Приключения невинной леди Эмили

Просто запястье.

Я опустила взгляд в тарелку и напомнила себе, что нужно есть.

---

Шон появился минут через десять в футболке и джинсах, с влажными волосами после душа, и с видом человека, который уже успел принять три решения и думает о четвёртом. Он взял себе кофе, постоял немного у окна, и что-то сказал Нелли о том, что надо бы позвонить кому-то насчёт чего-то, связанного с машиной. Она кивнула. Потом он посмотрел на меня.

— Выспалась? спросил он.

Вот тут что-то во мне почти засмеялось. Не злобно, просто с тихим изумлением.

— Да, сказала я. — Вполне.

— Хорошее утро, тёплое и спокойное, сказал он, будто это завершало важный осмотр, и вернулся к своим мыслям о машине.

Я смотрела, как он пьёт кофе. Как он стоит у окна, занятый собой, и совершенно не смотрит на меня тем взглядом, который должен был бы всё изменить. Он не знал ничего. Не потому что скрывал, просто не знал, и мир для него был тем же самым, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Всё, что случилось ночью, случилось исключительно в коридоре второго этажа и в темноте моей комнаты. Больше нигде.

Я почувствовала что-то похожее на разочарование, и только потом поняла, насколько это комично. Я хотела, чтобы мир перевернулся вместе со мной. Я хотела какого-то внешнего подтверждения, знак, трещина в фарфоре, хоть что-нибудь. А он стоял и пил кофе.

Мир не заметил, мир вообще не в курсе, ему было всё равно.

---

Нелли убирала со стола, а я наблюдала за ней.

Раньше я никогда так не смотрела. Просто не было причины, и не было языка на котором это можно было делать. Теперь язык появился, но я не знала, что с ним делать, кроме как молча замечать.

Вот как она откидывает прядь за ухо, жест такой привычный, что она наверное не замечает его сама. Вот как она наклоняется за упавшей ложкой, и халат чуть натягивается поперёк бедра. Вот как она смеётся чему-то, что говорит Шон, коротко, почти беззвучно, уголком губ.

Это был тот же смех, который я слышала вчера ночью. Только вчера он был другим, тот тёплый смех был обжигающим.

Я не думала ничего предосудительного, просто, замечала. Это было новое умение, появившееся за две ночи у щели их двери, как умение читать слоги, которые вдруг складываются в слова. До этого, все эти жесты были просто жестами, привычными, бытовыми, нейтральными. Теперь в каждом из них мерещился второй слой, который всегда был там, просто я не умела его видеть. Нелли ведь всегда была такой. Тело, которое знает себя. Человек, который давно разобрался в том, чего хочет. Это не изменилось вчера, это просто стало мне наконец видно.

— Тебе налить ещё? спросила она, и я вздрогнула.

— Нет, спасибо.

Она кивнула и отвернулась, и я перевела взгляд в окно.

---

Потом Шон ушёл куда-то по своим делам, с телефоном у уха, и в кухне стало тише. Нелли домывала посуду. Я сидела с пустой кружкой, и мне не хотелось уходить, хотя логичнее всего было уйти.

Сидела и думала о том, что ничего не изменилось снаружи. Дом был тем же, кухня была той же. Нелли улыбалась так же, как всегда. Шон не заметил ничего, потому что смотреть было не на что, и внешне всё осталось прежним.

Но во мне что-то сдвинулось необратимо.

Не в смысле потрясения или катастрофы, ничего подобного. Скорее как с книгой: читаешь фразу, и она тебе ничего не говорит, а потом спустя год читаешь её снова и вдруг понимаешь. Не слова изменились, изменилось то, с чем ты их читаешь.

Я прожила эти восемнадцать лет спокойно и беззаботно, ни разу толком не думая о теле, ни о своём, ни о чужом, как о чём-то, что имеет этот язык. Тело было просто тем, в чём ты живёшь. Инструментом. Контейнером. А оказалось, это ещё и территория, которую можно исследовать, и у неё есть свои законы, и этих законов я совсем не знаю, хотя прожила с собой восемнадцать лет.

Это казалось почти невежливым с моей стороны. Что ли даже немного смешным и забавным моментом.

Нелли поставила последнюю чашку, обтёрла руки полотенцем. Посмотрела на меня, быстро, и без особого значения, спросила, не буду ли я выходить на улицу, потому что сегодня обещали хорошую погоду.

