Скорая помощь для нашего Львёнка. Простить (не)льзя казнить.

Я замерла. Подошла к спинке кровати, где висел лист назначений и диетический стол. «Стол №5». Пробежалась глазами по записям дежурного врача.

— Живот, говоришь? — я присела на край его кровати. — А когда ты пьешь молоко, становится больно? Появляются пятна?

Лев серьезно кивнул.

— Мама говорит, что я придумываю. Что молоко — это полезно. Но папа разрешает мне его не пить, когда она не видит. Только сегодня папы нет.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Непереносимость лактозы. Классическая, наследственная. Такая же, как у меня. В моем медицинском деле в архиве института это было подчеркнуто красным маркером. Семен всегда смеялся, когда я заказывала в кафе кофе на соевом молоке, называя это «модными причудами». У него самого желудок переваривал даже гвозди.

Эльвира не могла не знать. Но ей было плевать. Она пичкала ребенка тем, что считала «правильным», игнорируя его физическую боль. Для неё он был не живым существом, а аксессуаром, который должен соответствовать стандарту.

— Больше не пей его, Лёва, — я протянула руку и осторожно коснулась его лба. Кожа была прохладной и нежной. — Я скажу медсестрам, чтобы тебе приносили только чай или воду. Обещаю.

— Спасибо, — он вдруг улыбнулся.

Это была не детская улыбка. В ней сквозила какая-то взрослая, затаенная грусть. Он смотрел на меня с таким доверием, что мне захотелось схватить его, завернуть в это колючее больничное одеяло и унести отсюда. Далеко. Туда, где никто никогда не посмеет назвать его «наследником» или «инструментом влияния».

— Серафима?

Голос Артема заставил меня подпрыгнуть. Он стоял в дверях палаты, держа в руках два бумажных стакана с кофе. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения.

— Ты чего здесь? Я думал, ты уже дома спишь. Твоя машина на парковке...

Я быстро поднялась, поправляя халат. Лев с любопытством переводил взгляд с меня на Артема.

— Зашла проверить пациента, — ответила я слишком быстро, слишком официально. — Были сомнения по поводу динамики.

Артем зашел в палату, протянул мне кофе. От стакана исходил густой аромат дешевой арабики, но сейчас он показался мне божественным.

— Ты маньяк, Новикова. Пять лет на линии, а всё никак не научишься отпускать вызовы, — он покачал голвой, но в его глазах светилась теплота. — Пойдем. Я тебя провожу. Тебе спать надо, у тебя лицо цвета этой стены.

Я кивнула Льву на прощание и вышла в коридор вслед за Артемом. Он шел рядом, его плечо время от времени касалось моего. Артем был хорошим парнем. Надежным. Иногда мне казалось, что если бы я позволила себе... если бы не эта выжженная пустыня внутри...

— Фим, что происходит? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко от палаты. — Ты из-за этого мальчика сама не своя. И этот мужик в хрущевке... Ты его знаешь?

— Это мой бывший муж, Артем, — я остановилась у окна, глядя на то, как дождь превращается в мокрый снег. — Тот самый, о котором я никогда не рассказывала.

Артем присвистнул. Его рука замерла со стаканом кофе на полпути к губам.

— Ого. Сюжет для сериала на «России-1». И как он? Потрепала его жизнь?

— Сильно, — коротко ответила я. — Но дело не в нем.

Я не могла сказать ему правду. Не сейчас. Пока у меня на руках не было ничего, кроме группы крови и детской привычки перебирать пальцами одеяло. Артем — фельдшер, он реалист. Он сочтет меня сумасшедшей, решит, что у меня начался психоз на почве старой травмы.

— Слушай, — Артем мягко взял меня за локоть. — Ты завтра не в смене. Давай я тебя заберу, съездим в кино? Или просто в парк. Тебе надо голову проветрить. Ты вцепилась в этот случай, как бульдог. Это тебя сожрет.

Я посмотрела на его доброе, открытое лицо. Артем предлагал мне нормальную жизнь. Спокойствие. Бутерброды в парке, разговоры ни о чем, уютные вечера. Всё то, чего у меня не было одиннадцать лет.

— Спасибо, Тем. Но не сейчас. Мне нужно... закончить кое-какие дела.

