ИВАН: Тайна гарпий

— Иногда мне кажется, что старший тут вовсе не ты, — поддразнил Юра.

— Эй! — возмутился Иван, но в голосе не было настоящей обиды.

***

— Вот мы и на месте.

Двое мужчин бесшумно вошли в спальню и, едва сдерживая ликующие ухмылки, уставились на необычную картину.

— Двух зайчиков — одним махом, — тихо пробормотал один, лукаво прищурившись при виде двух мальчишек, мирно спавших на большой кровати.

— Вот это везение, так везение, — прошептал второй, едва не хохоча от восторга.

Они подошли ближе и вгляделись в умиротворённые лица спящих детей. Старший из злоумышленников приложил палец к губам, призывая к тишине. Младший кивнул и, вытянув руки, потянулся к Ивану. Резким, отточенным движением он схватил мальчика за талию и плотно зажал ему рот ладонью — чтобы тот не успел вскрикнуть. Затем начал осторожно стаскивать его с кровати.

Иван очнулся мгновенно — и забился, словно птица, угодившая в силки. Он пытался ударить похитителя, вцепиться в него, заставить ослабить хватку. И только через мгновение осознал страшную правду: Юру уже выносили из покоев — бессознательного, беззащитного, с поникшей головой.

— Юра! — пронзительно выкрикнул Иван, будто надеясь, что брат услышит, очнётся, ответит. — Отпустите меня, уроды!

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Паника накрыла его удушливой волной. Он извивался, как змея в капкане, рвался из железных объятий, царапался, бил ногами, тянулся руками к брату — хоть бы коснуться, хоть бы вернуть. Его маленькие пальцы впивались в грубую кожу похитителя, ногти скользили по волосатой руке, тело выгибалось в отчаянной попытке вырваться. Каждая мышца дрожала от напряжения, от ужаса перед тем, что вот-вот случится. Глаза были широко распахнуты — в них плескались страх, ярость и непролитые слёзы.

Грудь тяжело вздымалась, дыхание стало прерывистым, рваным, а сердце стучало бешено, в ритме дикого, отчаянного скерцо. Кровь гулко пульсировала в ушах, заглушая все остальные звуки. Он дёргался, брыкался, изгибался — делал всё, чтобы вырваться из этих безжалостных оков.

— Заткнись! — рявкнул мужчина, и его голос, грубый и хриплый, раскатился по комнате, как удар грома. В нём звучала не просто злость — в нём была холодная, беспощадная решимость сломать волю мальчишки, заставить его умолкнуть навсегда.

Терпение похитителя лопнуло. Лицо исказилось от ярости, в глазах вспыхнул ледяной, безжалостный огонь. Резким, выверенным движением он ударил Ивана по сонной артерии — точно, расчётливо, так, как бьют те, кто не раз лишал людей сознания.

Тело мальчика обмякло. Веки затрепетали, мир вокруг начал стремительно тускнеть, растворяясь в серой дымке. Сознание ускользало, но в эти последние мгновения, пока тьма ещё не поглотила его целиком, в голове Ивана проносились острые, болезненные, словно осколки стекла, мысли. Он проклинал себя за невнимательность, за роковую ошибку, которая теперь могла стоить жизни самому дорогому человеку на свете. Вина давила на грудь тяжёлым камнем: именно из‑за него пострадает Юра — добрый, доверчивый, беззащитный.

Перед внутренним взором мелькали жуткие картины: Юра в цепких руках торговцев на чёрном рынке, его глаза, полные ужаса, когда его будут заталкивать в тёмный фургон… А его самого, царя, ждёт иная, не менее страшная участь: его бросят на растерзание гарпиям, и хищные когти сотрут с лица земли саму память о нём.

— Прости, Юра… — беззвучно прошептал он. Эта мысль, полная отчаяния и горечи, на мгновение удержала его на грани сознания — а потом тьма окончательно сомкнулась над ним.

Глава 2

Не человек

Чувства возвращались медленно, будто пробираясь сквозь густой туман. Сознание Ивана прояснялось по крупицам, и с каждым мгновением реальность обретала всё более чёткие очертания. Его тело, тяжёлое, словно налитое свинцом и окаменевшее, лежало на сырой траве. На листьях только-только начала оседать прохладная роса, и её капли, похожие на крошечные жемчужины, поблёскивали в первых лучах рассвета.

