Скорая помощь для нашего Львёнка. Простить (не)льзя казнить.

Его лицо потемнело. Он рванулся ко мне, сокращая дистанцию до опасного предела. Я почувствовала запах его дорогого одеколона — видимо, из тех запасов, что еще остались от «золотого века».

— Неудачник? — прошипел он. — Я поднялся с нуля, когда ты еще в куклы играла. И я поднимусь снова. А ты как была нищей выскочкой, так ею и осталась. Пять лет в этой синей робе? Это твой предел? Ты ведь всегда была... ограниченной. Помнишь, что я сказал тебе тогда? Ты — пустоцвет. Красивая обертка, внутри которой ничего нет.

Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Он бил прицельно. По самому больному. По той самой ране, которая так и не затянулась за одиннадцать лет.

— У меня есть семья, Сима, — продолжал он, и его голос наполнился торжествующей горечью. — У меня есть сын. Продолжение моей крови. Мой наследник. Эльвира дала мне то, на что ты оказалась неспособна. Она родила мне Льва, а ты... Ты даже сорняк вырастить не смогла. Я правильно сделал, что выгнал тебя. Ты ведь пустая. Бракованная женщина.

Я задохнулась. Мир вокруг на секунду стал черно-белым. Я видела его шевелящиеся губы, его гневный прищур, и в этот момент во мне что-то лопнуло. Годы сдержанности, профессиональной маскировки, холодного безразличия — всё разлетелось вдребезги.

Я сделала шаг вперед, почти вплотную к нему, и Семен невольно отшатнулся от того безумного огня, который, должно быть, вспыхнул в моих глазах.

— Бракованная? — голос мой был тихим, но в нем вибрировала такая мощь, что в коридоре, казалось, задрожали стекла. — Ты назвал меня бракованной, Зотов?

Я схватила его за лацканы рубашки. Артем или медсестры могли увидеть это, мне было плевать.

— Ты выставил меня за дверь под дождем, Семен. Ты бросил мне в лицо те фальшивые снимки и не захотел слушать ни единого слова! Ты заблокировал мой телефон, ты приказал охране не пускать меня даже на порог офиса!

Семен молчал, глядя на меня с каким-то ошалелым ужасом. Его трезвость сейчас играла против него — он чувствовал каждое мое слово как удар хлыста.

— Я была беременна, Семен! — Я почти выплюнула эти слова ему в лицо. — Пять недель! Наш ребенок, Зотов! Тот самый, которого ты так ждал, пока не поверил в грязную ложь своей секретарши!

Его руки, висевшие вдоль тела, судорожно сжались.

— Что ты несешь... — пробормотал он. — Какая беременность... Ты врешь! Эльвира сказала, что ты ходила к врачу, чтобы...

— Эльвира врала тебе каждую секунду! — я встряхнула его так, что его голова мотнулась. — Я узнала об этом через неделю после того, как ушла от тебя. Я жила на вокзале, Семен! Я спала на казенных койках в ночлежках, потому что у меня не было ни копейки! И я пыталась тебе сказать. Я писала письма, я караулила тебя у подъезда, но ты проезжал мимо на своем «Мерседесе», даже не глядя в мою сторону!

Я отпустила его рубашку, и он пошатнулся, опершись спиной о стену. Его лицо стало белым, как больничная простыня.

— А потом был стресс, — я продолжала, и слезы, которые я не позволяла себе годами, наконец обожгли глаза. — Больница. Кровь на кафеле. И тишина. Знаешь, какая страшная тишина в родзале, когда ребенок не кричит? Я родила мальчика, Семен. Мертвого мальчика. Твоего сына! И пока ты праздновал свою «новую жизнь» с Эльвирой, я хоронила наш плод в общей могиле для безымянных, потому что у меня не было денег даже на крошечный гроб!

Семен медленно осел на банкетку, закрыв лицо руками. Его плечи задрожали. Это был не плач — это был сухой, ломающий звук, будто внутри него рушились кости.

— Нет... нет... — донеслось из-под его ладоней.

— Да! — Я вытерла щеки тыльной стороной руки. — Так что не смей говорить мне про пустоцвет. Ты сам убил своего первенца своей слепотой. А теперь ты трясешься над Львом, считая его своей единственной кровью...

Я запнулась. Слова о группе крови едва не сорвались с языка, но я вовремя прикусила губу. Рано. Сейчас он просто раздавлен, но если я выложу этот козырь сейчас, я потеряю преимущество. Мне нужно знать больше. Мне нужно знать все наверняка..

