В 1933 году к весне государство стало «помогать» селянам. Привезли мешки с зерном, но раздавали их только тем, кто вступил в колхоз. Остальным намекали: «Не хотите по-хорошему — будем по-другому».

Вовка видел, как соседи спорили у сельсовета.

— Да я лучше с голоду помру, чем в их колхоз пойду! — хрипел дед Михей.

— А дети твои тоже с голоду помрут? — отвечал ему председатель.

Мать Вовки вздохнула:

— Сынок, бери что дают. Хоть горсть муки — а жизнь.

Но отец хмуро покачал головой:

— Эта «помощь» — верёвка. Сегодня зерно, завтра приказ: паши от зари до зари. И не пикнешь.

Вовка смотрел на это с осторожностью. Он помнил, как быстро кончилась еда прошлой зимой и как винтовка в дупле спасла их семью. Теперь нужно было решать: доверять новой «помощи» или готовиться к худшему.

Впервые на следующей неделе в сельсовет привезли настоящие продукты: муку, сушёные овощи, даже немного сахара. Для детей организовали столовую — по миске супа в день.

Вовка впервые за месяцы увидел, как мать улыбнулась, размешивая кашу:

— Смотри-ка, сынок, без лебеды! Настоящая крупа.

В селе оживились: бабы затевали стирку, мужики чинили заборы. На улице снова слышался детский смех — те, кто ещё зимой еле ходил, теперь бегали по проталинам.

Но Вовка знал: эта помощь — как передышка. Впереди посевная, а семян почти нет. И винтовка в дупле дуба всё ещё на месте — на всякий случай.

— Вот и вся помощь, — шепнул отец, когда они с Вовкой шли домой. — Покажут на людях, а по сути — капля в море. Зато в газетах напишут: «Голод побеждён!»

После окончания десятилетки Вовка заметил, что его отец стал чаще с ним советоваться. Значит, оценил его образованность, считался с его мнением.

По утрам, Вовка заметил, что его детородный орган весь в напряжении. Стеснялся спросить кого-то из мужчин, что нужно делать в таких случаях.

Стал чаще всматриваться в девичьи лица в поисках родственной души. Особое внимание у него сосредотачивалось на женских ногах и груди. Хотелось их потрогать. Когда представлял это, снова беспричинно возбуждался. Было непонятное чувство, ни с чем не сравнимое. Этого очень смущался, так как его орган не находил свободного места в штанах. Он его пытался скрыть, прижимая к ноге. Однако штаны всё топорщились, а от этого он ещё больше вызывал мужское желание.

Девчонки из класса уже никому из одноклассников не симпатизировали, так как рядом уже были ухажёры из старших классов, после окончания школы работающие в колхозе.

Вовке понравилась девушка Лида Скоморохова, на один год младше, из бедной семьи. В селе поговаривали, что у неё был богатый ухажёр то ли сожитель, видимо, из-за нужды: чтобы прокормиться, она шла на компромиссы. Вовка, видя её положение, начинает ей помогать: делится едой из столовой для детей, чинит забор у дома. Постепенно уважение перерастает в привязанность.

Как-то Вовка заметил Лиду у колодца — она пыталась поднять ведро, но руки дрожали. Он подошёл молча, взял ведро, поставил на скамью.

— Опять одна? — спросил, не глядя на неё.

— А кто со мной будет? — горько усмехнулась она. — Те, кто был, давно в городе. А я вот… застряла.

Он кивнул, взял ведро и понёс к её избе. По дороге оба молчали, но Вовка вдруг подумал, что впервые за неделю не вспоминает про винтовку в дупле.

Один из бывших ухажёров Лиды (активист сельсовета) начинает её преследовать. Вовка вмешивается — сначала из чувства справедливости, потом осознаёт, что не может остаться в стороне. Его поступок становится точкой отсчёта для отношений.

— Ну что, красавица, опять одна? — голос Григория звучал слишком громко для вечерней улицы. Он схватил Лиду за локоть.

Вовка вышел из-за угла. Он не планировал вмешиваться, но что-то в её взгляде — испуг, стыд — заставило шагнуть вперёд.

— Отпусти, — сказал он ровно. — Она никуда с тобой не пойдёт.

Григорий обернулся, прищурился.

— О, защитник нашёлся! А ты знаешь, с кем она раньше была?

— Знаю, — Вовка сделал шаг ближе. — Но сейчас она здесь. И ты её отпустишь.

Григорий побаивался Вовку, хотя на два года был старше его. Он помнил, что в драке Вовка двоим гонористым челюсти сломал. Отношения с Лидой развиваются на фоне давления колхоза. Лида — из семьи «активистов», но сама не верит в новую власть. Их встречи — побег от реальности. В какой-то момент Вовка должен выбрать: подчиниться требованиям сельсовета (например, донести на Лиду) или рискнуть всем ради неё.