— Опять ты за свое, — он вздохнул, но спорить не стал. — Ладно. Но если решишь сойти с ума окончательно — позвони мне. Я хотя бы санитаров знакомых вызову, чтобы аккуратно упаковали.

Он попытался пошутить, но я лишь слабо улыбнулась. Артем ушел в сторону выхода, а я осталась стоять в коридоре, допивая остывающий кофе.

И тут тишину отделения разрезал звук, который я узнала бы из тысячи. Стук каблуков. Дорогой, ритмичный, уверенный. Так ходят женщины, которые знают, что им принадлежит этот мир. Или, по крайней мере, эта больница.

Я обернулась.

В конце коридора появилась Эльвира.

Она выглядела так, будто только что сошла с обложки Forbes. Длинное пальто цвета «кэмел» из чистой шерсти, безупречно повязанный шелковый платок, в руках — небольшая сумочка, цена которой равнялась моему годовому окладу. Её волосы, идеально уложенные волосок к волоску, отливали холодным золотом под лампами дневного света.

Она шла, не глядя по сторонам. Каждое её движение источало силу и контроль. Проходя мимо поста медсестер, она даже не повернула головы — просто бросила короткое «Зотов Лев», и медсестры, обычно ворчливые, тут же засуетились, указывая ей дорогу.

Я застыла у окна, чувствуя, как внутри всё превращается в комок натянутых нервов.

Эльвира приближалась. Я не двигалась, и она была вынуждена пройти в нескольких сантиметрах от меня.

В какой-то момент она замедлила шаг. Её взгляд — холодный, цвета арктического льда — скользнул по моей фигуре. По дешевому белому халату, по уставшему лицу, по волосам, выбившимся из пучка.

Она узнала меня. Не могла не узнать.

На её губах на долю секунды появилась едва заметная, торжествующая полуулыбка. Так смотрят на раздавленное насекомое, которое случайно выжило под подошвой. В её глазах не было ни грамма сочувствия к сыну, к которому она шла. Только ледяное превосходство.

Она не произнесла ни слова. Просто прошла мимо, обдав меня волной своего дорогого, удушливого парфюма с нотками сандала и власти. Запах победительницы.

Я смотрела ей в спину. Пальто мягко колыхалось при ходьбе. Эльвира зашла в десятую палату, и дверь за ней закрылась с негромким, но окончательным щелчком.

Я осталась стоять в пустом коридоре.

В голове пульсировала только одна мысль: она знает. Она всё знает. Она знала это в ту ночь в роддоме, она знала это, когда подсовывала Семену фальшивые фото. Она жила с этой ложью десять лет, спала в одной постели с мужчиной, которого предала, и воспитывала ребенка, которого украла.

И она не боится. Она считает, что она неуязвима.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы сжимали пустой бумажный стаканчик так сильно, что он смялся в бесформенный ком.

«Ты ошибаешься, Эля, — подумала я, глядя на закрытую дверь палаты. — Ты совершила одну-единственную ошибку. Ты позволила мне выжить».

Столкновение двух матерей — биологической и официальной — произошло без единого звука. Но война была объявлена. И в этой войне у меня не было денег и власти, но у меня было то, чего у Эльвиры не могло быть по определению.

Правда.

Я развернулась и пошла к выходу. Теперь я точно знала, что мне делать. Шаг первый: архив роддома. Чего бы мне это ни стоило.

Снег на улице уже не таял, укрывая грязный асфальт тонким, белым саваном. Мир вокруг становился чистым и холодным. Таким же, как моё решение дойти до конца.

Глава 7

Ноябрьский ледяной дождь вперемешку с колючей крошкой снега бил в лобовое стекло

такси, словно хотел прорваться внутрь и выморозить те крохи тепла, что еще

теплились в моей груди. Я смотрел на мелькающие огни города, но видел

только белое лицо Серафимы и ее глаза, полные выжженной пустоты.

«Я родила мальчика, Семен. Твоего сына».

Эти слова крутились в голове на повторе, как заевшая пластинка. Каждый раз,

когда они всплывали в памяти, в солнечном сплетении рождался тугой узел

боли. Я ведь действительно считал ее пустой. Бракованной. А она… она прошла

через ад в одиночестве, пока я праздновал победу над ее «предательством».

