Орел в чужом гнезде.Фиктивный жених

— Оставь, я сам, — его голос прозвучал низко и твердо. — Ты же гость на собственном празднике.

— Я не гость, Виталя, я хозяйка, — я попыталась улыбнуться, хотя внутри что-то болезненно сжалось. — Отдай, я привыкла.

— Тебе нельзя такое таскать, — отрезал он, даже не глядя на меня, и поставил поднос на стол. — Где дрова для мангала? Я займусь.

Юра даже не обернулся. Он как раз демонстрировал Римме наши новые инкубаторы, размахивая руками.

— Ой, Юрий, вы такой увлеченный! — голос Риммы доносился из глубины двора, как перезвон маленьких колокольчиков. — Как вы, такой статный мужчина, выносите этот специфический запах каждый день? Я бы, наверное, в обморок упала…

— Это запах денег, Риммочка! — громогласно отозвался муж. — К нему быстро привыкаешь, если умеешь их считать.

Я стояла у летней раковины, смывая сок баклажанов с рук, и чувствовала, как внутри закипает глухое, липкое раздражение. «Специфический запах». Римма картинно морщила нос, прикладывая к лицу кружевной платочек, хотя наши птичники были чище, чем многие городские квартиры. Она льнула к Юре, и он, мой всегда такой рациональный и строгий Орёл, буквально таял под этим ленивым кокетством.

— Надя, ну где ты там застряла? — Юра обернулся, заметив меня у раковины. — Иди к нам, присядь. Римма хочет послушать про наш первый год.

Я подошла и села на край скамьи. Римма сидела рядом с Юрой, их плечи почти соприкасались. Она то и дело «случайно» задевала его колено рукой, когда тянулась за виноградом. Юра не отодвигался. Напротив, он словно невзначай расправил плечи, становясь еще шире, еще монументальнее. В его глазах горел азарт, который я не видела там очень давно — по крайней мере, когда он смотрел на меня.

— Ой, Юрий, у вас тут так... душевно! — Римма пригубила вино и посмотрела на моего мужа поверх бокала. — Виталик, почему ты не говорил, что твой брат — настоящий хозяин здешних мест? Прямо как в старых романах про помещиков.

Виталий, до этого сосредоточенно возившийся с углями, бросил на неё короткий, колючий взгляд.

— Я говорил, что у брата ферма, Римма. Помещики остались в девятнадцатом веке.

— Ну зачем ты так официально? — Юра довольно огладил подбородок. — Помещик не помещик, а порядок я люблю. Надя подтвердит. У нас тут каждый цыпленок под надзором.

— Под Надиным надзором, — тихо добавил Виталий, подавая мне тарелку.

Надя. Это прозвучало так просто, но почему-то у меня перехватило дыхание. Юра обычно называл меня «мать», «Надька» или «хозяйка». А в устах Виталия моё имя обрело какой-то забытый объем.

Ужин тянулся долго. Юра много пил, его смех становился всё громче и развязнее. Он соревновался сам с собой в остроумии, и Римма была идеальным зрителем. Она смеялась, запрокидывая голову, обнажая тонкую шею, и каждый её жест был направлен на Юру. Она будто вычеркнула Виталия из пространства, превратив его в досадную помеху между ней и «настоящим мужчиной».

— Юрий, а покажите мне закат? — вдруг капризно протянула она, когда с едой было покончено. — Виталик говорит, у вас за птичниками есть холм, с которого видно всю реку. Я так хочу сделать пару кадров для блога!

Юра вскочил с готовностью, которой я не видела от него даже в те дни, когда нам нужно было срочно ехать за запчастями для инкубатора.

— С удовольствием, Риммочка! Заодно покажу вам наши новые вольеры. Там сейчас как раз установили подсветку, выглядит эффектно.

Они ушли, и их голоса — его баритон и её высокий смех — еще долго таяли в сумерках. Я осталась за столом с горой грязной посуды. Вечерняя прохлада начала забираться под кожу, вызывая легкий озноб.

