Приключения невинной леди Эмили

Жара за окном не менялась. В доме стояла та же пустая тишина.

Я не торопилась к финалу.

Вчера оргазм случился раньше, чем я успела его распознать, он был ответом на вопрос, который я ещё формулировала. Сегодня я хотела понять вопрос. Я хотела знать, как устроено то, что предшествует, этот нарастающий гул в бёдрах, это постепенное сужение внимания до одной точки, это ощущение, что тело начинает диктовать собственный темп, и если ему не мешать, оно знает, куда идёт.

Я чуть прибавила.

Мышцы внутри сжались сами, крепко, на секунду, и я почувствовала это так явно, что остановила руку и просто подержала огурец неподвижно, пока сжатие не прошло. Подождала. Дыхание стало другим, не тяжёлым, но частым, неглубоким, как будто лёгким сейчас хватало меньше места.

Потом продолжила.

Финал пришёл не как вчера, не как замыкание, а медленнее, длиннее, с большим предупреждением. Я чувствовала, как он приближается, волна, которая нарастает откуда-то снизу живота и тянется вверх, и на этот раз успела его встретить: не расслабилась, а, наоборот, чуть сильнее прижала большой палец и замерла в этой точке. И тогда всё, что нарастало, схлопнулось внутрь и разошлось снова, долго, несколько секунд, и я слышала собственное дыхание, и потолок над головой был очень белым и очень неподвижным и одновременно плывущим куда-то в сторону, руки я убрала только тогда, когда последнее сокращение прошло совсем и потолок перестал плыть перед глазами.

Я лежала. Огурец остался рядом на простыне, нелепый, обыденный. Я тихонько засмеялась. Потолок был прежним, июльская жара не отступила. За окном по-прежнему не шевелились листья на яблоне.

Но внутри у меня было что-то новое, не взволнованное, или торжественное, а спокойное и очень точное. Тело разговаривает, поняла я. Не метафорически, а буквально, у него есть свой язык, есть словарь, и этот словарь можно учить. Я сегодня выучила несколько слов. Их было мало, несравнимо мало с тем, сколько их, должно быть, существует.

Я хотела выучить его полностью.

Это было не желание в смысле нетерпения. Это было желание в смысле направления, как когда понимаешь, что хочешь научиться плавать не потому что завтра надо, а потому что вода есть, и она большая, и ты уже знаешь, что она держит.

Я встала, подобрала рубашку и пошла обратно на кухню. Чайник давно остыл. Я поставила его снова.

* * *

После обеда.

Дверь в мою комнату открылась без стука.

Я не слышала, как она вернулась. Не слышала ни шагов в коридоре, ни звука замка на входной двери, только вдруг дверной проём перестал быть пустым, и в нём стояла Нелли. В лёгком летнем платье, с сумкой на плече, с тем выражением лица, с каким возвращаются с рынка, немного усталым, и немного рассеянным.

А потом она увидела меня.

Я не успела, Рука, та, которой я прижимала к себе ладонь, не успела ничего. Простыня была скомкана, рубашка задрана до пояса, и огурец, нелепый, обыденный, которым я только что познавала опять собственное тело с неторопливой серьёзностью исследователя, был там, где он был. Никуда не делся.

Вот и всё, подумала я. Совершенно отчётливо, как будто кто-то произнёс это вслух.

Сердце сделалось слишком большим для грудной клетки. Оно не билось, оно колотилось где-то в горле, в ушах, кончиках пальцев. Тело, которое несколько секунд назад было моим и только моим, тихим, исследовательским, бесстыдно откровенным с самим собой, вдруг стало чужим через чужой взгляд. Я почувствовала это физически: как будто кто-то включил свет в комнате, где привыкла быть в темноте.

Я не двигалась. Убрать руку, опустить рубашку, натянуть простыню, всё это требовало движения, а движение требовало решения, а решения у меня не было никакого. только этот ступор, этот горящий пульс в висках, и Нелли в дверях с сумкой на плече.

Ждала смеха. Ждала отвращения, холодного или горячего, неважно. Ждала слов, любых слов, потому что слова дали бы хоть какую-то форму тому, что происходило, хоть какую-то возможность ответить или сжаться или исчезнуть в стене за спиной.

Нелли не сказала ничего.

