Полная версия
Макс сглотнул слюну. «Честность и правдивость, моральная чистота, простота и скромность… Стойкость в борьбе…»
— Эй, эй, — сказал он. — Это уж чересчур. При чём тут моральный кодекс?
Потом он посмотрел на муравья, который всё так же упорно тащил куда-то свою травинку, и вдруг, неожиданно для самого себя тихо, хрипло запел:
— Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…
Он приподнялся на локте, упёрся второй рукой в землю, и продолжал выталкивать из груди слова «Интернационала». Допев, он рывком поднялся на ноги. Слабость испарилась, уступив место упрямой, злой гордости.
Он встал прямо и устремил прямо перед собой непреклонный взгляд Павки Корчагина. И буквально почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам.
— Куда идём? — спросил он вслух.
— Искать цивилизацию, — ответил кто-то внутри. Это был тот, кто вчера отговаривал от мыслей о боге.
Макс повернулся к ручью. Раз он течёт, значит, рано или поздно куда-то впадёт. Куда? В реку, конечно. А на берегах рек всегда живут люди — деревни, кордоны, посёлки, города. Даже в самой глухой тайге у рек есть люди — они живут там, рыбачат, сплавляют лес, моют золото… И он зашагал вниз по течению, стараясь не терять берега из виду. На всякий случай Макс решил свериться с компасом, достал его, открыл: стрелка всё ещё вела себя нестабильно — она уже не вращалась, как вчера, но подрагивала, металась, стороны света толком определить не удавалось. Макс пожал плечами и убрал компас в карман.
Идя по берегу и вслушиваясь в радостные звуки леса, он немного ободрился, но тут голод снова подступил к горлу. Желудок скручивало спазмами, раскалывалась голова. Каждый шаг отдавался пустой, ноющей болью в подреберье.
— Первобытные люди жрали какие-то корешки, — сказал он и стал выдёргивать из земли разные растения, разглядывая их корни. Некоторые выглядели довольно аппетитно, напоминая то ли морковку, то ли репу… но есть их Макс побоялся — только отравления ему не хватало. Бабушка в детстве по рукам била, когда он тянулся ко всякому в лесу: «Не знаешь — не суй в рот, дуралей!» Да уж — активированного угля с собой нет. Да вообще никакого нет.
Мысли об угле породили воспоминания о кострах, а те — о шашлыках. Ах, какие шашлыки они пекли этой весной… сочные, мягкие. И с Катюхой… они же взяли целую кастрюлю мяса на два дня… эх, где теперь та кастрюля? О Катюхе он почему-то жалел меньше.
Ага, вот оно. Кастрюля мяса. Стали появляться какие-то воспоминания. Макс начал было раскручивать цепочку, но тут у воды показались колючие кусты дикой ежевики. Он накинулся на ягоды, словно на изысканный деликатес. Они были мелкими, терпкими, но Макс собирал их и бросал в рот, не обращая внимания на шипы. В мгновение ока он обобрал один куст и принялся за второй. Голод немного успокоился, и Макс подумал, что, наверное, в ягодном соке есть кислота… как бы желудок не заболел. Он заставил себя оторваться от куста и, жалея, что некуда сложить ягод впрок, пошёл дальше. Стало повеселее. А когда ручей вывел его на небольшую, залитую солнцем поляну, Макс и вовсе захлебнулся восторгом: зелёный ковёр травы был буквально усыпан спелой земляникой. Красные, сочные ягоды размером с тёрн горели на траве, как россыпь драгоценных камней.
— Ну офигеть! — сказал он и упал на колени.
Жадно, горстями он запихивал ягоды в рот, пачкая соком лицо и руки. Сладкий вкус взорвался на языке, и он на мгновение забыл обо всём на свете, жуя, глотая и снова набирая полные ладони лесной ягоды.
Джинсы покрылись красными пятнами, но на этот раз мысль, что джинсов хватит на три–четыре стирки, осталась где-то на периферии сознания.
Он упал на спину и уставился в голубое небо.
— Жизнь-то налаживается, — сказал он и улыбнулся.
Но для полного счастья ему чего-то не хватало, и он знал чего именно. Мяса. Макс огляделся и заметил на поляне жирную серую птицу, похожую на куропатку, каких он видел в книжках. Она важно вышагивала среди травы, что-то выклёвывая из земли, и совершенно его не боялась.