Я сунул руку во внутренний карман старой куртки. Пальцы нащупали прохладную

обложку паспорта и тонкую синюю книжицу — медицинскую карту Эльвиры,

которую я выкрал из ее сумочки сегодня утром. Тогда это был порыв, пьяная

интуиция, которая внезапно сработала. Теперь это было моим главным оружием.

Такси остановилось у моей пятиэтажки. Я расплатился последней мятой сотней и

вышел в слякоть. Трезвость была непривычной, острой, она заставляла

чувствовать каждый шов на одежде и каждую зазубрину в собственной душе.

В квартире пахло валерьянкой и старой мебелью. Мать, Алла Петровна, сидела на

кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Она вздрогнула, когда я вошел.

— Сеня… ты как? Из больницы? — она смотрела на меня с такой опаской, будто я мог

сорваться и начать крушить мебель в любую секунду.

— Трезвый я, мам. Трезвый, — я прошел мимо нее в комнату, скинул куртку и сел за

тот самый массивный дубовый стол, который чудом втиснули в эту конуру.

Я достал документы Эльвиры. Положил их под свет настольной лампы. Паспорт.

Прописка в элитном доме, который я когда-то проектировал. И эта чертова

синяя книжка. Я вспомнил вопрос Серафимы,о группе крови Эльвиры. Она не просто так спросила,за этим что то кроется и я обязательно разберусь.

Я листал страницы, пока не нашел нужную. Штамп о группе крови. Первая

положительная. О(I) Rh+. Все прпавильно,я так и сказал Серафиме.

А у меня вторая положительная. А(II) Rh+

Стоп! У меня в мозгу что то шевельнулось.

Я вспомнил вчерашнюю ночь. Лицо медсестры у стойки регистрации, когда она

протянула Серафиме анализ Льва. У Льва была 4 группа крови,я это знал и раньше,но никогда не придавал этому значение.. Я не врач, я строитель, но я умею

считать. Я помню чертов школьный учебник биологии, потому что в юности

хотел поступать в мед.

Если у отца вторая группа, а у матери первая — у ребенка может быть либо первая,

либо вторая. Вариантов нет. Но Лев… медсестра ясно сказала: «Четвертая». АВ(IV).

Я закрыл глаза, чувствуя, как в затылке начинает пульсировать тяжелая, глухая

боль. Математика не сходилась. И в этой нестыковке было зарыто что-то

настолько грязное и страшное, что мне стало трудно дышать.

— Сеня, что ты там ищешь? — мать стояла в дверях, ее лицо было бледным, руки

мелко подрагивали.

— Мам, — я поднял голову, — ты помнишь ту ночь? Одиннадцать лет назад? Когда

родила Эльвира?

Мать попятилась, ее спина коснулась косяка. Она отвела взгляд, и это движение

было красноречивее любого признания.

— Ну чего ты старое ворошишь… Столько времени прошло. Лёвушка родился, наследник

твой. Ты тогда так счастлив был.

— Наследник? — я встал, медленно обходя стол. — Мама, посмотри на меня. Ты что то знаешь?

Ты ведь знала, что у Эльвиры первая группа крови?

— Откуда мне… я не врач, — она засуетилась, пытаясь уйти обратно на кухню, но я

перехватил ее за плечи. Несильно, но твердо.

— Ты была там, в роддоме. Ты видела Серафиму? Ты знала, что она тоже рожает в ту

ночь?

Мать задрожала под моими руками. — Она изменила тебе, Сеня! Эля принесла

фотографии, она спасла тебя от позора! Серафима сама виновата, Бог ее

наказал…

— Бог или Эльвира? — я почти прошептал это ей в лицо. — Мам, скажи мне правду.

Один раз в жизни. Лев — сын Эльвиры?

Она вдруг зашлась в сухом кашле, вырвалась и убежала в ванную, закрывшись на

щеколду. Я услышал шум воды и ее приглушенные всхлипы.

Я остался стоять посреди комнаты. Внутри меня всё выло от осознания собственной

слепоты. Десять лет я кормил эту женщину, дарил ей украшения, подписывал

доверенности на свои фирмы, пока она медленно и методично высасывала из

меня жизнь.....

Я вспомнил Льва. Его тонкие черты, его тихий нрав. Я любил его. Всегда любил,

несмотря на то, что он не был похож ни на меня, ни на Элю. Но если он не её

сын… то чей?