— Уходи, Семен, — сказала я, восстанавливая дыхание. — Иди к своему сыну. Наслаждайся своим «наследством». Но никогда, слышишь, никогда больше не смей открывать свой рот в мою сторону. Для тебя я — доктор Новикова. Женщина, которая вернула твоему ребенку дыхание, которое ты когда-то отобрал у моего.

Я развернулась и пошла прочь по коридору. Мои каблуки гулко стучали по линолеуму, отсчитывая секунды моей маленькой, горькой победы.

Я не видела, как Семен поднял голову. Не видела его взгляда, в котором теперь мешались ужас, раскаяние и рождающееся подозрение. Я просто шла вперед.

В кармане халата я сжимала кулак.

Четвертая группа крови. У Семена вторая. У Эльвиры первая.

«Кто же ты на самом деле, Лев Зотов?» — билась в моей голове единственная мысль. И я знала, что не успокоюсь, пока не получу ответ. Даже если этот ответ сожжет дотла то немногое, что осталось от моей жизни.

Выйдя на крыльцо, я подставила лицо холодному дождю. Артем ждал меня внизу у машины — он привез новую смену и теперь собирался домой.

— Фим! — крикнул он, завидев меня. — Ты как? Посмотрела пацана?

Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Они были твердыми, как скальпель хирурга перед первым надрезом.

— Да, Тем. Посмотрела.

— И как он?

Я посмотрела на серые окна больницы, за которыми скрывалась тайна моего прошлого.

— Он выживет, Артем. А вот правда... боюсь, правда убьет здесь всех.

Я села в машину, и мы тронулись. В зеркале заднего вида я видела, как фигура Семена вышла на крыльцо больницы. Он стоял под дождем, без куртки, просто в рубашке, и смотрел нам вслед. Он выглядел так, будто его только что вышвырнули из рая. Но я знала — его личный ад только начинается. И я буду той, кто подбросит в него дров.

Глава 4(Семен)

(от лица Семена)

Дождь колотил по крыльцу больницы с остервенением, словно пытался вымыть из меня остатки похмельного дурмана. Рубашка прилипла к лопаткам холодным саваном, но я не двигался. Просто стоял и смотрел туда, где в серой хмари растворились габаритные огни машины скорой помощи.

«Я родила мальчика, Семен. Твоего сына. И пока ты праздновал свою новую жизнь, я хоронила наш плод в общей могиле…»

Голос Серафимы все еще гремел в моих ушах, перекрывая шум города. Она не кричала. Она шептала, и этот шепот резал глубже любого скальпеля.

Я затянулся сигаретой, которую нашел в кармане куртки. Пальцы мелко дрожали, и я сжал их в кулак так, что костяшки побелели. Боль в суставах была единственным, что удерживало меня в реальности.

Она не могла врать. Только не так. Не с таким лицом. У Серафимы всегда были глаза, которые выдавали ее раньше, чем она успевала открыть рот. Раньше они светились, когда я входил в комнату. Сегодня в них был только пепел. И лед.

Я медленно спустился по ступеням. Каждая лужа под ногами казалась бездонной пропастью. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я жил с убеждением, что она — предательница. Что она променяла меня, мою любовь, нашу империю на какую-то случайную интрижку.

Я вспомнил тот день. Офис на сороковом этаже. Запах дорогой кожи, свежей полиграфии и элитного кофе. Я был королем. Зотов, который строит будущее.

Эльвира вошла тихо. Она всегда умела входить так, будто приносила не бумаги, а само спасение.

— Семен, мне жаль… я долго сомневалась, стоит ли… — Ее голос был мягким, как бархат.

Она положила на мой стол конверт. Зернистые снимки. Серафима у отеля. Серафима садится в чужую машину. Ее улыбка — та самая, которую я считал своей собственностью.

Я не стал проверять. Я не стал спрашивать. Успех сделал меня ублюдком, уверенным, что мир вращается вокруг моей задницы. Если кто-то посмел пошатнуть мой трон — он должен быть уничтожен.

Я вышвырнул ее. Помню, как она стояла в дверях нашего пентхауса, прижимая к груди тонкое пальтишко. Помню, как она пыталась что-то сказать, а я просто захлопнул дверь. Я даже не дал ей собрать вещи. Мне казалось это красивым жестом — жестом сильного мужчины.

Какой же я был идиот.