Макс протянул руку и сжал в ней увесистый камень. Присев на корточки, он прицелился, замахнулся — и швырнул. Камень пролетел в метре от птицы, только вспугнув её. Причём, птица повела себя нагло — она даже и не подумала взлетать — лишь покосилась на него чёрным глазом, неодобрительно квохтнула и неторопливо, с царственным достоинством проследовала в кусты.
— Ну и чёрт с тобой, — выдохнул Макс. — Тоже мне, недотрога.
Он поднял с земли валявшийся сук, по виду вполне подходящую дубинку, и пошёл дальше по течению.
— Вот наглая какая, — пробормотал он. — Как будто людей никогда в глаза не видела… Или, может, наоборот, домашняя? Из колхоза сбежала?
Но где тогда этот колхоз?
К вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату и тени удлинились так, что скрывались где-то в густых зарослях, в траве у самой воды он заметил шевеление — серый комок, который перекатывался от корня к корню. Не раздумывая, Макс размахнулся и ударил его дубиной, но в последний момент комок шуганулся, и удар пришёлся неточно, в заднюю часть. Комок дёрнулся и взвизгнул, потом заскулил. У Макса затряслись руки, а к горлу подобрался комок — никогда в жизни он не убивал никого, кроме мух и тараканов. Он присмотрелся к лежащему на земле и тихо пищащему животному. Это был грызун, похожий на крупную крысу или нутрию, но с тупой мордой и странно тяжелым, приземистым телом. Макса стошнило, он отвернулся. Боковым зрением он видел, как грызун быстро-быстро дышал. Макс замахнулся и, зажмурившись, нанёс второй удар. Открыл глаза. Зверёк лежал на земле и больше не шевелился.
— Прости, брат, — прошептал Макс и, достав перочинный ножик, трясущимися пальцами рассёк брюхо грызуна пополам. Брызнула кровь, и Макс буквально почувствовал, как в нём поднимаются инстинкты первобытного охотника. Он вытер рот тыльной стороной ладони, глубоко вдохнул. Выдохнул. «Ну вот… — подумал он. — Другое дело!»
— Мамонта мне! — сказал он громко. — Мамонта!
Макс глубоко вздохнул и принялся разделывать тушку, стараясь не смотреть на безжизненные глазки-бусинки.
Потом он достал спички. Вчера они ничем ему не помогли, и теперь он рассматривал слегка распухшее от воды дерево и серные головки с трещинками. Но его опасения были напрасны — на этот раз он развёл костёр без труда. Спички высохли, и приготовленная кучка мха, травы и веток загорелась с первой попытки. Он наложил сверху шалашиком веток потолще, и костёр занялся. Насадив тушку на заострённую палку, Макс зажарил её, даже не дожидаясь углей — прямо над пламенем.
Мясо было жёстким, как подошва, сильно горчило и пахло палёной шерстью и чем-то вроде мочи. К тому же снаружи оно обуглилось, а внутри осталось немного сыроватым. Но Макс сжевал всё до последнего кусочка, обгладывая мелкие косточки и высасывая из них жир. Было немного больно глотать — похоже, он всё-таки серьёзно простыл под вчерашним ливнем. Но после всего пережитого это были такие мелочи… Он посмотрел на тлеющие угли, подбросил в костёр веток и облизал пальцы. Потом положил рядом дубинку и понял, что сегодня не умрёт.
Глава 3. Что-то начинает проясняться
Ближе к полуночи Макса затрясло так, что он испугался, как бы кости не разлетелись на части. Сильнейший озноб колотил его — сказались и промокшая одежда, и ледяной ветер, и холодная лужа, в которой он пролежал неизвестно сколько. Он бредил и ворочался на холодной земле. Ему казалось, что во время первомайской демонстрации он стоит в одном белье на площади Ленина — прямо под памятником — там, где установлена трибуна для начальства. Его со всех сторон окружают милиционеры, а прохожие вызывают специалистов с Московской, 27.
А когда уже под утро он услышал разрывающие воздух трубные звуки и затем отдалённый топот, Макс окончательно убедился, что находится на грани сумасшествия.
Поднялся он совершенно разбитым. Голова гудела, кости ломило, он чувствовал слабость и сонливость. Но оставаться на месте было нельзя — необходимо было искать выход. Он заставил себя встать и побрёл дальше, цепляясь за кусты и деревья, чтобы не падать.