— Может быть, сказала я.

Она кивнула и вышла.

Я посидела ещё немного в тишине.

Снаружи всё было прежним. И это оказалось самым странным открытием утра: то, что перевернулось внутри, не оставило ни единого следа на поверхности. Никто ничего не прочитал по моему лицу. Мир не пришёл выразить соболезнования или поздравления. Он продолжил крутиться как ни в чём не бывало, с яичницей, кофе и разговорами о машине и прочих мелочах.

А значит, это было только моим. Целиком, полностью, и без посредников.

Я встала, поставила кружку в раковину и подумала, что, наверное, именно в этом и состоит дело.

Тело, оно твоё, и то, что ты с ним открываешь, оно тоже твоё. Никто снаружи этого не видит, потому что это происходит там, куда снаружи нет входа. И именно поэтому никакого стыда нет, просто по устройству этого. И потому что это твоё, и никто другой не имеет к этому ни доступа, как и права комментировать, ни даже способности заметить.

Я вышла из кухни в коридор. Посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж. На ту сторону, откуда спустилась.

Просто лестница и коридор.

Но я уже была другой, иная, чем та, которая поднималась по ней теми ночами. И это знание было тихим, плотным и совершенно устойчивым, как что-то, что заняло наконец правильное место.

* * *

Этой ночью, полоска света была там снова, опять.

Узкая, тёплая, и почти неразличимая на фоне тёмного коридора, она лежала поперёк пола, как закладка в книге, которую не собираются закрывать. Я стояла в пяти шагах от двери и смотрела на неё, и на этот раз в голове не было ни единой истории про случайность, про то, что просто не спится, про то, что просто хотела воды.

Просто свет, я осознанно сделанный выбор.

В прошлый раз я оказалась здесь почти непроизвольно, как человек, который идёт в темноте и не сразу понимает, что именно ищет. Ноги привели, голова догнала потом. Сегодня всё было иначе: я спустилась со второго этажа осознанно, медленно, держа в уме не оправдания, а сам факт. Я хочу снова их увидеть. Я хочу снова услышать их тёплые и нежные голоса, тела. И я пришла, потому что хочу, а не потому что так вышло.

Это маленькое различие казалось мне огромным.

Я могла бы уйти. Это не было бы слабостью или трусостью, просто другим выбором, таким же законным, как и этот. Я честно держала обе возможности рядом, взвешивала их без спешки. Путь обратно в свою комнату был таким же реальным, как пять шагов вперёд. И никто бы не узнал, ни Шон, Нелли, ни тот безликий кто-то, которого мы все держим в уме, когда боимся быть осуждёнными.

Я выбрала вперёд.

Не потому что не смогла устоять. И не потому что влечение оказалось сильнее разума, как это принято описывать в романах, где влечение всегда немного виновато, всегда чуть-чуть за границей приличного. Я выбрала вперёд просто потому что хотела. ясно, и спокойно, без дрожи в руках, это желание было моим, выросшим из меня, не подброшенным кем-то со стороны и не внушённым. Оно жило во мне с той минуты, как я проснулась утром и обнаружила, что ночь изменила что-то в устройстве меня.

Я сделала эти пять шагов.

Коридор был в темноте, но не в той мёртвой темноте, которая давит. Скорее в тёплой летней темноте, когда окно в конце коридора пропускает немного небесной синевы и силуэты деревьев снаружи угадываются сквозь стекло. Где-то за домом шумела листва, едва слышно, как чьё-то ровное дыхание. Пол под босыми ногами был чуть прохладным и гладким, я шла совсем тихо, как ходят в домах, где другие спят, хотя здесь, конечно, не спали.

Это я поняла прежде, чем приложила ухо к двери.

Звуки просачивались сквозь деревянную панель, приглушённые, но совершенно внятные, ритм, ставший мне уже немного знакомым за прошлые ночи, и поверх него плыл голос Нелли, низкий, почти неразличимый, перешедший в то, что сложно назвать словом. Не слова, а что-то глубже слов.

Я прислонилась плечом к косяку и закрыла глаза на одну секунду.

Странное дело, я ожидала, что снова накроет та же смесь жара и растерянности, которая опрокинула меня прошлой ночью. Но этого не произошло, вместо этого была тишина внутри, несмотря на всё, что снаружи, и в этой тишине что-то очень спокойное и очень ясное. Я здесь, и я хочу это слышать, я не виновата в том, что хочу и желаю.