— Давай помогу, — Виталий начал собирать тарелки.

— Иди отдыхай, Виталя. Ты с дороги, устал.

— Я не устал от того, чтобы убрать за собой посуду, Надь.

Мы работали молча. Я мыла в летней раковине, он вытирал и относил в дом. В этом была какая-то странная, правильная ритмичность.

— Зачем ты это терпишь? — вдруг спросил он, когда мы остались один на один под навесом.

Я замерла, не вынимая рук из мыльной воды.

— О чем ты? Юра просто гостеприимный. Римма — молодая девочка, ей скучно...

— Ты же не глупая, — он подошел ближе, и я кожей почувствовала его присутствие. — Ты всё видишь. Он ведет себя так, будто тебя не существует. А она... она просто хищница, Надя.

Я резко обернулась, вытирая руки о фартук. Раздражение вспыхнуло внутри, как сухая солома.

— Слушай, Виталий. Мы с твоим братом десять лет вместе. Мы построили это всё с нуля. Юра любит лесть, да. Он павлин, ему нужно, чтобы им восхищались. Но он мой муж. А Римма — твоя девушка. Так что давай каждый будет следить за своей половиной, ладно?

Виталий посмотрел на меня долго и пристально. В его глазах не было злости, только какая-то горькая мудрость, которой не должно быть у двадцатипятилетнего парня.

— Как скажешь. Пойду спать. Спокойной ночи, Надя.

Я осталась одна. Деревня погрузилась в ночную симфонию: сверчки, далекий лай собак, редкий всплеск рыбы в реке. Юра с Риммой вернулись спустя полчаса. Они зашли в дом через заднюю дверь, что-то весело обсуждая. Я слышала их шаги на лестнице, хлопанье дверей гостевой комнаты.

Позже, когда я уже лежала в нашей спальне, глядя в потолок, Юра зашел в комнату. От него пахло свежим ночным воздухом, табаком и... чем-то еще. Сладким, пудровым. Тем самым ароматом, который заполнил прихожую днем.

— Ну и девка, — он усмехнулся, стягивая рубашку. — Витальке повезло, хотя он и не ценит. Всё в своих чертежах сидит, бука. А Римма — огонь. Она так забавно пугается каждого шороха в лесу...

— Ты долго показывал ей закат, Юра. Он закончился два часа назад.

— Да мы заболтались, Надь. Она спрашивала совета по бизнесу. Думает открыть свою линию одежды, хотела узнать, как я начинал. Чего ты начинаешь?

Он лег рядом, привычно отвернулся к стенке и почти сразу засопел. А я лежала, чувствуя, как внутри ворочается холодный склизкий ком. Я уговаривала себя: «Это паранойя. Ты просто устала. Завтра юбилей. Оловянная свадьба. Десять лет».

Сон пришел тяжелый, рваный. Мне снилось, что Тайсон пытается что-то сказать мне, но вместо гогота из его клюва вырывается смех Риммы.

Я проснулась внезапно. В комнате было серо — тот самый час перед рассветом, когда мир кажется застывшим в ожидании. Рука по привычке скользнула по простыне в поисках мужа. Холодно.

Пусто.

Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и неровно. Я села на кровати, прислушиваясь. В доме было тихо. Слишком тихо.

Я встала, накинула халат и подошла к окну, выходящему во двор. Ночной туман лоскутами лежал на траве. У беседки, там, где мы ужинали, я заметила движение. Два темных силуэта. Они стояли очень близко. Почти слитно. На мгновение вспыхнул свет фонарика — кто-то проверял дорогу или смотрел на часы — и тут же погас.

Один силуэт — высокий, широкоплечий. Другой — тонкий, гибкий. Они стояли так мгновение, а потом высокий силуэт наклонился к тонкому.