Она смотрела на меня. Несколько секунд, может, пять, может, больше, время в этот момент вело себя странно, и в её взгляде не было того, чего я ждала. Не было ни возмущения, как и насмешки, или той быстрой брезгливой гримасы, которую я уже успела нарисовать в воображении. Она смотрела спокойно, почти нежно. Как смотрят на что-то знакомое.

Потом она переступила через порог и закрыла за собой дверь. Изнутри.

Замок щёлкнул тихо.

Сумка опустилась на пол у стены, без слов и объяснений. Нелли поставила её аккуратно, как ставят вещи в собственной комнате.

Я до сих пор не двигалась. Позвоночник, кажется, забыл, как работает. Лёгкие тоже, я дышала неглубоко, почти осторожно, как будто боялась нарушить что-то хрупкое в тишине между нами.

Тишина была ненормальной. Не пустой, а плотной и насыщенной, как воздух перед грозой, когда листья ещё не шевелятся, но уже чувствуется, что через минуту всё изменится. Жара за окном никуда не делась. Яблоня за стеклом стояла неподвижно. Где-то в доме или за стеной, тикали часы.

Нелли подошла к кровати.

Я подняла на неё глаза снизу вверх, с того места, где лежала, и поняла, что жду ещё чего-то, слова, сигнала, хоть какого-нибудь знака. Но она молчала. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде не было вопроса, не было разрешения, или запрета. Было что-то другое, для чего у меня пока не было слова.

Она опустилась на край кровати медленно, без суеты, как человек, который уже принял какое-то решение давно и теперь просто воплощает его. Матрас просел под её весом. Я почувствовала это через простыню, это тёплое смещение рядом.

Её рука легла на моё бедро легко, без нажима, и на секунду замерла.

Потом она взялась за огурец.

Медленно, очень медленно. Её пальцы были тёплыми, я почувствовала это сразу, контраст с прохладой от окна, которую я совсем не замечала до этого момента. Она обхватила его аккуратно и потянула плавно, без рывка, как если бы знала, что торопиться некуда. Тело мне отозвалось тем самым долгим, медленным движением изнутри, от которого перехватывает дыхание. Я зажмурилась на секунду и снова открыла глаза.

Нелли смотрела на огурец в своей руке так же спокойно, так же без выражения осуждения, и поднесла его к губам.

Я наблюдала за этим, кажется, остановив дыхание совсем.

Она облизала его медленно, от основания к кончику, и отложила в сторону на простыню с тем же спокойным, почти деловым жестом, с которым, наверное, откладывают книгу, когда теряют страницу. И тут же, без паузы как будто одно перетекало в другое, она наклонилась.

Её волосы упали вниз, щекоча мою кожу, лёгкое, неожиданное ощущение.

И её губы коснулись меня.

Первый звук, который я издала, не слово. Что-то короткое, почти беззвучное, что вырвалось само, раньше, чем я успела его удержать. Потому что это было не то, что я делала сама с собой. не то. Это было теплее, мягче. С каким-то ритмом, который принадлежал не мне, который приходил снаружи и при этом знал, куда идёт.

Её язык нашёл мой клитор без промедления, уверенно, точно, как человек, который знает дорогу, и начал медленно, очень медленно двигаться. Небольшие круговые движения. Лёгкое давление, отпускание, снова давление. Я лежала и смотрела в потолок, тот самый белый неподвижный потолок, который уже видела сегодня, и у меня было странное ощущение, что я нахожусь сразу в двух местах: здесь, в этой кровати, в этой жаре, с этим нарастающим теплом в животе, и одновременно чуть выше, наблюдая за собой сверху, с отстранённым изумлением человека, у которого только что опрокинули все ожидания.

Я ждала осуждения, но я получила только нежность.

Эта мысль прошла сквозь меня медленно, как тепло от горячего чая, изнутри наружу, до кончиков пальцев. Не осуждение или смех. Не «как ты могла». Это.

Её пальцы скользнули вниз, я почувствовала их прикосновение там, где я сама никогда не касалась себя, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, и она начала ласкать меня там медленно, едва уловимо, кончиком пальца описывая небольшие осторожные круги вокруг ануса. Не настаивая. Просто, присутствуя там. Как напоминание, что тело больше, чем я успела изучить.

Я не напряглась, это меня удивило, что я не напряглась.