Через час или около того лес поредел, и у самой воды он увидел раскидистую иву, склонившую ветви почти до поверхности ручья и даже частично погрузившую в него некоторые листочки. В ватной голове всплыло детское воспоминание: деревня, бабушка, сильно простывший после долгих игр в речке соседский мальчишка… и слова местного деда-знахаря: «Ивовая кора — как аспирин. Отвар завари и пей — жар спадает».
Макс достал из кармана перочинный нож и буквально из последних сил нарезал несколько полосок мягкой коры. Заварить её было нечем, у него не было ни кружки, ни тарелки, в которое можно было бы набрать воды. Он невольно осмотрелся в поисках хотя бы консервной банки, которые туристы постоянно разбрасывают по лесу. Но здесь было абсолютно стерильно — как после набега «Общества защитников природы». Поэтому он стал просто жевать волокнистую, горьковатую массу, смешивая её сок со слюной и проглатывая. Его подташнивало, но Макс жевал и жевал кору, подавляя рвотные позывы.
Он совсем обессилел и сел прямо под ивой, прислонившись спиной к стволу диаметром сантиметров в пятнадцать. Сидеть в тени было приятно. Он закрыл глаза и погрузился в полудрёму.
Очнувшись то ли через час, то ли через два, он попытался встать, но чуть не упал от слабости. Жар явно пошёл на убыль, немного утихла и ломота в теле. Горло всё ещё саднило, и голос стал хриплым и сиплым, но разговаривать ему было не с кем, а идти дальше было необходимо. Голова гудела, но он сумел подняться, подождал, пока мир перестанет вращаться вокруг него, и пошёл вперёд, глядя под ноги отёкшими красными глазами.
Он набил карманы корой на случай, если эта ива окажется какой-нибудь уникальной в этой местности, и отправился дальше. Ручей справа от него то разливался до размеров небольшой речки, то вдруг сжимался между сдвинувшимися берегами и, бурля, уходил в глубокий жёлоб. Пару раз Макс, закатав штанины, переходил на другую сторону, где идти было посвободнее, потом возвращался, когда лес редел на этой стороне. Вода была ледяная, ноги сводило судорогой, и приходилось немного постоять на месте, чтобы из сведённых голеней ушла боль.
По берегам росла загадочная растительность. Особенно удивлял его папоротник — Макс привык, что это невысокая травка, даже до колена не всегда достаёт. Но этот папоротник рос до пояса, и иногда Макс шёл сквозь него, как через зелёное море. Он вспомнил Азовское море, где отдыхал в пионерлагере — там нужно было долго-долго идти по дну, и всё время воды было так же — по пояс.
Когда жар начал отпускать, проснулся голод, и Макс стал шарить глазами вокруг в поисках вчерашних ягод. Ежевики он не заметил, но оказалось, что метрах в пятнадцати от ручья весь подлесок был заполнен лещиной. Причём орехи были громадными — не привычного размера с вишенку, а примерно с грецкий орех.
— Чернобыльские дожди, что ли, прошли? — Макс был удивлён, но голод не располагал к излишней щепетильности. Он разгрыз один — орех оказался спелым и вкусным. Макс шёл вдоль зарослей и рвал орехи. Фундук был очень калорийным, голод вскоре отступил, и Макс ощутил душевный подъём — какую-то даже радость. Лес стал ещё реже, лучи солнца освещали его нижние этажи, по телу разлилось приятное тепло, и Макс в восторге воскликнул хриплым голосом:
— Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и…
И замер как вкопанный. Прямо перед ним на влажной земле был след какого-то копытного животного. Он был почти круглой формы, с четырьмя едва заметными пальцами в передней части. Макс никогда не видел следов диких зверей, но тут явно не шла речь ни о заблудившейся корове, ни о свинье или олене — след был размером почти с люк канализационного колодца и мог принадлежать только какому-то воистину громадному животному.
— Лось, что ли? — вытаращил глаза Макс.
Но лось, насколько он помнил, был животным парнокопытным и не настолько крупным, так что эту идею пришлось отбросить. В детстве в город летом приезжал зверинец, и Макс любил ходить в него, разглядывая в клетках разных животных. Больше всего ему запомнились тигр и… слон. Слон размахивал хоботом и принимал от зрителей разные угощения, моментально отправляя в пасть яблоки, морковки и даже целые нарезные батоны за двадцать две копейки.
И у него была такая же круглая нога. Но всё-таки поменьше размером.
— Хм… слон?
Мысль была абсурдна, но след не мог врать. Макс зацепился за следующую мысль:
— Из зоопарка сбежал?