Веки, будто чугунные, с трудом поднимались и снова опускались, сопротивляясь воле хозяина. Небо над ним раскинулось пронзительно-синим полотном, а лес вокруг замер в предрассветной тишине. И вдруг, словно удар молнии, пришла полная осознанность — резкая, оглушающая, заставляющая сердце забиться в бешеном ритме.

Иван рывком вскочил с земли — и в тот же миг ощутил, как по коже, под одеждой, ползут сотни крошечных ножек. Охваченный паникой, он принялся неистово биться о шершавые стволы деревьев и кататься по траве, словно обезумев, пытаясь стряхнуть с себя непрошеных гостей. Но чем сильнее он метался, тем активнее шевелились насекомые, а вскоре их укусы стали жалить кожу, будто раскалённые иголки. Боль смешивалась с отвращением, заставляя кровь стынуть в жилах.

Собрав остатки воли в стальной кулак, Иван рванулся вправо, не разбирая дороги, ведомый единственной мыслью — найти воду. Хоть какой‑нибудь ручей, озеро, лужу — всё, что смоет с него эту живую мерзость.

Под ногами хрустели сухие ветки, острые сучки, торчавшие из стволов, норовили впиться в лицо, распороть кожу, выколоть глаза. Лес будто восстал против него, цепляясь за одежду, хватая за ноги, стараясь удержать в своей тёмной ловушке. Воздух, густой и влажный, тяжело оседал в лёгких, а каждый вдох отдавался горечью и пылью.

И вдруг — проблеск синего. Мимолётный, едва уловимый, но такой желанный, что сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой силой. Словно птица, вырвавшаяся из тесной клетки, Иван, не раздумывая, бросился вперёд, напролом, сквозь колючие ветви и цепкие стебли.

С каждым шагом чувство свободы и облегчения нарастало, разливаясь по венам горячим потоком. Ещё немного — и вот оно: перед ним открылась небольшая лесная заводь. Вода рябила глубокой синевой, маня прохладой и спасением. Не останавливаясь ни на миг, Иван влетел в воду, утопая с головой, смывая с себя страх, боль и липкое ощущение чужого присутствия. Он погрузился, как ложка мёда растворяется в чае, не замечая при этом одного завсегдатая этого места.

Вынырнув, он жадно глотнул воздух — и впервые за долгое время почувствовал, что снова может дышать.

— Дьявол! — не сдержавшись, выкрикнул Иван. Яростный возглас эхом прокатился над тихой гладью заводи, спугнув стайку мелких птиц у берега.

Он яростно тёр кожу руками, дёргал ногами, пытаясь стряхнуть с себя ползающих членистоногих, чьи лапки всё ещё противно щекотали тело, вызывая волну мурашек и тошнотворного отвращения.

Спустя считанные секунды поверхность воды уже пестрела вещами: рубашка, штаны, носки и даже ботинки — всё оказалось сброшено в воду. Ткань медленно кружилась в лёгком водовороте, словно тёмные лепестки, уносимые течением. Каждая волна, поднятая резкими движениями его рук, будто смывала не только насекомых, но и сам ужас последних минут. Капли воды, стекавшие по лицу, шее и плечам, холодили разгорячённую кожу, стирая липкое ощущение укусов и даруя долгожданное облегчение.

Иван ловил взглядом каждое насекомое, что беспомощно барахталось на поверхности воды, и в эти мгновения даже эта мелкая победа казалась ему триумфом. Каждое движение, каждый всплеск были подчинены одной цели — избавиться от мучительных вредителей, стереть с себя следы их прикосновения.

Постепенно паника отступала, сменяясь чувством освобождения. Вода, прохладная и чистая, стала его спасением. Иван глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение покидает мышцы, а дыхание выравнивается. Он чувствовал себя заново рождённым — свободным, чистым, живым. Прохладная вода ласкала кожу, смывая не только грязь и насекомых, но и страх, сковывавший его всё это время.

Он откинул мокрые волосы с лица и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине леса, нарушаемой лишь плеском воды и криками далёких птиц. В этот миг ему казалось, что худшее позади.

Но, погружаясь в спасительную прохладу и предаваясь короткому чувству покоя, Иван не замечал, что рядом за ним пристально следят два вороньих глаза — ярко‑синих, неестественно сияющих, будто подсвеченных изнутри. Очи были холодными, изучающими, и в них не было ни капли сочувствия.