Это была, наверное, самая простая мысль, которую я когда-либо думала. Но именно поэтому она что-то меняла.

Потом я открыла глаза и посмотрела в щель.

Дверь стояла чуть неплотно, ровно настолько, чтобы свет падал на пол коридора тонкой полоской. Угол был неудобным, обзор узким, но достаточным. Нелли лежала на спине поперёк кровати, волосы рассыпались по простыне, и в свете прикроватной лампы её кожа казалась тёплой и светящейся изнутри, как фарфор, если поднести его к огню. Грудь у неё была запрокинута с выдохом, соски тёмные, возбуждённые, влажные и приподнятые, и Шон, я видела его со спины, широкоплечего, собранного в движении, Шон держал её бёдра, и я поняла по одному только взгляду на то, как она тянется к нему, что она хочет его так, как, наверное, хотят что-то, без чего сложно дышать.

Я смотрела.

Шон двигался глубоко и ровно, я видела как Нелли ловит ритм, как тело её отвечает, ни секунды промедления, никакого притворства. Это было настоящим. Именно это меня и поразило, насколько это было настоящим. Не тем, что показывают в кино, или тем, что описывают в книгах с уклончивыми метафорами, а тем, что происходит на самом деле между двумя людьми, которые не притворяются ни перед кем, потому что думают, что их никто не видит.

Я видела.

И во мне, снизу, оттуда, где вчера что-то проснулось и не ушло обратно, снова поднималась та волна тепла, которую я теперь уже узнавала. Не пугалась её, не пыталась объяснить или оправдать. Просто узнавала. Как узнаёшь собственный почерк.

Нелли что-то произнесла, тихо, и почти без звука, запрокинула голову, обнажая шею. Шон наклонился к ней, я не видела его лица, но видела, как она потянулась навстречу. Он был крупным, это было очевидно даже в скользком боковом свете, очевидно по тому, как она реагировала, по той смеси усилия и удовольствия, которая читалась в каждой линии её тела. Что-то во мне сжалось от этой очевидности, не от испуга, а скорее от того острого любопытства, которое я ещё не умела ни назвать, ни унять.

Я хотела понять всё это изнутри. Не просто смотреть, знать. Чувствовать, нести это в собственном теле, а не только наблюдать через узкую щель в чужую жизнь.

Это было новым пониманием, не таким, которое пугает, а таким, которое даёт направление.

Я простояла там долго, дольше, чем прошлые два раза. Коридор был тих, листва за окном шумела медленно, как прибой. Пол под ногами оставался прохладным, и я не двигалась, потому что двигаться не хотелось, хотелось именно этого, стоять, и слышать, видеть, и чувствовать, как что-то во мне устанавливается на место с негромким, но отчётливым щелчком.

Нелли тихо вскрикнула, совсем коротко, как выдох, который не удержался, и в коридоре стало почти слышно это эхо. Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание, и поняла, что сжала пальцы в горсть сама не заметив.

Я не испорченная, поняла это так же ясно, как понимаешь, что на улице сегодня тепло, без споров, и без доказательств, просто потому что это именно так. Никто не вложил мне это желание в голову, никто не принудил меня стоять здесь. Я здесь потому что мне это нужно, потому что я устроена так, что хочу знать, хочу чувствовать, хочу быть частью этого огромного и совершенно не страшного мира, где у тел есть такой язык.

И то, что я стою здесь, это не слабость и не болезнь. Это начало.

Когда Нелли затихла и звуки за дверью стали медленнее, мягче, перешли в тот регистр, где уже не ритм, а просто близость двух любящих друг друга людей, умеющих быть рядом, я отошла от двери. Не резко, или в панике. Просто развернулась и пошла обратно по тёмному коридору, мимо синего прямоугольника окна, мимо тени лестницы.

Босые ноги ступали бесшумно.

Я поднялась к себе, легла поверх одеяла, уставилась в потолок. Внутри было тихо и полно, как стакан воды, который несут очень осторожно, чтобы не расплескать. Желание не ушло, оно никуда не делось, просто легло рядом и дышало.

Я подумала, что это и есть, принять что-то в себе. Не примириться со стыдом, а обнаружить, что стыда не было никогда, просто не было ещё языка, которым это называют.

Теперь язык появился.