Я шел по тротуару, не разбирая дороги. Вода заливалась в ботинки, но мне было плевать. Перед глазами стоял Лев. Мой сын. Мой наследник, как я привык думать.

Лев… Он совсем другой. Тихий, вдумчивый. В нем нет моей бешеной энергии, нет этой хищной хватки, которая была у меня до того, как я начал топить свою жизнь в бутылке. И в нем нет ничего от Эльвиры. Вообще ничего.

Эльвира забеременела удивительно вовремя. Спустя пару месяцев после того, как я выгнал Симу. Тогда это стало для меня спасением. Доказательством того, что я прав, что жизнь продолжается, что я могу начать всё с чистого листа.

— Ты мой герой, Сеня, — шептала она мне по ночам, когда я уже начал терять хватку.

Она помогала мне вести дела. Она была рядом, когда стройки начали замораживаться, когда партнеры начали уходить. Она сочувственно кивала, когда я подписывал доверенности на управление активами, пока сам уходил в очередной запой от «усталости».

И вот результат. Я — в хрущевке матери. Моя империя — у нее. Эльвира теперь «бизнес-леди года», владелица крупнейшего холдинга, который когда-то назывался моим именем. А Лев… Лев живет со мной и бабушкой, потому что Эльвире «нужно строить карьеру и обеспечивать его будущее».

Я остановился у витрины закрытого магазина и посмотрел на свое отражение. Грязная куртка, щетина, потухший взгляд. Монстр. Я сам превратил себя в это ничтожество.

Слова Симы о мертвом ребенке жгли нутро сильнее любого спирта. Если она была беременна, значит, те фото… Значит, Эльвира знала. Она видела, что Серафима пытается до меня дозвониться. Она видела ее у офиса. И она просто выставила охрану.

Она убила не только мою любовь. Она убила моего первенца.

Я почувствовал, как внутри, где-то под ребрами, начинает зарождаться холодная, расчетливая ярость. Та самая, которая когда-то помогла мне раздавить конкурентов и построить первый небоскреб. Она была другой — не пьяной и хаотичной, а острой, как лезвие.

Я вернулся в квартиру матери. Алла Петровна спала в кресле перед телевизором, который тихо бормотал что-то о погоде. Она выглядела такой хрупкой, такой жалкой.

Я прошел в комнату сына. На столе лежали его учебники, модель самолета, которую мы так и не доклеили. На стене — та самая фотография Эльвиры. Она смотрела с нее с холодным торжеством.

Я взял рамку в руки.

«Десять лет ты кормила меня сказками, Эля, — подумал я. — Десять лет ты лечила меня от депрессии, которую сама же и создала».

Я зашел в ванную, включил ледяную воду. Умывался долго, пока кожа не онемела. Смотрел в зеркало, пытаясь найти в себе того Семена Зотова, который умел вырывать победу зубами.

Я больше не хотел пить. Желание приложиться к бутылке исчезло, вытесненное одной-единственной целью. Мне нужна была правда. Вся. До последнего грязного пятна.

Я вышел в коридор, достал из ящика тумбочки старую зажигалку Zippo с гравировкой «С.З.». Подарок Симы. Я берег ее все эти годы, сам не зная почему. Щелкнул кремнем. Язычок пламени дрогнул в темноте.

В голове начал складываться план. Я знал, где сейчас Эльвира. В это время у нее обычно начинались утренние совещания в моем бывшем кабинете. Она любила пунктуальность. Любила контроль.

Я достал телефон. На экране светилось пять пропущенных от «Эля». Последний — полчаса назад. Раньше я бы перезвонил и начал оправдываться, что снова сорвался. Но не сегодня.

Я нашел в шкафу свою старую куртку, которая выглядела чуть приличнее остальных вещей. Вытащил из ящика документы. Денег почти не было — последние ушли на лекарства для Льва до того, как приехала скорая. Плевать. Дойду пешком.

— Сеня? Ты куда? — Мать проснулась, потирая глаза. — Лёвушка как? Тебе надо поспать, ты всю ночь…

— Лев в больнице, мама. Он выживет. О нем заботится лучший врач в этом городе, — я осекся на секунду. — О нем заботится Серафима.

Мать вздрогнула, ее лицо вытянулось.

— Сима? Та самая? О господи… Сеня, может, не надо? Она ведь нас ненавидит…

— Она нас спасает, мам. А мы — те, кто заслуживает ненависти.