Тело знало что-то, чего я ещё не знала умом. Оно просто открывалось. Как будто давно ждало этого, не этого конкретного прикосновения, а самого права на него. Права быть изученным и права не прятаться.

Нарастание пришло быстрее, чем я ожидала, потому что я не ожидала ничего, у меня не было готовой картины, с которой можно было бы сравнивать. Её язык двигался ровно, без спешки, и именно это эта невозмутимая, внимательная ровность, разбирала меня по частям медленнее и тщательнее, чем любая торопливость. Я слышала своё дыхание. Оно снова стало неглубоким, частым, то самое, которое я сегодня уже учила распознавать.

Только сейчас оно было другим, потому что сейчас я его не контролировала.

Когда всё схлопнулось, длинно, с предупреждением, волной, которая нарастала откуда-то из самого низа живота и разошлась вверх и вниз одновременно, я не сдерживала звука. Просто не успела, что-то вырвалось, не слово, не имя, просто выдох полный наслаждения, растянутый и беспомощный, пока тело сотрясалось в судорогах несколькими долгими сокращениями, которые я ощущала так отчётливо, что могла бы их посчитать.

Нелли поднялась. Не сразу, она ещё несколько секунд оставалась там, где была, пока последние сокращения не прошли совсем, а потом выпрямилась и посмотрела на меня.

Её лицо было таким же спокойным, как в начале.

Не торжественным или значительным. Просто, спокойным, как будто то, что произошло, было для неё не открытием, а подтверждением чего-то, что она и так знала.

Я смотрела на неё снизу вверх и не могла придумать ни одного слова, которое подошло бы к этому моменту. Спасибо, смешно. Зачем, глупо, почему, тоже не то. Она бы и не ответила, я уже понимала это: она разговаривала иначе.

Она протянула руку и поправила мою рубашку, один короткий и спокойный жест, как поправляют воротник, и встала с кровати.

Подобрала сумку с пола, открыла дверь и вышла. Дверь закрылась за ней так же тихо, как закрывалась в начале, без щелчка и хлопка, просто закрылась. Как будто ничего не произошло. Как будто она зашла уточнить что-то незначительное и ушла, получив ответ.

В коридоре послышались её шаги, ровные, неторопливые и потом затихли.

Я лежала. Потолок был прежним, жара была прежней, яблоня за окном не шевелилась. Но что-то изменилось, не снаружи, а внутри. Что-то, что я не могла ещё назвать правильным словом, но чувствовала очень ясно: как тепло от чужого присутствия, которое остаётся после того, как человек ушёл. Как след.

Я никогда не думала, что это возможно, что желание можно разделить, не называя его. Что кто-то может увидеть тебя в самый обнажённый момент, не метафорически обнажённый, а буквально, без защиты, объяснений, и ответить не словами, а чем-то большим, принятием, которое не требует разрешения и не просит благодарности.

Нелли не спросила, хочу ли я, она увидела что хочу и пришла. Это было не нарушением, это было ответом. Я подтянула простыню и уставилась в потолок. Огурец лежал рядом на простыне по-прежнему нелепый, обыденный. Я смотрела на него долго, а потом всё-таки засмеялась, тихо, сама себе, потому что в этой нелепости было что-то совершенно честное.

Тело разговаривает, поняла я сегодня утром. Теперь я поняла кое-что ещё, иногда оно умеет слушать.

* * *

Вечером того же дня.

Она лежала тихо.

Потолок был прежним, небольшая трещина у карниза, которую она видела и раньше, но никогда особенно не замечала. Сейчас замечала. Смотрела на неё, как смотрят на якорь: чтобы не закружилась голова.

Тело остывало. Не в плохом смысле, как остывает горячий чай, когда уходит жар и остаётся только тепло, уже не острое, но более глубокое. Она чувствовала простыню под лопатками, жару, собравшуюся под потолком, слабый сквозняк из приоткрытого окна. Слышала, как где-то в соседней комнате скрипнула половица. И тишину.

Нелли не ушла.

Это Эмили поняла по тени, той что лежала на краю кровати, чуть сдвинувшись, но не исчезнув. Нелли стояла и, кажется, просто смотрела на неё. Не изучала, не оценивала, смотрела так, как смотрят на что-то, в правильности чего не сомневаются.

Потом она снова села, медленно, без спешки. Как человек, который никуда не торопится и знает это.