И следующий шаг, каким бы он ни оказался, я сделаю сама. Потому что хочу. Потому что это моё.

Потому что именно в этом и есть смысл.

Глава 2. Понимание без слов

Образы не уходили.

Я лежала на спине поверх одеяла, так и не укрылась, было тепло, и июльская ночь дышала в приоткрытое окно чем-то травяным и чуть пыльным, лежала и смотрела в потолок, где не было ничего, кроме бледного пятна от уличного фонаря. Но я видела не потолок. Я видела то, что видела раньше: спину Нелли, изгиб её позвоночника, то, как она откидывала голову назад, плавно, без усилия, как будто её позвала вода и она согласилась. Шон за ней и его возбуждённый влажный от любовных соков, член, что нежно и меняя ритм входил в лоно Нелли. Влажные звуки и стон возбуждённых тел, которые я слышала сквозь дверь ещё до того, как позволила себе смотреть.

Запах тоже остался. Тёплый, немного душный, незнакомый, я не знала тогда, как его назвать, и не знаю сейчас, есть ли для него точное слово. Тело помнит то, что ум ещё не успел понять и принять, осознать.

Я пролежала так, наверное, полчаса, или больше, время в темноте неточное, и в конце концов поняла, что это не пройдёт. Не потому что меня мучает совесть. Совести не было. Было другое: что-то под кожей, в нижней части живота, не боль и не тревога, а нечто, похожее на голод, когда не знаешь точно, чего хочешь съесть, но точно знаешь, что хочешь.

Это было новое ощущение. Не неприятное, просто новое, как первый глоток горячего чая, когда не ожидал, что будет так крепко.

Я повернулась на бок, потом обратно. Простыня под лопатками была слегка влажной не от жары, а от чего-то другого, от этого состояния напряжённого ожидания, которое я сама не умела ни удовлетворить, ни сбросить.

Я думала о Нелли, о том, как она звучала. О том, что не было в этом звуке ничего, кроме чистого, незащищённого присутствия в собственном теле и никакого стыда, никакого извинения за то, что это происходит с ней и что ей хорошо. Это меня поразило тогда, у двери, и поражало сейчас: такая полная, такая очевидная принадлежность самой себе.

Мне захотелось знать, какого это, изнутри. Я провела ладонью по животу.

Просто так, почти без намерения, ладонь лежала у меня на рёбрах, я переместила её вниз, медленно, через живот, и остановилась там, где живот переходит в то, что ниже. Хлопок ночной рубашки был тонким, почти не ощутимым. Я лежала и прислушивалась к тому, что происходит внутри.

Голод стал точнее.

Я не стала называть это стыдом, назвала правильно: желание. Моё, никем не вложенное, никем не предписанное. Никто не говорил мне стоять у той двери, я стояла сама. Никто не говорил мне сейчас лежать вот так, с ладонью на животе, в темноте, слушая, как за окном шумит листва. Это было моё, и это было правильным словом.

Я убрала ладонь на секунду, только чтобы стянуть рубашку через голову и бросить её куда-то в сторону. Потом легла обратно, на голую простыню, и почувствовала это иначе: прохладный хлопок под спиной, лопатками, задней поверхностью бёдер, и воздух на коже, везде, и без какого-то мешающего барьера.

Это уже само по себе было что-то.

Я понятия не имела, что делать дальше. То есть я знала, в каком-то общем, и теоретическом смысле знала, видела, понимала устройство, но знать и уметь разные вещи. Я никогда не делала этого раньше. Руки чуть неловко, с осторожностью, как будто я пробую незнакомую поверхность.

Я начала с бёдер, просто проводила ладонью по внутренней их стороне, вверх и вниз, медленно. Кожа там оказалась неожиданно чувствительной, не то чтобы я думала, что нет, но я не ожидала, что прикосновение собственной руки будет таким заметным. Это показалось мне почти смешным: я не знала собственного тела, буквально не знала, что оно чувствует, когда его касаются.

Потом я переместила пальцы туда, куда, собственно, и шла.

Первое прикосновение к клитору, мягкое, и почти вопросительное, я невольно втянула воздух. Не от испуга. От того, что это оказалось совсем не похоже на то, как я это себе представляла. Острее. Непосредственнее. Как если бы между мной и ощущением не было никакого расстояния, и оно было прямо здесь, прямо сейчас, без предупреждения.