Я вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Подъезд встретил меня запахом сырости, но я его не замечал. Я сбежал по лестнице, чувствуя, как в теле просыпается забытая легкость.

Улица встретила меня серым рассветом. Город просыпался. Люди спешили на работу, машины обливали тротуары грязной водой. Я шел к центру, и с каждым шагом уверенность крепла.

Серафима сказала, что я пустой. Что я убил своего сына. Она была права во всем, кроме одного — я еще не сдох.

Если Эльвира подстроила всё это… если она лишила меня сына и подменила мою жизнь своей дешевой подделкой… я не пойду в полицию. Я не буду судиться.

Я приду к ней. И я посмотрю в ее идеальные глаза. Но в этот раз я буду не мужем. И не партнером.

Я буду ее судьей.

Я подошел к высотке из стекла и бетона. К зданию, на крыше которого когда-то горели буквы «ЗОТОВ». Теперь там было написано «ЭЛЬ-СТРОЙ».

Охрана на входе преградила мне путь. Новые лица. Молодые ребята в черных костюмах, которые не помнили, кто построил этот фундамент.

— К Эльвире Викторовне только по записи, — процедил один из них, окинув меня презрительным взглядом.

Я усмехнулся. Эта ухмылка была такой же, как десять лет назад. Опасной.

— Скажи ей, что пришел ее законный муж. Скажи,что разговор пойдет о Серафиме.

Охранник замешкался, прижал палец к наушнику. Спустя минуту его лицо изменилось. В нем появился страх.

— Проходите, Семен Александрович. Вас ждут на сороковом.

Лифт понес меня вверх. Сердце билось ровно. Я смотрел на цифры этажей и понимал: сейчас я либо получу ответы, либо окончательно отправлюсь на дно. Но в любом случае, прежнего меня больше нет.

Двери лифта разъехались. Я шагнул в приемную. Тот же запах дорогого парфюма. Та же тишина.

Эльвира сидела за столом, подписывая документы. Она подняла голову. Красивая. Безупречная. Холодная.

— Здравствуй, Семен, — она мило улыбнулась, но в глазах на секунду мелькнул первобытный страх. — Ты сегодня рано. И… выглядишь странно. Что за шутки про Серафиму?

Я прошел через кабинет и сел в кресло напротив нее. Положил на стол зажигалку Симы.

— Рассказывай, Эля. С самого начала. О фотографиях. О Серафиме.О том,как сфабриковала фотографии,о беременности Симы..

Я увидел, как ее рука, сжимающая золотую ручку, мелко вздрогнула. И в этот момент я понял: Серафима не врала. Мой ад только начинался, но в этот ад я собирался забрать с собой и ту, что его построила.

Глава 5

После разговора с Семеном в больничном коридоре я не поехала домой. Хотя глаза резало от недосыпа, а тело казалось чужим и тяжелым, как намокшая вата, сон не шел. Я чувствовала себя так, будто вскрыла старый нарыв: гной выплеснулся наружу, стало тошно, но вместе с тем в груди появилась какая-то пугающая, звенящая пустота.

Я вернулась в ординаторскую «скорой», сдала смену и переоделась в гражданское, но ноги сами понесли меня обратно в сторону Первой детской. Официально я была свободна. Неофициально — я была прикована к этому зданию невидимой цепью, звенья которой ковались из группы крови одного маленького мальчика.

Утро в больнице — это особый вид хаоса. Стук колес каталок по линолеуму, резкие окрики санитарок, запах хлорки, смешанный с ароматом каши из столовой. Я проскользнула мимо поста, накинув халат, и направилась прямиком в лабораторию.

Там работала Любовь Андреевна — женщина-скала, которая видела в своей жизни столько крови, что, кажется, перестала воспринимать её как жидкость. Для неё это был лишь набор шифров.

— Андреевна, — я приоткрыла тяжелую дверь лаборатории. — Помнишь ночного мальчика, Зотова?

Любовь Андреевна подняла глаза от микроскопа. Поправила массивные очки, которые делали её похожей на мудрую сову.

— А, Зотова?. Помню. Ты из-за него в свой выходной прибежала?

— Перепроверь ещё раз группу, — я присела на край высокого стула. — Не может там быть четвертой. Ошибка, наверное.

Андреевна фыркнула, потянулась к штативу с пробирками и достала одну — с тонкой красной полоской по краю.

— Обижаешь, Сима. Я дважды ставила реакцию. И вручную, и на анализаторе. Чистая АВ(IV). Без вариантов. Редкая кровь, красивая. Но для твоей статистики — неоспоримый факт.