Я замерла, боясь дыхнуть. В голове зашумело. «Это Виталий. Это просто Виталий и Римма вышли подышать», — заклинал меня мой внутренний голос, отчаянно цепляясь за остатки мира.

Но Виталий носит свободные худи. А этот силуэт был в футболке, которая слишком знакомо обтягивала мощную спину.

Через пару минут входная дверь внизу едва слышно скрипнула. Я метнулась в кровать, накрылась одеялом до самого подбородка и зажмурилась. Дверь спальни открылась так тихо, что я услышала бы только в абсолютной тишине.

Юра проскользнул в комнату. Он долго стоял у кровати, я чувствовала его взгляд. Потом он начал раздеваться, стараясь не шуметь. Когда он лег, к запаху табака добавился еще один. Тот самый. Сандал и заморские цветы. Теперь он был резким, отчетливым, словно его вылили на подушку.

Я лежала, сжимая кулаки под одеялом так, что ногти вонзались в ладони. «Тебе показалось. Мало ли, откуда этот запах. Может, они просто столкнулись в коридоре. Завтра юбилей. Завтра всё будет хорошо».

Я повторяла это как молитву, пока за окном не начал розоветь восток. Но где-то в самой глубине души я уже знала: ничего хорошего завтра не будет. Праздник, к которому я готовилась три месяца, превращался в поминальный обед по моей наивности.

И единственное, что я чувствовала сейчас, кроме ледяного ужаса — это странную, острую благодарность Виталию за то, что он единственный не пытался со мной играть.

Утро юбилея наступало. Громкое, яркое и неумолимое. И я была полна решимости встретить его так, как подобает хозяйке «Орлиного двора». Даже если внутри от этого двора остались только пепел и разбитая скорлупа.

Глава 4

Августовское солнце решило, что десятилетие нашей свадьбы — отличный повод, чтобы устроить в Ясном филиал преисподней. Воздух дрожал от зноя, густой и липкий, пропитанный запахом жареного мяса, маринадов и пыли, которую поднимали колеса прибывающих машин.

Я стояла у зеркала в прихожей, пытаясь застегнуть молнию на темно-синем шелковом платье. Платье было красивым, дорогим, купленным специально для этого дня, но сейчас оно казалось мне смирительной рубашкой. Корсет впивался в ребра, мешая дышать, а туфли на каблуках, которые я не надевала годами, уже через десять минут превратили мои ступни в два куска ноющей боли.

— Надя! Ну ты где там? — зычный голос Юрия долетел со двора. — Гости уже на подходе, а хозяйки нет! Не позорь фамилию!

Я судорожно выдохнула, наклеила на лицо дежурную улыбку и вышла на крыльцо.

Двор «Орлиного двора» преобразился. Юра не поскупился на декор: повсюду развесили ленты, шары цвета старой бронзы (под олово, как он выразился), а столы, расставленные под навесом, буквально стонали от еды. Моей еды. Я видела каждый салат, каждую закуску и знала, сколько часов сна мне стоило это изобилие.

Сам Юрий сиял. Его стальной костюм, идеально отглаженный моими руками, переливался на солнце. Он стоял в центре двора, расправив плечи, и принимал поздравления от первых прибывших — четы Петровых из райцентра.

— Проходите, проходите! — Юра широко развел руки. — Посмотрите, как мы тут развернулись. Всё сам, всё своими руками. Вот этот птичник в прошлом году закончил, инкубаторы шведские поставил. Рискнул, конечно, но Орлы не боятся высоты!

Я спустилась со ступенек, чувствуя, как каблуки предательски вязнут в траве.

— Ох, Надюша! — ко мне подплыла тетя Шура, наша главная деревенская «информслужба» в неизменном цветастом платке, несмотря на жару. — Ну и хороша! Платье-то какое, городское! Только бледная ты что-то, мать. Совсем тебя Юрка загонял?