Они сидели на берегу реки, где их никто не мог увидеть. Лида теребила край платка — того самого, что Вовка купил на последние карточки.

— Говорят, тебя в бригадиры прочат, — тихо сказала она. — Будешь за порядком следить.

— Не пойду, — отрезал Вовка. — Не стану ни за кем следить.

Она подняла глаза — впервые за вечер.

— А если заставят? Если скажут: или ты, или…

Он накрыл её руку своей.

— Или я. Всегда «или я» с тобой.

— Ты ведь знаешь, что я не ангел, — Лида смотрела в сторону, на закат, окрашивающий избы на другой стороне реки в рыжий цвет.

— Я тоже, — Вовка повернулся к ней. — Но если мы вдвоём — может, хоть что-то получится.

Лида поскользнулась на глинистой тропинке у реки. Вовка машинально подхватил её за локоть. На мгновение их пальцы соприкоснулись — её рука была ледяной.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.

Он не отпустил сразу. В этом касании было больше правды, чем в сотне слов: она позволила ему помочь, а он — не отпрянул, узнав, кто она.

По телу прошла волна жара — не от прикосновения, а от осознания: он хочет её ещё больше прежнего.

— Вовка… — Лида подняла голову. Её глаза были совсем близко, в них отражался закат — алый, как кровь.

Он не успел подумать. Просто наклонился и коснулся губами её губ. Мягко, неуверенно.

Лида замерла на мгновение, а потом ответила — сначала робко, потом смелее. Её руки скользнули ему на плечи, пальцы вцепились в грубую ткань рубахи.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Вовка смотрел на неё и не узнавал: та самая Лида, которую все осуждали, теперь была… его. Только его.

— Я… я не должен был, — начал он.

— Должен, — перебила она. — Давно должен был.

Вовка не привык доверять эмоциям. Его симпатия и любовь к Лиде родились из уважения к её силе — она выживает, несмотря на осуждение. Остаётся такой же красивой и теперь такой близкой и родной.

Вспомнил, как неделю назад на сельском собрании председатель кричал:

— Кто не в колхозе — тот враг!

Бабы кивали, мужики отводили глаза. Вовка заметил, как Лида, стоявшая у двери, побледнела. Её семья не вступила в колхоз — значит, она «враг».

Он вышел вперёд.

— А если мы вступим, но будем сеять так, как сами решим? По-честному?

В зале загудели. Лида подошла к нему, встала рядом.

— Да. Мы будем работать. Но не по указке, а по совести.

Председатель побагровел, но замолчал. Вовка и Лида стояли плечом к плечу — не любовники, а союзники.

После сельской сходки Вовка с Лидой возвращались домой вместе.

— Они говорят: «Голод побеждён», — Лида пнула камешек на дороге. — А я вижу, как дети едят лебеду.

Вовка кивнул.

— Отец тоже говорит: «Капля в море». Но в газетах напишут — «Победа».

— И что делать? — она посмотрела ему в глаза. — Молчать?

— Не молчать, — Вовка сжал кулаки. — Но и не кричать. Просто жить так, чтобы не врать самим себе.

Лида улыбнулась — впервые за долгое время.

— Ты думаешь так же… Я боялась, что один ты…

— Не один, — перебил он. — Теперь не один.

Этот случай ещё больше сблизил их.

Под вечер Вовка возвращался домой. Заметил, как Лида несёт воду из колодца — два ведра за раз, спина прямая, будто не чувствует тяжести. Бабы у забора шепчутся, показывают пальцами, а она идёт не оборачиваясь.

«Упрямая», — подумал Вовка. И вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё дольше обычного, по-другому. В груди что-то ёкнуло — желание овладеть её упругим телом, — странное тепло заполнило плоть и приятно защемило внизу, будто он наяву увидел что-то настоящее, желанное.

Он подошёл, взял у неё вёдра.

— Давай помогу.

Она подняла глаза — в них была благодарность, но и вопрос: «Ты уверен?»

Вовка поставил вёдра на землю, взял её за руки.

— Уверен. Мы справимся. Вместе, — не обращая внимания на осуждающие взгляды деревенских баб у забора.

Зашли в дом. Вовка, как само собой разумеющееся, закрыл двери на щеколду — чтобы никто не помешал их разговору, не нарушил эту редкую минуту уединения. Он сделал это нарочито решительно, будто подводя черту под чем-то прежним. Дал понять Лиде, что больше не может скрывать то, что давно живёт в его сердце.

Лида замерла, глядя на него. В её глазах читались и страх, и надежда — будто она боялась поверить в то, что вот-вот произойдёт.

Вовка шагнул ближе и осторожно взял её за руки. Его ладони были тёплыми и твёрдыми, а голос — непривычно мягким.