Стремительный, пронизывающий взгляд будто впился в спину, заставляя кожу покрыться мурашками. Краем глаза Иван уловил чёрное пятно — оно мелькнуло на границе видимости, словно тень, отделившаяся от сумрака леса. Охваченный безотчётным ужасом, он резко обернулся — и застыл, не в силах вымолвить ни слова.

Перед ним, наполовину скрытое водой и густыми зарослями камыша, стояло существо, каких он прежде не встречал даже в самых жутких снах.

Сердце Ивана подпрыгнуло к горлу, и, не помня себя от страха, он попятился, ступая по склизким водорослям всё дальше в водоём. Под ногой что‑то хлюпнуло, дно предательски ушло из‑под ног, и он, издав пронзительный визг, неуклюже плюхнулся в воду. Тягучая, вязкая жижа тут же сомкнулась вокруг лодыжек, затягивая его в трясину.

— Ты кто? — выкрикнул Иван; голос его дрожал, срываясь на хрип. Незнакомец — если это вообще можно было назвать человеком — заставил его чуть ли не выпрыгнуть из кожи.

— Водяной?

Существо медленно, с нарочитой неторопливостью распрямило спину — движение вышло одновременно грациозным и пугающе величественным. Его взгляд, холодный и высокомерный, скользнул по Ивану, словно оценивая не более чем досадный пустяк, случайно забредший на запретную территорию.

От этой надменности в груди Ивана вспыхнула острая, почти обжигающая неприязнь. Он, юный царь, привык сам смотреть на людей с высоты своего положения, и мысль о том, что кто‑то смеет взирать на него сверху вниз, была невыносима. Это посягательство на его достоинство жгло сильнее, чем недавние укусы насекомых, разъедая гордость, и без того потрёпанную испытаниями.

— Отвечай мне, я приказываю! — голос Ивана сорвался на крик, резкий и звонкий, как удар хлыста. Он вскинул голову, стараясь выглядеть грозно, хотя сам не осознавал, насколько нелепо и уязвимо смотрится сейчас: мокрый, перепачканный тиной, по пояс увязший в трясине. Перед ним стоял хищник — древний, чуждый, смертельно опасный, — а он, словно забыв об опасности, требовал повиновения.

— Представься, убийца! Или ты настолько низок, что даже имени своего не достоин?

Гарпия невольно приподняла чёрные брови, а взгляд стал более проницательным.

— Грубо, Ваше Меньшинство, с вашей стороны величать неизвестного человека душегубом, — юноша выражался изящно, слова звучали отчётливо и ясно. В его речи сквозило явное осуждение в адрес Ивана.

— Да как ты смеешь, я царь! — вскочив, словно разъярённый волк, Иван встал и оскалился. Вода от его движений пошла рябью и начала стекать с нагого тела.

Лицо существа обрамляли сверкающие капли воды — они дрожали на коже, словно крошечные алмазы, и при каждом едва уловимом движении срывались вниз, разбиваясь о поверхность болота мириадами искр. Тело его было покрыто перьями — разными по размеру, форме и плотности: крупные, жёсткие перья, похожие на лезвия, чередовались с мягкими, будто шёлковыми пушинками, создавая причудливый, почти неземной узор.

Чёрные отростки, выступавшие вдоль плеч и спины, завораживали взгляд своей странной, хищной красотой. Особенно когда косые лучи солнца касались их поверхности — тогда перья вспыхивали то глубоким синеватым, то таинственным фиолетовым оттенком, словно впитали в себя цвета сумерек и грозовых туч. Это мерцание было настолько притягательным, что Иван на мгновение забыл даже о трясине, медленно затягивавшей его вглубь: он не мог оторвать глаз от этой неестественной, но поразительно гармоничной палитры.

Волосы существа были короткими, словно наголо подстриженными, но густыми и жёсткими. Они подчёркивали резкие, угловатые черты лица. В них тоже играли отблески света, добавляя облику существа ещё больше загадочности.

— Вы маленький… — произнёс незнакомец.

Иван, наконец оторвав взгляд, посмотрел на него широко раскрытыми глазами и смутился.

— А ну, не смотри на меня!

— Вы ещё ребёнок, — глаза гарпии будто бы смягчились, но в них осталось всё то же осуждение. — А детям людей лучше не гулять далеко в лесу.

— И что, убьёшь меня, съешь? Крикнешь своим собратьям, и вы меня, как телёночка, съедите на завтрак? — кричал Иван грозно и озлобленно. — Да и сам ты ещё молод.