Эмили не пошевелилась, рука Нелли опустилась на её руку, вот и всё. Ладонь была тёплой, сухой. Не сжала, не погладила, просто легла, накрыв пальцы Эмили своими, словно спрашивала что-то, не произнося вопроса вслух. Жест был настолько неторопливым, что Эмили успела его почувствовать трижды, сначала как прикосновение, потом как вес, потом как тепло, которое начало медленно просачиваться сквозь кожу.

Она не убрала руку.

Внутри была только одна мысль, отчётливая и спокойная, как строка в книге, которую не нужно перечитывать: это можно.

Не «это разрешено» разрешения никто не давал, и никто его не спрашивал. Просто, можно. Как можно дышать, как можно смотреть в окно. Что-то до такой степени само собой разумеющееся, что даже странно, почему это вообще нуждается в осознании.

Нелли переместила руку медленно, давая время, и её пальцы скользнули вверх по запястью, по внутренней стороне предплечья, туда, где кожа тонкая и чувствительная, и Эмили ощутила это как маленький ток, не болезненный, а такой, от которого по коже проходит лёгкая дрожь, как будто что-то просыпается. Запах её духов, что-то цветочное с чуть горьковатой древесной основой, заполнил промежуток воздуха между ними. Тихое дыхание, своё и чужое, почти в одном ритме.

Нелли не говорила. Она двигалась так, как движутся люди, которые точно знают, что делают, не торопясь, и не объясняя. Просто, делая. И в этом молчании было что-то, что не давило и не требовало, а наоборот, освобождало от необходимости отвечать словами на то, что слов не просило.

Эмили позволила. И это само по себе было выбором.

Когда Нелли наклонилась над ней, Эмили почувствовала сначала дыхание, тёплое, почти неощутимое, у шеи, потом у ключицы, потом ниже. Её губы касались кожи без торопливости, как будто она читала что-то, написанное очень мелко, и не хотела пропустить ни одной буквы. Эмили лежала и смотрела в потолок, но уже не видела трещину, она закрыла глаза сама, не заметив момента, когда это произошло.

Она не знала, как это делается. Вернее, знала теоретически, так, как знаешь о чём-то, не пережив этого, умом, по случайно услышанным разговорам, по тому ощущению, которое осталось, когда однажды смотрела в щель на Нелли и Шона и видела что-то, что не предназначалось для её глаз, но объясняло многое.

Но сейчас Нелли руками направила её голову, мягко, как поворачивают цветок к свету. И Эмили поняла не словом, не инструкцией, а телом, куда её ведут. Она не сопротивлялась, она потянулась.

Первое, что она почувствовала, тепло. Потом пришёл запах, что-то живое, влажное, совершенно лишённое притворства. И вот её губы коснулись кожи бедра, и Нелли чуть задержала дыхание, один маленький, почти неслышимый звук, и это дало Эмили неожиданную уверенность.

Она нашла её клитор языком, не сразу, не точно с первого раза, но нашла и же не теряла. Это было похоже на то, как нащупываешь нужную клавишу в темноте и вдруг слышишь правильный звук, понятно что вот оно, и тело говорит тебе об этом яснее любых слов. Нелли откликалась, не голосом, почти беззвучно, но Эмили чувствовала это в натяжении мышц, в том, как менялось дыхание, в маленьких непроизвольных движениях, которые невозможно подделать.

Эмили посасывала и покусывала его осторожно, потом увереннее. Язык двигался медленно вокруг возбуждённого бугорка, иногда переходя на само влагалище, проходя его сверх до низу и обратно. Она прислушивалась к тому, что происходит с Нелли, так внимательно, словно тело другого человека было языком, который она начинала понимать, не переводя, а сразу, непосредственно.

Потом она нашла её анус.

Пальцами, аккуратно, с вопросом в движении. Нелли не напряглась, она, наоборот, чуть раскрылась, разрешая, и Эмили ощутила это как приглашение. Она гладила нежно, по кругу, не торопя, и продолжала то, что делала языком, и чувствовала, как две точки прикосновения начинают работать вместе, усиливая друг друга.

Она не знала, что это так, что тело другого человека может быть таким понятным, таким отзывчивым, таким живым.