Серафима сказала, что родила мертвого мальчика.

Сердце пропустило удар. «Мертвого мальчика…»

Если Эльвира знала, что Сима беременна. Если она боялась, что я прощу измену

ради ребенка. Если она родила в ту же ночь, но ее ребенок… что, если это у

нее он родился мертвым?

Моя рука сама потянулась к телефону. Мне нужно было позвонить Эльвире. Нет, не

звонить. Я должен был увидеть ее реакцию вживую. Но сейчас она в больнице. Она

там, рядом с Львом. Рядом с Серафимой.

Я снова надел куртку. В голове был ледяной, прозрачный план. Я больше не хотел

пить. Желание забыться в алкогольном угаре сгорело, оставив после себя чистую,

дистиллированную ненависть.

— Сеня! Ты куда? — мать выскочила из ванной, ее лицо было красным от слез.

— За правдой, мама. И если окажется, что ты всё знала и молчала… не жди, что я

прощу ..

Я вышел на лестничную клетку. Подъезд встретил меня запахом сырости и кошачьей

мочи, но я дышал глубоко, будто это был горный воздух.

Я сел в такси и назвал адрес больницы. В кармане куртки лежали документы

Эльвиры. В голове — слова Симы.

Я должен был понять, почему Лев — обладатель четвертой группы крови. Если он не

сын Эльвиры, то кто его мать?

Биология. Чтобы у отца со второй группой родился сын с четвертой, у матери

должна быть третья или четвертая.

У Серафимы была четвертая группа. Я вспомнил это. Она когда-то сдавала

кровь для своей подруги, и я возил её в донорский центр.

Мир вокруг меня пошатнулся. Дома, машины, мокрые деревья — всё превратилось в

смазанную линию. Если Серафима — мать Льва… если Эльвира просто украла его,

заменив мертвым младенцем…

— Быстрее можно? — хрипло спросил я водителя.

— Куда быстрее, командир? Гололед. И так летим.

Я вцепился в ручку двери. Ярость сменялась ужасом. Одиннадцать лет. Мы потеряли

одиннадцать лет. Серафима считала сына мертвым. Я считал её предательницей. А

воровка жила в моем доме, распоряжалась моими деньгами и обнимала моего сына

своими холодными руками.

Когда я вбежал в приемный покой больницы, там было относительно тихо. Дневная

суета улеглась. Я прошел мимо охраны, даже не замедляя шага. Мой взгляд был

таким, что никто не рискнул меня остановить.

Я поднялся на этаж педиатрии. У поста медсестер было пусто. Я прошел в сторону

десятой палаты.

У двери я замер.

Голос Эльвиры доносился из бокса. Он был нежным, приторно-сладким — тот самый

голос, который она включала, когда ей нужно было что-то от меня получить.

— Потерпи, Лёвушка. Скоро мы уедем отсюда. Мама договорилась с доктором

Вороновым, тебя переведут в частную клинику. Там нет этих страшных

врачей на скорых…

Я приоткрыл дверь на пару сантиметров. Лев лежал на боку, отвернувшись от нее.

Эльвира сидела на краю кровати, поправляя его одеяло.

В этот момент в палату вошла Серафима. Она была в халате, со стетоскопом на шее.

Она не видела меня, стоявшего в тени коридора.

— Эльвира Викторовна, — голос Симы был как щелчок кнута. — Я просила вас не

беспокоить мальчика. Ему нужен покой. И никаких переводов. Состояние

пациента не позволяет транспортировку.

Эльвира медленно поднялась. Она была на голову выше Серафимы, на ней было

дорогое пальто, от нее везло уверенностью и деньгами. Но Серафима не

отступила.

— Вы? Снова вы? — Эльвира брезгливо поморщилась. — Я уже говорила вашему

руководству, что вы преследуете мою семью. Вам мало было позора

одиннадцать лет назад? Хотите, чтобы я лишила вас диплома?

— Попробуйте, — Серафима подошла ближе. — Но пока я врач этого ребенка. И я

решаю, что для него лучше. Например, я решила, что ему не стоит пить

молоко, на которое у него аллергия. Странно, что «любящая мать» за десять

лет этого не заметила.