Она впилась в меня своими цепкими, всевидящими глазами, а потом многозначительно перевела взгляд на беседку. Там, в тени винограда, сидела Римма. В своем легком, почти невесомом сарафане на тонких бретельках она выглядела как капля росы на фоне запыленной травы. Она лениво потягивала лимонад, обмахиваясь веером, и каждый мужчина, входивший во двор, невольно спотыкался, глядя на её точеные плечи.

— Смотри, Надюха, — понизила голос тетя Шура, придвигаясь к моему уху. — Мужик у тебя сейчас в самом соку, при деньгах, при силе. А ты всё у корыта да у инкубатора. Глянь, как гостья-то городская на него зыркает. Прямо кошка на сметану. Не проворонь Орла-то своего, а то улетит в чужое гнездо, и чирикнуть не успеешь.

— Тетя Шура, ну что вы придумываете? — я попыталась рассмеяться, но звук получился сухим и ломким, как старая солома. — Это Виталия девушка. Семья ведь.

— Семья — дело тонкое, — хмыкнула соседка, пригубив настойку из стопки, которую тут же подхватила с подноса проходящего мимо Михалыча. — В семье-то и случаются самые пакости. Виталька твой вон, сидит, как сыч подбитый. Чует, видать, конкуренцию.

Я посмотрела на Виталия. Он сидел поодаль, в тени старой яблони, и вертел в руках пустой стакан. Его взгляд, тяжелый и сумрачный, был прикован ко мне. Не к Юре, не к Римме, а именно ко мне. Когда наши глаза встретились, он не отвел взор, а лишь едва заметно сжал челюсти. В этом взгляде было столько невысказанного, что мне стало не по себе.

К вечеру праздник набирал обороты. Приехали еще соседи, родственники Юрия из города, пара крупных закупщиков. Двор наполнился звоном посуды, громким смехом и бесконечными тостами.

Юрий был в ударе. Он переходил от стола к столу, хлопал мужчин по плечам, галантно целовал ручки дамам. Он купался в лучах славы, которую сам себе и организовал. Каждое второе предложение он начинал с «Я»: «Я решил расширяться», «Я нашел рынок сбыта», «Я поставил дело на широкую ногу».

Я же чувствовала себя тенью. Официанткой высшего разряда, которой позволили надеть синий шелк. Я следила, чтобы не пустели тарелки, чтобы вовремя подносили лед, чтобы Михалыч не напился раньше времени.

— Юра, ну расскажи, в чем секрет успеха? — крикнул кто-то из городских гостей, когда подали горячее.

Юрий картинно встал, поправил пиджак и поднял бокал с коньяком.

— Секрет прост, друзья! — его голос гремел над двором. — Нужно быть Орлом. Нужно видеть цель и не замечать препятствий. Когда я десять лет назад забивал здесь первый колышек, все смеялись. Но я знал, что построю здесь империю. И я её построил!

Он обвел взглядом присутствующих, задержавшись на Римме чуть дольше, чем позволяли приличия. Она улыбнулась ему одними губами, и Юра буквально раздулся от самодовольства.

— Конечно, — добавил он, словно спохватившись, — и тыл должен быть прикрыт. Наде спасибо, что щи варила да курей считала, пока я стратегию выстраивал. Без хорошей квочки в хозяйстве тоже никак.

За столом раздался смешок. «Квочка». Это слово ударило меня под дых сильнее, чем тесный корсет. Гости зааплодировали, кто-то крикнул «Горько!», и Юра небрежно притянул меня к себе, мазнув губами по щеке. От него пахло дорогим парфюмом, дорогим коньяком и абсолютным, непробиваемым эгоизмом.

Я отстранилась под предлогом, что нужно проверить десерт. Сердце колотилось в горле.

К восьми вечера жара спала, сменившись томительной вечерней негой. Зажглись гирлянды, во дворе стало уютно и шумно. Виталий всё так же сидел в тени, почти не вступая в общие разговоры. Римма же окончательно «оккупировала» Юрия — они стояли у вольеров, и она, притворно ахая, слушала его рассказы о селекции.