Пернатый юноша без особого интереса поглядывал на блондина, продолжая внимательно оглядываться вокруг и сохраняя бдительность.

— Не кричите! Я не ем людей и не планирую заниматься этим ближайшие три сотни лет.

— Значит, спустя три века всё-таки начнёшь? — не успокаивался парень, продолжая громогласно обвинять собеседника.

— Нет! — разгневался юноша и рывком приблизился к человеку, схватив того за челюсть левой рукой и притянув к себе. — Вы совершенно не представляете, кем являются подобные мне, вам существа, поэтому не раскрывайте свой рот в мой адрес с лживыми обвинениями про мой народ.

Глаза того горели ярым негодованием и белой злобой. Форменные чёрные брови грозно сошлись на переносице, а губы скривились в страшном оскале. Два белых ряда острых, как лезвие, зубов обнажились перед маленьким блондином и сверкали, словно жемчуг. Темноволосый тяжело и грозно дышал, а из его уст изредка вырывалось рычание. Он грозно смерил Ивана высокомерным взглядом, пресекая все попытки вырваться из цепких когтистых лап.

— Вы все монстры! — выкрикнул мальчик, тщетно пытаясь освободиться из рук, казавшихся воплощением самой смерти.

— Почему вы всё время повторяете это? «Монстры, да монстры»… Других, более добрых слов не знаете, Ваше Меньшинство?

— Потому что… Вы убили моего отца! — горячие слёзы потекли по раскрасневшимся щекам блондина. — Я не могу назвать вас другим словом, ведь вы убили моего папу, а он ничего плохого в жизни не сделал! Он был хорошим, добрым и благородным. Я не понимаю, зачем вы так поступили.

Вся обида и грусть, что скапливались всё это время внутри царя, превратились в горький ком в горле. По руке гарпии двумя ручьями стекали горячие дорожки слёз — воплощение всех чувств, что не нашли покоя внутри мальчика.

Ярко-синие глаза существа поутихли, увидев перед собой слабого и уязвимого ребёнка. Он отпустил Ивана и встал чуть поодаль.

— Перестаньте плакать, Ваше Меньшинство! — спокойно сказал юноша. — Слезами горю не поможешь.

— Я знаю, — зажевав нижнюю губу, пробормотал блондин, вытирая слёзы и нос рукавом.

Они стояли молча у края водоёма, погружённые в глубокую тишину. Один неподвижно смотрел перед собой, пытаясь собраться с мыслями: его дыхание постепенно замедлялось, плечи опускались, а бушевавшее до сих пор напряжение медленно уходило из тела. Второй стоял рядом, чуть склонив голову набок, и всё никак не мог унять слёзы.

— Меня Джафаром звать, — после минутного молчания произнёс темноволосый.

Между двумя юношами вновь повисла удушающая тишина. Пернатый парень, сначала спокойный, а после смущённый сложившейся ситуацией, нервно переминался с ноги на ногу и растерянно теребил пальцы, чувствуя, как лицо заливает горячий румянец.

Гнетущую атмосферу прервал звонкий смех Ивана.

— Ты почему засмеялся? — спросила гарпия, чьи перья слегка вздулись от неловкости.

Джафар стоял, погрузившись в свои мысли, внешне невозмутимый и спокойный. Но смех Ивана — чистый, искренний, искрящийся радостью — что-то сломал внутри существа. Сначала брюнет едва заметно улыбнулся уголком губ, затем невольно приподнял бровь, удивляясь собственному отклику на этот незамысловатый звук. Вскоре, услышав новые всплески веселья, улыбка стала шире, губы сами собой растянулись, и тихий смешок вырвался наружу, быстро переросший в добродушный хохот.

— Хватит уже, — совладав с собой, Джафар перестал потакать блондину.

— Прости, прости, — вытирая с лица уже слёзы радости, парировал Иван.

— Я серьёзно.

— Знаю.

Атмосфера между человеком и гарпией переросла в более мирную. Лёгкая улыбка играла на губах обоих, рождая тихое удовлетворение и спокойствие.

— Джафар… — как бы смакуя на вкус имя приятеля, повторил блондин. — Необычное имя.

— А самого как звать?

— Иван. Иван Васильевич.

— Васильевич? Это зачем? — недоумевая, переспросил пернатый.

— Это отчество, — пояснил парень. — Так у нас принято: если не хочешь, чтобы к тебе обращались на «ты», можно обратиться по отчеству.

— Странно и сложно.

— Согласен, но это у нас принято.