Я увидел, как лицо Эльвиры на секунду исказилось. Это была маска. Тонкая, едва

заметная трещина в её безупречном образе.

— Уходите, Серафима Владимировна. Пока я добрая.

Я не выдержал. Я толкнул дверь и вошел в палату.

Обе женщины замерли. Лев приподнялся на локтях, его глаза расширились.

— Папа? — прошептал он.

Я не смотрел на него. Я смотрел на Эльвиру. Достал из кармана её синюю медкнижку

и швырнул на больничную тумбочку. Она упала рядом со стаканом киселя, раскрыв

страницу с группой крови.

— Рассказывай, Эля, — мой голос был похож на хруст ломающегося льда. —

Рассказывай нам всем. Как у матери с первой группой крови родился сын

с четвертой?

В палате стало так тихо, что я слышал, как гудит люминесцентная лампа под

потолком. Серафима замерла, её взгляд метнулся от меня к раскрытой

книжке, а потом — на Льва. Я увидел, как она побледнела. Она начала

понимать. Она начала сопоставлять цифры так же, как я десять минут назад.

Эльвира молчала. Её лицо стало мертвенно-бледным, глаза превратились в две

ледяные щели. Она больше не была «бизнес-леди». Она была воровкой,

пойманной за руку в темном переулке.

— Что ты несешь, Семен… — пролепетала она, но в её голосе уже не было силы.

— Я несу правду, — я сделал шаг к ней. — Одиннадцать лет лжи. Кто этот мальчик,

Эля? Чей он сын?

Серафима вдруг охнула и схватилась за спинку кровати. Её взгляд был прикован к

Льву. Она смотрела на него так, будто видела его впервые. И в этом взгляде

было столько боли и надежды, что я понял: я был прав.

— Убирайся, — сказал я Эльвире. — Убирайся, пока я не вызвал сюда полицию.

Эльвира схватила свою сумку, её пальцы дрожали. Она бросила на Серафиму взгляд,

полный такой ненависти, что мне стало холодно. — Ты ничего не докажешь, Зотов.

Ничего!

Она вылетела из палаты, стуча каблуками по линолеуму.

Я остался стоять посреди комнаты. Серафима медленно опустилась на стул рядом с

Львом. Она протянула руку и коснулась его волос. Мальчик не отстранился. Он

смотрел на нее с каким-то странным, интуитивным доверием.

Я посмотрел на них — на женщину, которую я уничтожил, и на мальчика, которого я

считал нашим общим с Эльвирой.

Правда была здесь, в этой стерильной комнате. Она была страшной, она пахла

кровью и предательством, но она наконец-то была на свободе.

— Сима… — начал я, но голос сорвался.

Она не подняла головы. Она просто продолжала гладить Льва по волосам, и по её

щекам медленно катились слезы.

— У него четвертая группа, Семен… — прошептала она. — У меня — четвертая У тебя —

вторая.

Она подняла на меня взгляд, и в нем не было прощения. В нем была только

бесконечная, вековая усталость. — Ты понимаешь, что это значит?

Я понимал. Но от этого понимания мне хотелось выть в голос. Одиннадцать лет. Мы

потеряли одиннадцать лет нашей жизни. И теперь нам предстояло собирать её по

осколкам.

Лев переводил взгляд с меня на Серафиму. — Папа, а почему тетя-врач плачет?

Я подошел к ним, опустился на колени у кровати и впервые за долгое время

почувствовал, что я — на своем месте.

— Потому что она нашла то, что считала потерянным навсегда, Лёвушка.

Битва только начиналась. Но теперь я знал, за что сражаюсь. И в этой войне у

Эльвиры не было ни единого шанса.

Глава 8

В палате повисла такая тишина, что я слышала, как в такт моему бешено

колотящемуся сердцу вздрагивает стрелка настенных часов. Семен стоял

у кровати, тяжело дыша, его куртка была расстегнута, а в глазах застыло что-то

среднее между безумием и надеждой. На тумбочке, рядом с надкушенным яблоком и

стаканом остывшего чая, лежала синяя книжица — медицинский приговор Эльвире.

Группа крови. Первая. О(I).

Я смотрела на эти буквы, и мир вокруг меня осыпался серой пылью. Биология — это

не чувства, её нельзя подкупить или уговорить. Это сухая математика. У матери с

первой группой и отца со второй не может родиться ребенок с четвертой. Это

невозможно. Физически. Генетически. Абсолютно.