— Я больше не могу без тебя, — сказал он просто. — Хочу быть рядом. Всегда.

Лида подняла глаза, и в этот миг всё лишнее, наносное — слухи, давление, страх перед осуждением — отступило. Остались только они двое, их дыхание, стук сердец, которые вдруг стали биться в унисон.

Она не ответила словами. Вместо этого сделала крошечный шаг вперёд и прижалась к его груди. Вовка обнял её — сначала робко, потом крепче, будто пытаясь защитить от всего мира.

Они стояли так долго, слушая тишину, нарушаемую лишь треском дров в печи да далёким криком ночной птицы. В этом объятии было больше правды, чем в сотне клятв: они больше не одни.

— Останься со мной, — прошептала Лида, уткнувшись ему в плечо. — Хотя бы до утра.

— До утра, — повторил Вовка, гладя её по волосам. — И послезавтра. И всегда.

За окном шумел ветер, а в доме, согретом их близостью, царили покой и уверенность: что бы ни случилось завтра, они встретят это вместе.

Ещё сильнее прижалась к Вовке, ощущая его твёрдую плоть. Перехватило дыхание, и она от желания вся задрожала. Когда он вошёл в неё, она застонала. Вовка тихо спросил:

— Тебе больно?

— Не-ет… — так же тихо Лида ответила ему. Потом, не стесняясь, громко стонала, осыпая поцелуями лицо и грудь своего любимого и желанного. Вовка с упоением целовал её упругие девичьи груди и животик, коленки и бёдра. Это ещё больше возбуждало обоих. Неизведанное ранее чувство, появившееся у Вовки, казалось сказочным счастьем. Оно продолжалось до самого утра, пока их измождённые тела не слились в одно целое…

Утро встретило их мягким светом, пробивающимся сквозь щели старых ставен. Лида приоткрыла глаза и на мгновение замерла, осознавая, где находится и кто держит её за руку. Вовка спал рядом, лицо его в рассветных лучах казалось непривычно беззащитным.

Она осторожно высвободилась, чтобы не разбудить его, и подошла к окну. За ночь ветер утих, а на траве блестела роса — будто тысячи крошечных звёзд упали с неба. Лида улыбнулась, впервые за долгое время чувствуя не тяжесть на плечах, а лёгкость.

Вовка зашевелился, сел на кровати.

— Ты уже проснулась? — хрипловато спросил он.

— Да, — она обернулась, и в её взгляде было то самое тепло, которого он так ждал. — И знаешь что? Сегодня всё будет иначе.

Новости в селе разносятся быстро. Уже к полудню бабы у колодца перешёптывались, кивая в сторону дома Лиды. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то украдкой улыбался.

Григорий, встретив Вовку на улице, остановился, прищурился.

— Ну что, герой, добился своего? Думаешь, она теперь твоя навеки?

Вовка выпрямился, глядя ему прямо в глаза.

— Она не «моя» и не «твоя». Она — Лида. И я буду рядом, пока она этого хочет. А ты оставь её в покое. Навсегда.

Вокруг стало тихо. Даже куры перестали копаться в пыли. Григорий сжал кулаки, но, встретив спокойный взгляд Вовки, лишь махнул рукой и пошёл прочь.

Вечером они снова сидели на берегу реки, но теперь уже не прячась. Лида положила голову Вовке на плечо.

— Говорят, в соседнем селе нужны рабочие руки. Там новый колхоз, но люди сами решают, как сеять.

Вовка помолчал, глядя на закат.

— Хочешь уехать?

— Не хочу, — она вздохнула. — Но и здесь оставаться… Мы ведь не сможем жить, оглядываясь на каждый шепоток.

Он повернул её к себе, взял за руки.

— Ты ведь уйдёшь на флот? — спросила Лида, бросая камешки в воду.

— Да, осенью. Отец говорит, там хоть кормят.

Она кивнула, не удивляясь. Потом повернулась к нему.

— А если не уйдёшь? Если останешься?

Вовка замер. Этот вопрос он гнал от себя. Остаться — значит подчиниться колхозу, стать «своим» для тех, кто травил Лиду. Но в её глазах не было просьбы — только ожидание.

— Остаться… — он произнёс это вслух впервые. — Остаться с тобой?

Лида пожала плечами.

— С нами. Со мной, с теми, кто ещё верит, что можно жить не по их правилам.

— Призыв на службу от меня не зависит. Дадут приказ — и вперёд, ноги в лыжи, — сказал и оторопел. Вовка отводит взгляд, сутулится рядом с Лидой, исправил свою ошибку: — Значит, уедем. Вместе. Там, где нас никто не знает, мы начнём сначала. Построим свой дом, свою жизнь. Без лжи и страха, — сказал он уверенно, понимая, что запнулся, но заставил себя продолжить. Лида улыбнулась — на этот раз открыто, свободно.