— Вы, люди, всегда что-то придумаете — хоть стой, хоть падай. У нас проще… — устало объяснил Джафар.

Царь неловко кивнул. Наконец у него появилась возможность лучше рассмотреть своего собеседника.

Короткие тёмные волосы, плотно прилегавшие к голове, открывали проблески кожи. Глубокие синие глаза, подчёркнутые резкими, словно нарисованными тушью стрелками, смотрели пронзительно, будто видели не только тело, но и самую суть души. Пухлые губы, чуть изогнутые в намёке на усмешку, придавали лицу странное, почти противоречивое выражение: в нём одновременно читались и угроза, и некая отстранённая усталость.

Тело существа было покрыто перьями — они ложились слоями, как тщательно подобранные доспехи, переливаясь при малейшем движении то стальным, то иссиня‑чёрным, то призрачно‑фиолетовым. Пернатая броня не скрывала, а скорее подчёркивала его стать: он был подтянутым, в меру упитанным, но при этом высоким настолько, что, даже стоя по пояс в воде, возвышался над Иваном, словно тёмная скала посреди болота.

При внимательном взгляде становилось заметно, как под перьями проступают очертания крепких мышц — особенно на животе, где рельеф был чётким, словно высеченным из камня. На руках, длинных и жилистых, выделялись удлинённые ногти — не звериные когти, но и не человеческие: острые, полупрозрачные, с тем же синеватым оттенком, что и перья.

С каждым мгновением страх Ивана смешивался с нарастающим изумлением: перед ним стояло не просто создание из ночных кошмаров, а нечто, существующее по своим, древним законам. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: если раньше он думал, что самое страшное — это насекомые, то теперь осознавал — настоящая опасность таилась именно в этом существе, в его ледяном спокойствии и в том, как легко оно могло одним движением решить, жить Ивану или исчезнуть без следа.

— Ты кто такой? — задал вопрос мальчик, когда тишина вновь стала тягостной.

Голова Джафара чуть склонилась набок, подбородок оперся на ладонь, локоть прижался к груди. Тело немного наклонилось вперёд, выражая сосредоточенность и интерес. Брови слегка нахмурились, подчёркивая напряжённость мыслительного процесса.

— Наверное… Гарпия? — тот пожал плечами.

Светлая бровь Ивана приподнялась в знакомом движении вопроса. Паренёк бросил внимательный взгляд на крылатого спутника, ясно давая понять, что хочет услышать от него более развёрнутое пояснение.

— Я как бы знаю это. На кота ты не похож, да и на волка тоже.

— Я не очень разбираюсь в том, кто я есть. Просто живу и живу, — он отвёл взгляд. — Разве нужно что-то большее, чтобы просто существовать?..

— Я понял. Извини что спросил.

— Всё нормально, — успокоил его темноволосый и слегка взмахнул руками перед собой.

Иван усмехнулся, но воспоминания о ситуации в царстве вновь омрачили его лицо.

— Прости, но мне пора уходить, — произнёс он, и его плечи опустились, словно на них внезапно обрушилась тяжесть огромного камня — тяжесть, в которой странным образом переплелись и вес слона, и невесомость лёгкого пёрышка.

— Что-то случилось?

— Да… Мои ненавистники хотят забрать у меня место на престоле. А ещё брата моего на чёрный рынок увезли. Хотят заработать, да побольше, но я им этого так просто с рук не спущу.

— Брата?

— Да. Моего младшего брата.

— Давай я помогу! — живо откликнулся Джафар. — Я прекрасно понимаю, как важна забота о младшем родственнике, и представляю, какая горечь охватывает душу, если беда коснётся его.

— Разве…

— У меня есть сестра. Она на пять лет младше меня.

Иван, быстро подсчитав в уме, понял, что случайно приписанный им пернатому парню возраст совершенно не сходится.

— Разреши поинтересоваться: сколько лет ты уже живёшь здесь? — недоуменно спросил блондин, указывая на лес вокруг.

— Я провёл в этих краях всю свою жизнь — с самых первых воспоминаний, а недавно перешагнул рубеж в восемнадцать лет. Хотя, если честно, эта цифра звучит как что‑то чуждое, почти бессмысленное в моём мире. Для гарпий возраст — не более чем условность, тонкая грань, которую легко стереть из сознания. Наше бессмертие выхолащивает само понятие времени: годы текут мимо, не оставляя на нас привычного отпечатка, не сковывая ни тяжестью прожитого, ни страхом грядущего. Мы не считаем дни, не отмечаем перемены — ведь для нас время не властно над сутью, и порой кажется, что сама вечность шепчет нам: «Зачем тебе помнить, сколько их было?»