А у Льва — четвертая. Моя группа.

— Тетя Сима, почему вы так смотрите? — негромкий голос Льва заставил меня

вздрогнуть.

Я перевела взгляд на мальчика. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах,

таких беззащитных и чистых, я вдруг увидела отражение самой себя. Не ту

Серафиму, которую одиннадцать лет назад вышвырнули на мороз, а ту,

маленькую, какой я была в детстве. Тот же разворот плеч, та же привычка

до белизны сжимать кулаки.

— Всё хорошо, Лёвушка, — мой голос надломился, превратившись в хрип. — Просто…

просто я очень рада, что тебе лучше.

Я не могла больше здесь находиться. Воздух в палате стал густым, как сироп, мне

не хватало кислорода. Я резко развернулась и почти выбежала в коридор.

— Серафима! — Семен догнал меня упоста медсестер. Он схватил меня за локоть,

заставляя обернуться. — Сима, постой. Ты ведь понимаешь, что это значит?

Скажи мне, что я не сошел с ума.

Я посмотрела на его руку на моем рукаве. Когда-то это прикосновение было моим

спасением. Теперь оно жгло, как открытый огонь.

— Отпусти, Семен, — я выдернула руку. — Сейчас не время и не место. Тебе нужно

заниматься сыном.

— Нашим сыном? — он почти прорычал это, и в его голосе прорезалась та самая

сталь, которая когда-то заставляла меня замирать от восхищения. — Если

Эльвира не его мать, то кто? Ты ведь уже всё поняла, да? Врачебный мозг

уже всё сосчитал?

Я промолчала. Я не могла дать ему надежду, пока сама не была уверена на сто

процентов. Группа крови — это повод для подозрений, но не доказательство

для суда. Мне нужны были факты. Документы. История.

— Уходи домой, Семен. И ради всего святого, не делай глупостей. Эльвира опасна,

когда её загоняют в угол.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд, сверлящий мне спину. Я знала,

куда мне нужно.

Первая детская больница, в которой я работала, была огромным организмом, и у

этого организма было «хранилище памяти» — архив. Он находился в цокольном

этаже, в конце длинного, плохо освещенного туннеля. Именно туда стекались

документы из закрытых и реорганизованных отделений города. Роддом №4, в

котором я рожала одиннадцать лет назад, был расформирован пять лет назад, и

все его журналы передали нам.

Я дождалась конца смены. Город за окнами уже окончательно погрузился в

ноябрьскую мглу, снег с дождем хлестал по стеклам, создавая иллюзию

полной изоляции. На посту дежурила Валентина Ивановна — она любила меня и

всегда закрывала глаза на мои «задержки» в больнице.

— Симочка, ты опять? Пожалей себя, девка, краше в гроб кладут, — проворчала она,

не отрываясь от вязания.

— Нужно заполнить пару карт по вчерашнему вызову, Валентина Ивановна. В

ординаторской шумно, я внизу посижу, в тишине.

— Ну иди, иди. Ключи на гвоздике, только не забудь сдать, когда уходить будешь.

Я схватила связку ключей. Металл был ледяным.

Цокольный этаж встретил меня запахом старой бумаги, нафталина и подвальной

сырости. Здесь не было ярких ламп — только тусклые дежурные светильники,

которые бросали длинные, уродливые тени на стеллажи.

Я шла мимо бесконечных рядов папок. 2020 год… 2018… 2015… Вот он. Стеллаж с

документами четвертого роддома.

Сердце колотилось так, что мне казалось — его звук разносится по всему подвалу.

Я нашла тяжелый, обтянутый дерматином журнал регистрации рожениц за нужный год.

Мои пальцы дрожали, когда я листала страницы. Бумага была пожелтевшей, с

характерным запахом тлена. Июль… август… сентябрь.

15 сентября. Мой день. Мой личный день конца света.

Я нашла свою фамилию. «Новикова С. В. Поступление в 22:40. Экстренное кесарево

сечение. Отслойка плаценты». И дальше, каллиграфическим, холодным почерком:

«Исход: мертворожденный, мужской пол. Вес 3600. Причина: антенатальная гибель