И тут он заметил, что след был не единственным. Перпендикулярно направлению, в котором он шёл, была протоптана целая слоновья тропа. Судя по количеству следов, животных было не меньше пяти, и прошли они в двух направлениях — сначала к ручью, а потом от него. Тропа вела дальше в лес.
— Офигеть… — пробормотал Макс. — Из цирка, что ли? — но тут же он вспомнил вид, который развернулся перед ним, когда он сидел на вершине дуба. — Да откуда здесь цирк, в этой глуши?
Но слоны-то откуда-то здесь взялись? Он снова уставился в следы.
Нахлынула безысходность. Внезапно Макс понял, что именно здесь, здесь и сейчас от него ничего не зависит. Он попал в какую-то дикую местность. Как попал — не помнит, что за местность — не знает.
«Африка? — мелькнула мысль. — Или Индия?»
И словно в ответ ему откуда-то издали раздался мощный рёв. Он слышал такие в программе «В мире животных», там так рычали львы.
— Да нет… — сказал он себе. — Откуда тут взяться льву? У нас даже зоопарка нет. Кабан, может?
Рёв повторился, и Максу показалось, что на этот раз он стал ближе. Он осмотрелся в поисках укрытия. Прятаться негде — только лезть на дерево. Лазают ли львы по деревьям? Этого он точно не помнил, но ведь кошка — она и есть кошка, пусть даже крупная.
— Твою мать… — вырвалось у него, и он, охваченный внезапной паникой, побежал со всех ног. Он бежал вдоль ручья, не разбирая дороги, ничего перед собой не видя, и мчался так до тех пор, пока какой-то коварный корень не схватил его за ногу, и Макс не покатился кубарем по земле, больно ударившись головой то ли о камень, то ли о ствол дерева.
Перед глазами сверкнуло что-то яркое и до боли знакомое, но от удара он ненадолго потерял сознание. А когда открыл глаза и перевернулся на спину, увидел прямо перед собой, на ветках кустарника, колышущуюся белую в красную полоску ткань.
Это была майка «Лакост». Та самая.
Катюха где-то рядом бродит с обнажённой грудью?
Макс поднялся на ноги и огляделся. Затем крикнул:
— Катя! Катюх! — и прислушался, но ответа не было.
Он подошёл к кусту и снял майку. Это была та самая майка, с тем самым лейблом. Она почти не пострадала, только была немного надорвана в районе воротника. Но прямо под пуговицами расплылось несколько бурых пятен.
Катюха? Катюха ранена?
Она была где-то здесь, и для Макса это стало сильным ударом. Выходит, их похитили вместе. Похитили и вырубили. Возможно каким-то наркотиком — он тут же принялся осматривать вены в поисках следа от инъекции — или каким-то другим способом — например, чем-то опоили. Это, между прочим, объясняло и потерю памяти, и головную боль — с похмелья ещё и не так бывает башка трещит.
Затем их завезли в какую-то глушь — судя по всему, вывезли куда-то за границу. Пытали, наверное… Но зачем? Ведь никаких государственных секретов Макс не знал. Так-так-так. Он-то не знал… а Катюха?
Макс принялся вспоминать, как они познакомились. Это было у Дениса в общаге, точно. Они там устроили сейшн, вообще без повода или с каким-то мелким поводом. А Катюха — да, она же была однокурсницей Дениса. Они оба учились на биофаке. Отец у Катюхи — переводчик на «Пигменте», он вечно мотался по заграницам с делегациями.
Вот! Вот оно. Катюху похитили враги-империалисты, чтобы шантажировать её отца и заставить его шпионить. А он, Макс, просто оказался в неудачное время в неудачном месте. Похоже, что за Катюхой следили, и как только они оказались за городом, шпионы начали свою операцию — чтобы провернуть всё без шума.
Макс провёл рукой по затылку. Пальцы нащупали маленькую шишку. При нажатии он почувствовал лёгкую тянущую боль. Ну точно! Его оглушили ударом по голове. А вот что с Катюхой?
Всё становилось на места. Он, Макс, похитителям был не нужен, поэтому его просто завезли в джунгли и выбросили. А Катюху… Катюху, судя по майке, тоже завезли в лес. Интересно, зачем? Похоже, где-то здесь её и держат. Может быть, в какой-нибудь пещере, а может, тут есть что-то вроде избушки лесника. На майке явно кровь, и кровь эта — Катюхина. Она явно пыталась бежать… удачно или?..
Что ж. Орать-то тут бессмысленно, можно только спугнуть похитителей. Нужно было тихо идти на поиски.