Пришло время главного аккорда — моего фирменного торта «Орлиное гнездо». Я пекла его три дня, выкладывая каждый лепесток из тончайшего шоколада, сооружая из карамели ажурные веточки. Это был мой подарок, мой личный символ нашего десятилетия.

Я зашла в дом, на кухню. Там было прохладно и тихо по сравнению с уличным гомоном. Достала торт из холодильника, зажгла тонкие серебристые свечи.

— Юра! — позвала я, выглядывая в окно. — Пора резать торт!

Гости подхватили:

— Хозяина! Юрия к столу! Орёл, где ты там спрятался?

Но Юрия не было. Его стальной костюм не мелькал среди гостей. Я огляделась — Риммы тоже не было на виду.

— Виталий, ты не видел Юру? — спросила я у деверя, когда он зашел в дом за льдом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала то, от чего по спине пробежал ледяной холод. Он знал. Он определенно что-то знал, но молчал, сжимая челюсти так, что на скулах ходили желваки.

— Нет, не видел, — глухо ответил он и вышел, едва не задев плечом косяк.

Я поставила торт на стол. Внутри росло нехорошее, сосущее чувство. Ночная сцена в беседке, запахи чужих духов, взгляды... Всё это сложилось в одну четкую, зловещую картинку.

— Надя, ну где они? Мы ждем! — кричала тетя Шура, уже изрядно захмелевшая.

— Я сейчас... я посмотрю, может, за инкубаторами зацепились, — пробормотала я и вышла с веранды.

Я шла по тропинке, стараясь не шуметь. Каблуки я уже давно скинула, и трава холодила босые ступни, но я этого не замечала. Двор закончился, начались хозяйственные постройки.

— Юра! — позвала я негромко. — Ты здесь?

Тишина. Только гуси в загоне тревожно зашевелились, почуяв меня. Тайсон издал короткий звук, похожий на предупреждение.

Я миновала новые ангары и подошла к старому сараю. Мы почти не использовали его сейчас, хранили там только излишки корма и старые лотки для яиц. Дверь была приоткрыта.

Я остановилась у самого входа. Изнутри доносился запах сухого зерна, старой пыли и... этот едкий, сандаловый парфюм.

— Ой, Юрий, а если Надежда увидит? — раздался тихий, кокетливый смешок Риммы.

Я замерла, чувствуя, как мир вокруг меня начинает медленно рассыпаться на мелкие осколки.

— Да забудь ты про эту квочку, — голос Юрия звучал густо, низко, с теми интонациями, которые он использовал только тогда, когда был уверен в своей полной власти. — Она сейчас торт выносит, свечки зажигает... Ей больше ничего и не надо. Вся в своих курах погрязла, скоро кудахтать начнет. Иди ко мне, моя королева. Здесь нас никто не увидит.

Воздух в легких закончился. Я стояла, вцепившись пальцами в шершавое дерево дверного косяка. «Квочка». «Забудь про неё».

Внутри меня что-то оборвалось. С громким, оглушительным треском, который, казалось, должен был услышать весь мир. Но мир молчал, только из сарая донесся шорох мешков с зерном и приглушенный стон Риммы.

Я не плакала. У меня не было на это времени. Вся та усталость, вся та многолетняя покорность и вера в «семью» испарились, оставив после себя выжженную пустыню и одну-единственную, кристально ясную цель.

Я взялась за ручку двери и рванула её на себя.

— Ну, посмотрим, как летают орлы без перьев, — прошептала я, и мой голос показался мне чужим, принадлежащим совершенно другой женщине.

Я распахнула дверь сарая.

Глава 5

Дверь старого сарая поддалась с сухим, жалобным стоном, который в моей голове прозвучал как выстрел стартового пистолета. В лицо ударило густым коктейлем из запахов: прелое зерно, многолетняя пыль и этот приторно-сладкий, душащий аромат сандала, который теперь навсегда станет для меня синонимом предательства.