Что-то нарастало в Нелли, Эмили это чувствовала, потому что чувствовала через собственную кожу, через то, как мышцы бедра под её щекой напрягались и отпускали, напрягались и отпускали. И в этот момент поняла, что и её собственное тело снова начинает отвечать, медленно, глубоко, откуда-то изнутри, не как в первый раз, острым и почти испуганным всплеском, а иначе, как прибой, который нарастает ровно и неотвратимо.

Нелли двигалась умело, точно, и Эмили не успевала за всем, что происходило, просто позволяла этому происходить.

Оргазм пришёл не как удар, как волна, которая поднимает и держит. Тихий внутренне, хотя снаружи она, кажется, всё-таки издала какой-то звук, не слова, просто звук, и несколько секунд лежала совершенно неподвижно, пока сокращения медленно затихали, как круги по воде.

И почти одновременно, по тому, как изменилось дыхание Нелли, как напрягся, а потом разжался каждый мускул под руками и под губами Эмили, она поняла, что та тоже пришла к своему.

Молча, как всегда.

Они лежали.

Эмили смотрела в потолок и ни о чём не думала. Не потому что мыслей не было, а потому что мысли были слишком большими, чтобы помещаться в слова прямо сейчас. Они были скорее ощущениями: тепло, тихость, что-то вроде изумления, очень спокойного.

Оказывается, можно вот так.

Не как открытие, требующее объяснения. Просто, можно. Как будто она всегда это знала, но только сейчас проверила.

Нелли повернулась, она не смотрела на Эмили с торжеством или с нежностью, она смотрела просто, ровно, как человек, который сказал что-то важное и доволен тем, что его услышали. Потом её рука поднялась и легла на волосы Эмили, и медленно прошлась от виска к затылку, один раз, второй, и это было так просто и так хорошо, что Эмили закрыла глаза.

Потом губы Нелли коснулись её груди. Нежно. Поочерёдно, левая, правая. Не торопясь, и не требуя ничего в ответ. Её язык медленно обвёл сосок и слегка прикусил, и Эмили ощутила, как по коже прошла дрожь, не возбуждение теперь, а что-то другое: тихая, почти детская благодарность телу за то, что оно умеет вот так чувствовать. Что оно вообще умеет.

Нелли не говорила, не говорила ничего, и не нужно было, слова были лишними в этой жаркой тишине.

Потому что всё, что нужно было сказать, уже было сказано вот этим, и этим, и этим. Руками. Губами. Теплом. Тишиной, в которой не было неловкости, только присутствие двух людей, которые только что разделили что-то настоящее и не нуждались в том, чтобы давать этому имя.

Эмили лежала и чувствовала, как её волосы перебирают тёплые пальцы, и думала, не думала даже, просто понимала, с той ясностью, которая бывает только после чего-то очень настоящего, что она никогда не понимала людей, которые стесняются своего тела. Своего или чужого. Потому что тело — единственное, что точно твоё, и его не надо стесняться. Им надо наслаждаться, когда хочется. И наслаждаться другими телами тех людей, что тебе нравятся.

Нелли поцеловала её ещё раз, легко, в висок, и встала.

Тихо. Без объяснений.

* * *

Нелли ушла, дверь за ней не закрылась плотно, осталась приоткрытой на ширину ладони, и в эту щель тянуло тёплым сквозняком, лёгким, почти неощутимым, как дыхание спящего. Эмили лежала и смотрела в потолок. В знакомую трещину у карниза, которая шла от угла к центру и заворачивала там неожиданно, как будто передумала.

Она лежала и не двигалась, ге потому что не могла. А потому что не хотела торопить это состояние, разлитое по телу, тёплое, немного тяжёлое в хорошем смысле, как бывает после долгой прогулки или горячей ванны. После чего-то, что потребовало от тебя чего-то настоящего и взяло это.

За окном яблоня по-прежнему не двигалась, жара не отступала.

Эмили попробовала найти в себе стыд.

Это было странно, искать его так методично, как ищут вещь, которую наверняка куда-то положили, просто не помнишь куда. Она поискала там, где он должен был быть, где-то за грудиной, чуть ниже, в том месте, которое сжимается, когда делаешь что-то неправильное. Помнила, как это бывает, то сжатие, когда соврёшь маме или скажешь что-то лишнее. Оно было знакомо ей, это чувство. Она знала, как оно устроено.