Макс натянул на себя Катюхину майку. Она была ему мала, но от колючек защищала, а главное, спасала от насекомых, которые кружили повсюду. Он уже успел заметить, что гнус в этом лесу был громадных размеров: комары размером с крупную пчелу, мухи — как стрекозы, самая мелкая мошка была размером с овода. И вся эта летучая дрянь непрерывно кружилась над ним и пыталась укусить. На груди он прихлопнул уже несколько десятков присевших было тварей, а вот спина зудела и чесалась, места, до которых он дотягивался, оставляли на пальцах кровавые разводы.
Комар, как вертолёт, спикировал на предплечье, и Макс шлёпнул его ладонью — но тварь уже успела впиться, и на коже остался не привычный красный бугорок, а вздувшийся волдырь размером с олимпийский рубль. Волдырь немедленно зачесался — да так, будто дрянное насекомое было не одно, а целый взвод.
Майка хоть немного защитит его от этого кошмара.
Он пошёл туда, куда, судя по застрявшей майке, могли повести Катюху. Он долго шёл, углубляясь в лес, и постепенно забрёл в овраг, заросший высокой травой и кустарниками. Из склонов оврага кое-где устремлялись ввысь могучие деревья — всё лиственные, названий их он не знал, но такие росли в Пригородном лесу, только были помельче.
В овраге насекомых оказалось намного больше, чем на поверхности, и, примерно через час, заметив тропу, ведущую наверх, Макс решил подняться. Почему-то он отнёсся к самому факту наличия тропы как к чему-то естественному, само собой разумеющемуся — в лесу должны быть тропы, он к этому привык и не задумывался, что каждая из них кем-то проложена.
Вынырнув на поверхность, он увидел, что находится у подножия высокого холма — возможно, одного из тех, что он видел с вершины дерева. Откуда-то доносились звуки — что-то гортанное, словно кто-то говорил хриплым голосом. Лес внезапно расступился перед ним, образовав огромную, хорошо защищённую от ветра поляну у самого холма. Макс замер за кустом, сердце заколотилось где-то в горле. Он раздвинул ветви и увидел.
На поляне, прямо перед ним, сидели люди.
Глава 4. Дикари XX века
Их было около двадцати, и с ними что-то было не так. Сразу Макс даже не понял, что именно. Они сидели прямо на земле, прислонившись спинами к стволам, и выглядели довольно странно. Во-первых, они были одеты в какие-то серо-бурые лохмотья, сливавшиеся с землёй и корой. Макс опустил глаза на свои джинсы — они были покрыты пятнами грязи, кое-где к ним прилипли комочки земли, но всё же это были джинсы — яркие, сине-зелёного цвета. А на груди его была хоть и не по размеру, но модная майка.
А у расположившихся на поляне людей на ногах почти ничего не было. Сами ноги были толстыми, как колонны, короткими и покрытыми длинными волосами, сквозь которые едва просвечивала кожа. У нескольких волос на ногах было мало, но они и сами были маленькими, с непропорционально большими головами — дети, догадался Макс.
Все они, как по сигналу, почти одновременно повернули к нему лица, и Макс вгляделся в их черты — они были неправильными. Широкие носы, тяжёлые, нависающие над глазами брови, скошенные лоб и подбородок — они кого-то напоминали Максу, но он никак не мог понять, кого.
Один из сидевших оперся на руки и, поднявшись с земли, уставился на Макса умным, внимательным взглядом. Макс посмотрел на его фигуру и вспомнил, где он видел таких людей. Это было, когда он учился в пятом классе. Такие люди были на картинках его учебника истории.
Какое-то первобытное племя, подумал Макс. Он точно в Африке. Там такие ещё сохранились, он читал об этом в газетах. Странно, конечно, что в Африке растут ива и лещина, земляника и ежевика — в учебнике по географии такого, вроде, не было. Хотя географию он в школе не особенно жаловал…
Вставший на ноги человек поднял руку, указывая на Макса, и сказал громко:
— Фо!
— Хинди, руси — пхай-пхай! — тут же ответил Макс и покраснел, так как понял, что сморозил глупость.
— Пхай-пхай! — повторил за ним человек и обвёл глазами остальных. Те загомонили:
— Пхай-пхай, пхай-пхай…
«Похоже, что я сказал что-то на их языке, — подумал Макс. — Надеюсь, это не ругательство…»
Он поднял правую руку в приветственном жесте и улыбнулся. Но странные люди из учебника истории улыбаться не спешили. Они сидели с пустыми, потухшими глазами, словно впали в анабиоз.