Ночью Вовка пришёл к дубу. «Дупло в нём — это тайник Якова, хранилище тьмы, как в сказке. Там лежит не только винтовка, но и прошлое, которое может вернуться назад», — подумал Вовка.

Винтовка лежала на месте, холодная, надёжная. Он провёл рукой по прикладу — столько раз она спасала их семью…

Но сейчас он не чувствовал тревоги. Вместо страха — странное спокойствие. Он вспомнил глаза Лиды, её улыбку без горечи, её слова: «Остаться с нами».

Вовка закопал винтовку глубже, засыпал землёй, прикрыл листьями.

— Хватит, — прошептал он. — Пора пробовать жить без неё.

Утром из сельсовета принесли повестку в военкомат на медкомиссию для подготовки к службе на флоте.

Отец хмуро посмотрел на сына.

— Так что, Вовка? Флот — это порядок, дисциплина. А здесь…

— Здесь — Лида, — перебил Вовка. Впервые он осмелился перечить.

— Она будет тебя ждать и жить у нас как член нашей семьи. Не пропадём. Она девка работящая. Будет нам помогать.

Баба Варя тоже одобрительно закивала головой. Мать вздохнула, но в глазах мелькнуло одобрение. Отец помолчал, потом кивнул:

— Смотри сам. Но если что — винтовка в дупле.

Вовка улыбнулся.

— Не понадобится.

Вечером Вовка и Лида шли по деревне. Бабы шептались, дети показывали пальцами, но они не замечали. Они говорили о сборе урожая на огороде, о посевах весной, о том, как починить мост через реку. Обычные дела — но теперь они делали их вместе. Вечером они снова сидели на берегу реки, молчали после разговора о предложении отца переехать к ним. Где-то вдалеке лаяли собаки, доносились голоса — село жило своей жизнью, но здесь, у воды, было тихо.

Лида зябко повела плечами. Вовка, не раздумывая, обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась, прижалась щекой к его груди.

— Тёпло, — прошептала она. — Я согласна. Не чужие они теперь мне.

Вовка обрадовался.

Он чувствовал, как успокаивается её дыхание, как расслабляются напряжённые плечи. И сам вдруг ощутил такую полноту, какой не знал раньше. Будто всё, что было до этого, — только ожидание.

Вовку призвали в Армию в 1937 году. Так как он окончил среднюю школу с хорошими отметками, его направили учиться на офицера. Техников-интендантов готовило Военно-морское хозяйственное училище в Старом Петергофе. Лида уже ждала ребёнка.

Первое своё фото в форме курсанта военно-морского училища отправил жене, через месяц, после приёма присяги. Все были очень рады, полученной весточке.

Перед окончанием первого курса в мае Вовка становится отцом. Родившуюся девочку назвали Оксаной

Учёба давалась легко: дисциплина, выработанная под наставничеством Якова, и природная смекалка помогли ему освоить тактику, строевую подготовку и административные дисциплины.

Вовка окончил училище с отличием и получил звание лейтенанта административной службы. Его направили для службы под Ленинград в истребительный авиационный Краснознамённый полк ВВС Балтийского флота. Первое время он чувствовал себя чужим среди кадровых военных. Но постепенно освоился: вёл учёт снабжения, контролировал распределение продовольствия, составлял отчёты. В душе он всё ещё помнил уроки бабы Вари о милосердии и старался, чтобы пайки доходили до тех, кто в них больше всего нуждался.

Лейтенант Ковтун быстро освоился в авиационном полку. Его скрупулёзность и умение вести учёт произвели впечатление на командование: уже через полгода он отвечал за снабжение трёх эскадрилий.

Переехавшая к нему жена с дочерью за несколько лет совместной жизни столкнулись с массой бытовых проблем, которые не решались из-за отсутствия средств. Жили на одну зарплату мужа. За три месяца до начала войны пришлось их отправить снова к родителям, где им пришлось пережить оккупацию до лета 1943 года.

Первые месяцы войны были адом: налёты, нехватка продовольствия, эвакуация семей офицеров. Вовка, как мог, распределял пайки, следил, чтобы лётчики получали положенное.

В январе 1943 года Вовка принимал участие в прорыве блокады Ленинграда. За усердие и участие в боях был награждён медалью « За оборону Ленинграда», но он об этом не знал, так как пропал без вести в конце апреля 1943 года На войне так часто случается.

В апреле 1943 году лейтенант Ковтун был командирован в прифронтовую зону — проверять снабжение аэродрома под Смоленском. По дороге их колонна попала под массированную бомбёжку.

Вовка помнил вспышки взрывов, крики, запах гари и металла. Он очнулся в темноте, придавленный обломками кузова. Когда выбрался, вокруг были только трупы и дымящиеся машины. Его форма была в клочьях, документы сгорели.