Свет от садовых гирлянд ворвался в полумрак широким косым лучом, безжалостно разрезая темноту. Он упал ровно туда, куда нужно. На мешки с премиксом, где мой «Орел» как раз пытался расправить крылья в чужом гнезде.

Секунда. Две. Мир превратился в стоп-кадр.

Юра замер, его лицо, обычно такое самоуверенное и властное, сейчас напоминало маску из дешевого воска, которая начала плавиться под жарким софитом. Его стальной пиджак был расстегнут и нелепо задран, а брюки… те самые идеально отглаженные брюки, за которые я вчера билась с утюгом, гармошкой сползли к коленям. Римма, забившаяся под его плечо, вскрикнула — коротко, по-крысиному, и попыталась прикрыться обрывками шелка, который в этом грязном сарае выглядел как дешевая тряпка.

— Надя… — голос Юры дал петуха, сорвавшись на жалкий сип. — Ты всё… это не то… Римме стало плохо. Душно. Я просто…

Он начал суетливо вскакивать, путаясь в собственных штанинах. И в этот момент я поняла, что не чувствую боли. Той раздирающей, уничтожающей боли, которой так боялась ночью. Внутри меня было пусто и холодно, как в выстуженном инкубаторе. Осталось только брезгливое любопытство: как долго он еще будет врать?

— Душно? — я сделала шаг вперед, и под моей босой ногой хрустнуло сухое зерно. — В сарае с комбикормом, Юра? Серьезно?

Он попытался вернуть себе вид «хозяина жизни». Выпятил грудь, дернул плечом, пытаясь одновременно натянуть штаны и сохранить достоинство. Но достоинство Орлова осталось где-то между первым и вторым слоем маринада для юбилейного шашлыка.

— Надя, не делай сцен! — рявкнул он, и этот его привычный командирский тон стал последней каплей. — Положи засов! Ты выпила, тебе кажется…

Он решил сделать решительный шаг ко мне, чтобы, как обычно, подавить своим авторитетом, прижать к стене и заставить поверить в то, что черное — это белое. Юра рванулся вперед, забыв, что его ноги всё еще скованы спущенными брюками.

Его левый ботинок зацепился за край пустого оцинкованного ведра. Раздался оглушительный лязг. Юра взмахнул руками, как подбитая птица, смешно засучил ногами в воздухе и, потеряв равновесие, с размаху приземлился задом ровно в центр огромной плетеной корзины.

Той самой корзины, которую я с таким трудом наполнила с утра. Пять сотен отборных яиц, приготовленных на завтрашнюю отправку в город. Пять сотен маленьких жизней, которые я берегла.

Хрясь.

Этот звук я не забуду никогда. Сухой, массовый хруст скорлупы, за которым последовало сочное, чавкающее «шлеп». Юра замер, его глаза округлились, а руки нелепо повисли вдоль туловища. Он сидел в корзине, как в гнезде, а из-под него, по дорогим штанинам и светлым носкам, медленно и густо потекла ярко-желтая липкая жижа. Мелкие осколки скорлупы облепили его пиджак, а запах свежего яйца мгновенно смешался с ароматом его парфюма.

Римма в углу издала звук, похожий на подавленный ик.

И тут меня прорвало. Не на слезы. На ярость. На ту самую холодную, выжженную ярость женщины, которая десять лет строила замок, оказавшийся курятником.

Мой взгляд упал на угол у двери. Там, прислоненная к косяку, стояла моя рабочая метла. Тяжелая, с жесткими березовыми прутьями, связанная на совесть. Та самая, которой я сегодня в пять утра выметала двор, готовясь к этому проклятому празднику.

Я шагнула и перехватила её поудобнее, чувствуя ладонью шершавое дерево черенка.

— Надя… — Юра попытался встать, но корзина плотно обхватила его за бедра, а скользкие желтки превратили пол вокруг него в каток. — Ты что… Ты с ума сошла?! Положи веник!