— Ох… То есть вы неуязвимы?

— Нет, конечно, нет! Просто я ещё не видел, чтобы у нас кто‑то умирал. Я рад этому, тут ничего не скажешь. Просто… я, похоже, сболтнул лишнего.

— Не переживай! Этот секрет уйдёт со мной в могилу! — с горячностью воскликнул Иван и, широко улыбнувшись, вытянул мизинец, словно скрепляя слова нерушимой клятвой.

Этот простой, почти детский жест лишь сильнее разжёг любопытство Джафара. Его густые брови изогнулись в выразительном вопросе, а голова чуть склонилась набок — так, будто перед ним развернулась загадка, которую непременно нужно разгадать. В тот миг он напоминал настороженную птицу, замершую и прислушивающуюся к едва уловимому шороху. В глазах юноши читалась целая буря вопросов, но он сдерживал их, лишь изредка вздыхая, словно боялся спугнуть момент.

Взглянув на царя, брюнет на секунду запнулся: тот смотрел выжидающе, будто надеялся, что Джафар сам догадается о смысле ритуала. Но по растерянному взгляду юноши было ясно — он понятия не имеет, что означает этот жест. В его мире, где клятвы скрепляли кровью или печатью, такой знак казался чем‑то нелепым и чуждым.

— Я не понимаю… — разочарованно прошептал Джафар, и в этом шёпоте прозвучала не только досада, но и лёгкая обида: будто его исключили из какого‑то тайного братства.

— Да тут и понимать нечего, всё просто, — спокойно отозвался Иван, чуть наклоняясь вперёд, чтобы голос звучал доверительно. — Это у нас, в дальних землях, так принято: сцепляешь мизинцы — и слово становится крепче стали. Не магия, не обряд, а просто знак, что ты держишь своё обещание. И знаешь, порой такой пустяк значит больше любых торжественных клятв.

Подхватив когтистую руку приятеля, он быстрым жестом выдвинул мизинец гарпии и сплёл свой и чужой палец вместе.

— Этот жест означает, что я даю своё царское слово и никогда не расскажу твой секрет, — он улыбнулся.

— Спасибо, — на лице темноволосого юноши тоже появилась усмешка.

— А сейчас мне и правда пора возвращаться, — произнёс блондин, резко развернувшись, но, едва сделав шаг, замер, будто земля под ногами вдруг стала зыбкой. Он неловко переступил с ноги на ногу и, опустив взгляд, тихо, почти шёпотом, добавил: — Ты… поможешь мне выбраться из леса? — в этом вопросе сквозила не только просьба, но и долька стыда: царю было непривычно признаваться в собственной беспомощности.

— А я уж думал, ты так и будешь делать вид, что знаешь дорогу, — усмехнулся Джафар, выходя из воды и накидывая штаны. Его движения были уверенными, почти небрежными, словно он ничуть не смущался своей наготы — в отличие от человека. Джафар остановился, выжидающе глядя на Ивана, и добавил: — Давай, приводи себя в порядок, а потом ступай за мной. Расскажешь по пути, как тебя вообще сюда занесло. Да и про дела в твоём царстве поведай, если охота поговорить. Иногда чужой рассказ помогает прогнать липкий холод из костей — а тут, среди этих деревьев, он будто пропитывает всё насквозь.

Иван натягивал одежду молча, стараясь не поднимать глаз. Его пальцы слегка дрожали — то ли от прохлады, то ли от напряжения, сковавшего всё тело после пережитого. Джафар тем временем исподтишка наблюдал за ним, искренне недоумевая: почему блондин даже не взглянул на его нижнюю половину, не задал ни единого вопроса о странностях его облика? Гарпия привыкла, что люди при первой же встрече таращатся на её когти, крылья, хвост — на всё, что делало её непохожей на них. А этот царь будто нарочно избегал смотреть туда, где, по всем законам любопытства, должны были вспыхнуть самые жгучие вопросы. И от этого молчания становилось даже немного не по себе — словно он видел в ней не диковинку, а просто спутника, которому можно довериться.

— Мама говорит, что держать всё в себе плохо. Люди, когда им плохо, выглядят как репейники, и ты не исключение. Лучше кому‑то выговориться, и тогда на душе станет легче.