Я остановилась на секунду, прислушалась к себе.

Потом продолжила.

Я двигала пальцами медленно, нащупывая, не технику, потому что никакой техники у меня не было, а просто то, что отзывается. Тело отвечало неровно, то острее, то тише, и я следила за этим почти как за разговором, в котором нужно уловить интонацию. Дыхание стало короче. Я не пыталась его контролировать, просто отметила, что оно изменилось.

В какой-то момент я осторожно сдвинула пальцы ниже.

Там было влажно, сильнее чем я ожидала, значительно больше, и я на секунду остановилась, потому что это тоже было открытием. Тело уже отвечало. Без разрешения и инструкций, оно само решило, что происходящее его касается и что оно согласно.

Я осторожно ввела один палец внутрь.

Это было странно и не странно одновременно. Тесно, непривычно, и я двигалась медленно, прислушиваясь не к боли, боли не было, а к тому, что есть. Потом второй палец, тоже медленно. Большой палец тем временем скользил по клитору, почти случайно, и именно это, наверное, и решило дело.

Я не понимала, насколько близко была.

Оргазм пришёл раньше, чем я успела его распознать как таковой, не как нечто, к чему идёшь и куда прибываешь, а как ответ, который случился прежде, чем вопрос был сформулирован до конца. Волна, тоже не подходящее слово, потому что волна это что-то плавное, а здесь было скорее как короткое замыкание: всё вдруг стянулось в одну точку, и мышцы внутри сжались сами, и я услышала собственный выдох, короткий, почти беззвучный, и потолок над головой поплыл куда-то в сторону, в пустоту.

Пальцы я не убрала сразу. Держала пока не прошло это внутреннее, ритмичное, совершенно непроизвольное движение, и только потом, медленно, вытащила их и просто положила руку рядом с собой на простыню.

Я лежала.

Потолок вернулся на место, листва за окном шумела негромко, равномерно. Фонарь снаружи делал то же бледное пятно на побелке. Ничего не изменилось снаружи. Внутри всё было тихо, той особенной тишиной, которая наступает после того, как напряжение наконец отпустило, и ты понимаешь, что напряжение было именно таким: нечто, требовавшее ответа, и теперь ответ получено.

Вот оно, подумала я, вот что это было.

Не катастрофа. Не что-то запретное, не что-то, что теперь нужно прятать или за что нужно краснеть. Просто, ответ. Прямой, точный, и без посредников. Тело умеет и знает чего хочет, и это его умение, и моё тоже, потому что тело это я, а не что-то чужое, что зачем-то тащится за мной следом.

Я подумала о Нелли и о том коротком звуке, который она не сдержала. Теперь я понимала его иначе. Не как что-то, что я подсмотрела в чужой жизни, а как что-то, у чего теперь есть соответствие в моей собственной.

Это было тихое, очень конкретное ощущение правильности.

Я перевернулась на бок и натянула на себя угол простыни. Спать я, кажется, ещё не хотела, но и лежать вот так, с этим новым знанием внутри, было хорошо. Было достаточно.

Рубашка так и осталась где-то у стены. Я не стала её искать.

* * *

На следующее утро.

Шон и Нелли уехали рано, ещё до того, как я проснулась. Я услышала хлопок двери и шум мотора сквозь сон, перевернулась на другой бок и снова задремала. Когда всё-таки встала, дом был пустым тем особым образом, каким бывает пустым жильё, где живёт больше одного человека, а сейчас нет никого, не просто тишина, а тишина с отсутствием.

Я зашла на кухню в одной рубашке, ту, что вчера бросила у стены, я всё-таки нашла утром, и поставила чайник. Пока он закипал, стояла у окна и смотрела на сад. Листья на яблоне не шевелились. Жара началась ещё с утра, густая и неподвижная, такая, при которой всё в доме кажется немного сонным, немного медленным.

Потом я посмотрела на ящик с овощами.

Он стоял на нижней полке у холодильника, плетёный, с остатками земли по краям. Картошка, лук, несколько помидоров. И огурец. Длинный, тёмно-зелёный, в мелких пупырышках, холодный на ощупь. я взяла его почти машинально и аккуратно вымыла под тёплой водой не задумываясь, и только потом поняла, что взяла его не для завтрака.

Чайник свистнул. Я сделала чай, села за стол и обхватила кружку обеими руками.