Но сейчас его не было, она поискала ещё раз, тщательнее, и честнее. Может, стыд прячется поглубже, за чем-то другим? Может, завтра он придёт, вот тогда и накроет по-настоящему? Может, это просто шок, и она ещё не успела осознать?

Нет.

Она сказала себе это без торжества и без облегчения, просто как факт. Нет. Не придёт, потому что не за что. Потому что не было ничего такого, за что должно быть стыдно, и она чувствовала это не умом, умом можно убедить себя в чём угодно, а вот этим, телесным знанием, которому не нужны аргументы.

Это её удивило, не само отсутствие стыда, нет. Удивило то, что она так долго не знала об этом. Что где-то внутри жило устройство, которое должно сигнализировать об ошибке, и оно молчало, и молчание его было не поломкой, а ответом.

Оказывается, я такая.

Мысль легла на место спокойно, как ключ в замок, без усилия. Как будто она всегда это знала и просто ещё не сформулировала.

Она думала о том, как лежала и смотрела на собственные руки в то утро, когда всё началось, нет, нет, ещё раньше, когда впервые подглядывала в щель и внутри что-то сдвинулось, что-то признало себя, и она тогда не понимала, как назвать это сдвинувшееся. Теперь понимала, это было желание. Простое, конкретное, её собственное желание, а не придуманное, не чужое, и не взятое напрокат из чьих-то слов о том, как должно быть.

Её. Тело её. И то, что оно хочет, тоже её. Это была не мысль, а что-то более раннее, чем мысль, понимание, которое существует до слов и не нуждается в том, чтобы его одобрили.

Она вспомнила зачем-то, без всякой логики, как в школе одна из девочек, Хлоя, краснела, когда разговор заходил о телесном. Как прикрывала руками декольте, даже если декольте никакого не было. Как говорила «это неприлично» и смотрела вниз. Эмили тогда не понимала этого и не понимала сейчас. Чего стесняться? Тела? Своего? Того, что ты в нём живёшь каждую секунду, что оно дышит и болит и радуется и хочет, и всё это ты? Какой в этом смысл, отворачиваться от единственного, что точно твоё?

Она никогда не понимала этого. Теперь, кажется, понимала ещё меньше.

Потому что сегодня, вот это, вот здесь, вот с Нелли во второй раз, которая не сказала ни слова, которая просто вошла и была рядом и позволила всему случиться, это было не стыдно. Это было хорошо. Тепло, точно, правильно не в смысле «морально одобрено», а в смысле «соответствует тому, что я есть». Как будто она долго носила что-то под чужим именем, а сегодня наконец узнала настоящее.

Она думала о Нелли, не о том, что та сделала, нет. О том, как она это сделала. Без слов и объяснений, без того, чтобы превратить это в событие, в поступок, в разговор о последствиях. Просто, была, и просто позволила. А потом ушла, тихо, не требуя от Эмили никакого ответа, никакой реакции, никакого решения прямо сейчас.

Умная женщина.

Это пришло с теплотой, без иронии, Нелли умная. Она знала что-то, что Эмили только начинала понимать, что тело умеет разговаривать без слов, и этот разговор настоящий. Что молчание может быть принятием. Что не нужно объяснять то, что и так понятно, этим только испортишь.

И Эмили подумала: завтра.

Подумала об этом спокойно, без тревоги, с тем самым исследовательским любопытством, которое она теперь признала своим. Завтра Нелли придёт на кухню и поставит чайник, и они будут пить чай с сухим бисквитом, как всегда, и, может быть, ничего не изменится внешне. А может быть, что-то будет, какое-то молчание другого качества, или взгляд, или просто присутствие, которое будет означать то, что слова всё равно не могли бы точно выразить.

Эмили не знала, что будет, и это было не страшно.

Это было интересно.

Она раскинула руки в стороны и вытянулась во всю длину, чувствуя, как кровать мягко принимает её вес. Закинула голову назад. Раздвинула ноги широко, лениво, и без всякой цели, просто потому что так хотело тело, занять пространство, расправиться, стать больше, чем обычно позволяешь себе быть. Воздух был тёплым и неподвижным, и он касался её везде, там, где кожа всё ещё помнила прикосновения, где влага ещё не высохла, где клитор едва заметно пульсировал, отходя от оргазма, утихая, как колокол, у которого кончается звук.