Она протянула мне распечатку. Я смотрела на чернильные буквы, и в голове снова, как на старых счетах, щелкали костяшки.

Биология — наука упрямая. Она не знает жалости, не берет взяток и не поддается на уговоры. Если у Семена вторая группа (А), а у ребенка четвертая (АВ), то от матери ребенок обязательнодолжен был получить антиген «В».

У Эльвиры первая группа (0). У людей с первой группой нет ни антигена «А», ни антигена «В». Она — «универсальный донор», чистый лист. Она физически, на уровне каждой клетки своего тела, не могла передать Льву то, чего у неё никогда не было.

Значит, она не его мать.

Я вышла из лаборатории, чувствуя, как мелко дрожат колени. Спустилась на этаж ниже, к палатам интенсивной терапии. Лев лежал там же. Его перевели в бокс у окна. Через стекло я видела, как он спит — бледный, беззащитный, с тонкими венами на висках.

«Кто же ты, Лёвушка?» — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

И в этот момент память, которую я столько лет тщательно паковала в плотные чехлы и задвигала в самые темные углы подсознания, начала рваться наружу.

Одиннадцать лет назад. Роддом №4.

Тогда всё было как в тумане. Стресс после того, как Семен выставил меня за дверь, не прошел бесследно. Я попала на сохранение с гипертонусом, а потом началось кровотечение. Ночь была душной, липкой, пропитанной запахом спирта и страха.

Я помню, как меня везли по коридору. Лампы на потолке мелькали, как кадры из старого кино.

— Быстрее! Отслойка! — кричал кто-то.

Меня ввезли в операционную. Сознание плавало, я видела лишь ослепительный свет бестеневых ламп. И врача.

Доктор Воронов. Тогда он еще не был главным хирургом города. Он был дежурным акушером-гинекологом. Моложавый, с цепким взглядом и очень холодными руками.

— Спинальную делать поздно, — бросил он анестезиологу. — Давайте общий. Ребенка спасаем!

Я помню, как маска опустилась на лицо. Помню сладковатый, удушливый запах наркоза. И последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в бездну — крик из соседнего бокса. Пронзительный, почти звериный женский крик, полный отчаяния.

А потом была тишина.

Когда я очнулась в реанимации, за окном брезжил серый рассвет — такой же, как сегодня. Воронов вошел в палату через час. Он не смотрел мне в глаза. Он долго листал мою карту, а потом произнес те слова, которые разбили мою жизнь на мелкие осколки:

— Мне жаль, Серафима. Мы сделали всё, что могли. Мальчик... он не задышал. Слишком тяжелая отслойка. Гипоксия.

Я не плакала. У меня просто не было сил. Я лежала и смотрела, как по стене ползет солнечный зайчик. А за дверью в это время был шум. Суета. Слышались поздравления.

— Поздравляю, Эльвира Викторовна! Богатырь! Три восемьсот! — донесся голос медсестры из коридора.

Тогда я не обратила на это внимания. В этом городе тысячи Эльвир. И тысячи богатырей. Но сейчас, стоя у палаты Льва, я чувствовала, как по спине ползет ледяной холод.

Я вспомнила странную спешку врачей. Помню, как Воронов буквально выпихнул меня из больницы на третий день, хотя я едва держалась на ногах. «Мест нет, палат не хватает»..... И Эльвира, правая рука Семена, его финансовый гений, она тоже родила. В ту же ночь. В той же больнице.

И её ребенок выжил. А мой — нет.

Я посмотрела на Льва. Математика в моей голове складывалась в страшную картину.

У меня четвертая группа крови. У Семена вторая. У нас может родиться ребенок с четвертой группы крови.

А у Эльвиры и Семена — ноль. Абсолютный ноль.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Если Эльвира родила мертвого ребенка, а мой был жив... Если Воронов подменил их, чтобы угодить богатому заказчику или просто избавить Эльвиру от «проблемы»...

Это было безумие. Дикое, немыслимое предположение, достойное дешевого сериала. Но цифры не лгали. Группы крови были безмолвными свидетелями преступления, совершенного одиннадцать лет назад.

Я медленно отошла от стекла. В коридоре показался Артем — он завез кого-то из педиатрического отделения и теперь шел к выходу.

— Фим? Ты еще тут? — Он подошел ко мне, заглядывая в лицо. — Ты на себя не похожа. Что случилось? Опять этот Зотов допек?