Макс несмело сделал несколько шагов к ним и тут только понял, что странного в их одежде — это были шкуры животных. У одних они были вывернуты мехом внутрь, у других — наружу, и по этому меху Макс понял, что это не брезент и не палатки.
Макс мучительно вспоминал, что было написано в учебнике про этих людей. Вспомнить он ничего не смог, но одна ассоциация, наконец, прорвалась сквозь нейронные связи и превратилась в слово:
— Неан… неандертальцы.
Макс вымолвил это и испугался. Неандертальцы — это же почти и не люди вовсе, полуобезьяны — даже не дикари. А если они сейчас нападут на него и разорвут на кусочки? Он переводил взгляд с одного на другого, но люди на него уже не смотрели. Они вообще почти не двигались — казалось, что все находятся в глубокой депрессии. А про Макса они, похоже, уже забыли — бросили взгляд и отвернулись, будто он был пустым местом.
Все, кроме того, который стоял. Тот некоторое время вглядывался в Макса так же внимательно, как Макс всматривался в него. Наконец, он махнул длинной, почти до колен, рукой куда-то назад, и из-за его спины вдруг выскочила девушка, совершенно непохожая ни на него, ни на других обитателей поляны. Гибкая, поджарая, в шкуре, накрывавшей грудь, но оставлявшей открытым живот, и в каких-то лохмотьях на бёдрах. Босые ступни её длинных, как у Катюхи, ног шлёпали по лужам, и брызги разлетались в разные стороны. Макс невольно посмотрел на джинсы — хотя они все уже были в бурых пятнах, но он всё ещё надеялся их отстирать, может быть каким-то щадящим средством. Ростом девушка была даже немного повыше стоявшего неандертальца. Чёрные, как смоль, волосы лежали на плечах, спадая вниз густыми прядями. В руке она сжимала самое настоящее деревянное копьё с обожжённым остриём.
— Кроманьонка? — вырвалось у Макса, и он снова заулыбался.
Но девушка в ответ нахмурилась и наклонила голову. Она мгновенно подскочила к нему и больно ткнула копьём в рёбра. Зелёные глаза из-под чёрных бровей метнули молнию. Макс охнул, рефлекторно прикрывая грудь руками. А девушка издала низкое, предупреждающее рычание, и махнула рукой вниз — ложись, дескать.
Макс понял её без слов и, присев, заложил руки за голову — так в кино про Виннету делали пленённые индейцами ковбои.
— Я это, — пробормотал он. — Хенде хох. Лежачего не бьют…
Девушка нахмурилась и замахнулась копьём. Макс перепугался и выпалил:
— Тише, товарищ, тише. Я свой, красный! Коммьюнист — понимэ? Ландон из зе кепитал оф зе грейтбритан. А по рашену шпрехаете?
Девушка не издала ни звука, но её поза стала ещё более агрессивной. Она сделала резкий выпад копьём — острие прошло в сантиметре от его лица, и Макс почувствовал дуновение воздуха. Он отшатнулся и, чтобы не упасть, опёрся рукой на землю, а затем опять встал на ноги.
Тут же стоящий позади девушки дядька издал хриплый возглас, похожий на урчание свиньи. Макс перевёл взгляд на него. Пока он знакомился с красивой кроманьонкой, неандерталец успел напялить на себя какие-то новые причиндалы — клыки, нанизанные на подобие верёвки, когтистые птичьи лапы, чьи-то кости, ещё что-то… В руке он держал громадный череп, а в волосах то ли застряло, то ли было криво вставлено длинное перо. Шаман, что ли?
Он что-то рыкнул девушке, а та недовольно зыркнула в его сторону, снова сверкнув зелёными глазами, но копьё опустила. И вдруг, неожиданно задрав ногу, довольно сильно толкнула Макса пяткой в грудь.
Макс не удержался на ногах и с размаху полетел спиной прямо в жидкую грязь. Громкий шлепок разнёсся по поляне, и несколько человек снова повернули головы в его сторону. На этот раз они оживились и принялись что-то обсуждать на своём странном гортанном наречии.
— Ты чего, психическая? — заорал Макс, выбираясь из жижи. — Каратистка, что ли?
Шаман взял узловатую палку, которая стояла у ствола дерева и была, казалось, старше его самого, и подошёл ближе. Он навис над Максом, рассматривая его прищуренными, мутными глазами.