Вчера я узнала кое-что. Не открыла ничего нового в мире, мир вчера остался ровно таким же, каким был, но узнала что-то конкретное о том, как устроено моё собственное тело. Это было похоже на то, как впервые разобраться в механизме часов: не то что раньше не знала, что они тикают, но теперь знала, почему. Большой палец на клиторе, и вот здесь тело мгновенно меняет регистр. Два пальца внутри, и мышцы реагируют совершенно непроизвольно, как будто их никто не просил, а они уже ответили. И ещё, я не понимала, как близко была, пока это не случилось.

Это казалось мне важным. Не в смысле важности события, событие было маленьким и никого, кроме меня, не касалось, а в смысле того, что я теперь знала нечто, чего не знала раньше. И что можно было знать больше.

Я допила чай. Огурец лежал на столе рядом с кружкой.

Я никогда не понимала людей, которые стесняются своего тела. Тело, это единственное, что точно твоё, и его не надо стесняться, им надо наслаждаться когда хочется. Это казалось мне самоочевидным, как таблица умножения, и вместе с тем вчера я убедилась, что знать это умозрительно и знать это телесно, совершенно разные вещи.

Дом стоял пустой. Жара давила на окна снаружи. Я взяла вымытый огурец и пошла в комнату.

---

Сначала я просто лежала и держала его в руке, он уже слегка стал прохладным, тяжёлый, с той ровной плотностью, которая у живого тела была бы невозможна. Гладила пальцем пупырчатую кожуру. Прислушивалась к тому, что происходит внутри, не снаружи, там было ничего особенного, а именно внутри, там, где вчера произошло то, что произошло.

Интерес был точным и незатуманенным. Не возбуждение в том смысле, в каком я тогда ещё не очень хорошо понимала этот слово, а что-то более методичное. Вопрос, на который хотелось ответа.

Рубашку я сняла и бросила на спинку стула. Легла на спину, и согнула колени.

Я начала с того, что знала: провела кончиком пальца по клитору, один раз, медленно, и тело отозвалось мгновенно, как будто ждало. Это меня почти рассмешило. Надо же, подумала я, как просто. Как будто выключатель, который никуда не пропадает и всегда на одном месте.

Потом взяла огурец и поднесла к себе кончиком, чуть надавив.

Холод был неожиданным. Я вздрогнула, не от боли, боли не было, а от контраста: всё там было тёплым, разогретым от собственных пальцев и внутреннего жара и ожидания, а огурец был кухонным, прохладным, равнодушным к происходящему. Я остановилась. Подождала, пока кожа привыкнет. Потом надавила чуть сильнее.

Вошёл он медленно. Я помогала себе, медленно двигала бёдрами, нашла угол, при котором не было сопротивления, и вот уже несколько сантиметров внутри, и ощущение было совершенно другим, чем вчера с пальцами. Плотнее, объёмнее. Тело чувствовало форму, не просто присутствие, а именно форму, длину, то, как он давит изнутри на переднюю стенку.

Я замерла и просто подышала.

Потом левой рукой медленно, почти лениво, начала касаться клитора. Не торопясь, изучающе.

Реакция была немедленной и несоразмерной усилию, по бёдрам прошла тёплая волна, внутренние мышцы чуть сжались и огурец ощутился острее, чётче, как будто тело вдруг решило обратить на него особое внимание. Я чуть двинула им совсем немного, почти не сдвинула, и это простое движение дало ощущение настолько конкретное, что я невольно задержала дыхание.

Вот как это работает, подумала я.

Это не было откровением в торжественном смысле. Это было больше похоже на то, когда долго пытаешься понять какую-нибудь задачу и вдруг видишь, в каком месте была ошибка: ничего не изменилось, но теперь понятно. Тело реагирует на давление изнутри, и эта реакция усиливает всё остальное, и всё остальное усиливает её, это не случайное совпадение, так задумано.

Я продолжала.

Левая рука двигалась ровно, почти механически, большой палец по клитору, небольшими кругами, а правая держала огурец и чуть-чуть, очень медленно двигала им туда-обратно. Я следила за тем, что происходит с тем же вниманием, с каким можно читать книгу на непростом языке, понимаешь не каждое слово, но контекст становится яснее с каждой страницей. Вот это, нравится больше, здесь тело вздрагивает сильнее. Вот если совместить движение внутри с нажимом снаружи, тогда всё резко становится громче.