Я посмотрела на него, но видела не Артема, а ту ночь. Холодные руки Воронова. Тишину в родзале.

— Тем... — я сглотнула сухой ком в горле. — Ты веришь в совпадения?

— Смотря в какие, — он нахмурился. — В медицине совпадений обычно не бывает. Бывают хреновые диагнозы и ошибки лаборантов.

— Это не ошибка лаборанта, — я сунула руку в карман, сжимая распечатку с анализом. — Это биологический тупик.

Я развернулась и пошла прочь, почти побежала по лестнице. Мне нужно было в архив. Не в архив «скорой», а в архив роддома №4. Я знала, что посторонних туда не пускают. Я знала, что записи десятилетней давности могут быть уничтожены или «потеряны». Но я также знала, что теперь я не успокоюсь.

Лев спал. Он не знал, что его «мать» на самом деле — чужая женщина, укравшая его у той, что кормила его под сердцем девять месяцев.

Он не знал, что его отец — человек, который собственноручно вышвырнул его настоящую мать на улицу.

Я вышла на улицу. Город жил своей жизнью. Машины гудели, люди спешили по своим делам, не подозревая, что прямо сейчас, в центре этого муравейника, начала рушиться грандиозная ложь, выстроенная на фундаменте из денег и подлости.

Я села в свою старую «мазду», ударила кулаком по рулю.

— Ты за это заплатишь, Эля, — прошептала я, глядя в зеркало заднего вида. — За каждый день моей боли. За каждую слезу, которую я пролила над пустой кроваткой.

Я знала, что вступаю на тропу войны. Против меня были деньги и влияние Эльвиры и связи Воронова. А у меня была только распечатка с группой крови и материнское чутье, которое кричало во весь голос: «Это твой сын! Твой!».

Математическое доказательство было получено. Теперь мне нужны были факты.

Я завела мотор и поехала в сторону своего дома. Мне нужно было составить план. Глава первая: архив. Глава вторая: ДНК. Глава третья: возмездие.

Я больше не была «бракованной». Я была матерью, которая нашла своего ребенка. И горе тому, кто попытается встать у меня на пути.

Глава 6

Я опять не поехала домой. Просто не смогла заставить себя повернуть ключ в замке зажигания и нажать на газ. Моя старая «мазда» замерла на больничной парковке, окруженная лужами, в которых дрожало отражение серого ноябрьского неба. Внутри машины пахло сыростью и моим собственным страхом — едким, как нашатырь.

Я вернулась в здание больницы через служебный вход. Белый халат, наброшенный поверх гражданской кофты, служил идеальным камуфляжем. В этих стенах человек в белом — это призрак, на которого никто не обращает внимания, если он идет уверенным шагом.

В отделении педиатрии пахло манной кашей и хлорамином. Тихий час подходил к концу, из палат доносилось сонное сопение и редкий плач малышей. Я шла по коридору, чувствуя, как пульс бьет в кончики пальцев. Десятая палата.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Лев не спал. Он лежал на боку, прижав колени к груди, и смотрел в окно, за которым мокрые ветки берез царапали стекло. В боксе было прохладно. На тумбочке стоял нетронутый стакан киселя, подернутый тонкой пленкой.

Я замерла у порога. Сердце сделало кульбит и застряло где-то в горле. Мальчик не заметил моего появления. Его правая рука лежала на одеяле, и я увидела, как его пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтевыми пластинами — мерно перебирают край пододеяльника. Складывают ткань в мелкую гармошку, отпускают и начинают заново.

В глазах защипало. Моя мать всегда говорила, что это «привычка беспокойных душ». Я делала так же каждую ночь перед экзаменами в институте. Я делаю так же сейчас, когда жду сложный вызов в диспетчерской.

Это не передается через воспитание. Это зашито в подкорку. В гены. В кровь.

— Привет, — тихо произнесла я.

Лев вздрогнул и обернулся. Его глаза, все еще припухшие после ночного приступа, расширились.

— Вы... та тетя со скорой? — Его голос звучал хрипло, но уже без того страшного свиста.

— Доктор Новикова, — я подошла ближе, стараясь дышать ровно. — Пришла узнать, не обижают ли тебя здесь врачи. Как ты дышишь?

— Хорошо. Только горло чешется, — он сел на кровати, и я заметила, как он поморщился. — И живот болит. Нам давали какао с молоком, а мне от него всегда... плохо.