— Веник? — я перехватила метлу как дубину. — Это не веник, Юрочка. Это инструмент для очистки территории от мусора.

Первый удар пришелся ему по плечу. Сухой треск прутьев о дорогую ткань пиджака был невероятно приятным.

— А-а-ай! — взвыл мой «Орел», наконец вываливаясь из корзины.

Он попытался вскочить, но поскользнулся на собственных грехах и разбитых яйцах. Желтковая лужа разъезжалась под его ногами. Юра плюхнулся на четвереньки, а я добавила ему по спине.

— Помогите! — взвизгнула Римма, пытаясь проскочить мимо меня к выходу.

Её шелковый сарафан зацепился за гвоздь на двери, жалобно треснув. Я не стала церемониться. Короткий, точный замах — и березовые прутья прошлись по её холеным лопаткам.

— Вон! — мой голос сорвался на рык, которого я сама от себя не ожидала. — Вон из моего сарая! Вон с моей земли!

Юра, наконец, сумел подняться. Держа штаны одной рукой, а другой прикрывая голову, он кинулся к выходу. С его задницы стекала яичная масса, оставляя на полу желтый след. Скорлупа забилась ему в волосы, стекала по шее.

— Надя, ты больная! — орал он, выскакивая из сарая. — Ты пожалеешь! Я тебя…

Я не дала ему закончить. Я просто гнала их в два смычка. Шлепок по спине Юры — взвизг. Шлепок по Римме — вскрик.

Мы вылетели на освещенную дорожку.

Гости, уже приготовившиеся к торжественному выносу торта, замерли с бокалами в руках. Музыка, которую Юра так тщательно подбирал («что-нибудь статусное, Надь»), продолжала литься из колонок, создавая дикий, абсурдный фон для этого шествия позора.

— Посмотрите! — крикнула тетя Шура, выронив вилку. — Гляньте, люди добрые! Орёл-то… ощипанный!

Юрий бежал первым. Его стальной пиджак превратился в грязную тряпку, по спине тек желток, а брюки окончательно сползли, обнажая белые боксеры в мелкий синий ромбик. Он спотыкался, скользил на траве, выглядя как испуганный клоун, сбежавший из дешевого цирка. За ним, в разорванном шелке, сверкая голыми плечами и размазанной тушью, неслась Римма.

— А-а-а! Уберите её! — визжала «городская королева», когда я в очередной раз приложила метлу к её филейной части.

Я видела лица гостей. Округлившиеся глаза, открытые рты. Видела, как кто-то из городских друзей Юрия вскинул телефон, снимая это эпичное видео.

А потом появился Тайсон.

Наш гусь, почуяв хаос и шум, вылетел из-за угла как маленький белый танк. Он всегда ненавидел Юру, но сегодня его инстинкты сработали на полную мощность. Тайсон расправил огромные крылья, вытянул шею и с грозным шипением бросился в атаку. Его целью стали лодыжки Юрия.

— Мама! — закричал муж, когда клюв гуся сжал его икру.

Он подпрыгнул, потерял равновесие и кубарем покатился по траве, прямо к столу, на котором в свете свечей гордо возвышался мой юбилейный торт «Орлиное гнездо». Юра врезался в ножку стола, тот покачнулся, и шоколадный шедевр, на который я убила три дня жизни, медленно, словно в замедленной съемке, съехал вниз, обрушиваясь ровно на голову моему благоверному.

Тишина наступила мгновенно.

Юра сидел на траве. На голове у него, как нелепая корона, покоился торт. Кремовые розы стекали по лбу, шоколадные ветки запутались в волосах вместе со скорлупой от яиц. Римма замерла рядом, тяжело дыша и пытаясь прикрыть разорванный лиф платья.

Я остановилась в паре шагов от них, тяжело дыша. Метла в моих руках казалась продолжением моего тела.