Орел в чужом гнезде.Фиктивный жених

Петрович выставил товар на прилавок. Когда я потянулась за кошельком, он накрыл мою руку своей тяжелой ладонью.

— Надь… Ты это… Деньги убери. За соль сегодня не надо. И хлеб… возьми так. По-соседски. Тяжело тебе сейчас будет, мы же понимаем. Всё село понимает.

Это было хуже, чем шепот за спиной. Это была милостыня. Соль за пятьдесят рублей как плата за моё унижение.

— Уберите руку, Петрович, — сказала я. Голос мой прозвучал так тихо и холодно, что он мгновенно отпрянул. — Я не прошу подачек. Я плачу за свой товар сама. Всегда платила.

Я швырнула купюру на прилавок. Сдачу забирать не стала — просто подхватила мешки. Спина отозвалась резкой, ослепляющей вспышкой боли, но я даже не поморщилась.

Я шла к выходу, чувствуя, как в горле встает горький ком. Слезы жгли веки, но я знала: если я заплачу сейчас, здесь, перед ними — я проиграю. Они будут смаковать мои слезы за вечерним чаем.

Я толкнула тяжелую дверь магазина и буквально вывалилась на крыльцо, жадно хватая ртом раскаленный воздух. В глазах потемнело. Я сделала шаг, запнулась о неровную доску порога и неминуемо рухнула бы вниз, если бы меня не подхватили.

Крепкие руки обхватили меня за плечи, возвращая равновесие. Я уткнулась лбом в чью-то грудь — жесткую, обтянутую плотной тканью робы. Запахло бензином, опилками и… надежностью.

— Тише, Надя. Упадешь.

Я вскинула голову. Виталий.

Он стоял на крыльце, загораживая собой проход. По его лицу — окаменевшему, с резко обозначившимися скулами — я поняла: он слышал всё. Он стоял здесь, за дверью, и слушал, как эти бабы втаптывают меня в грязь.

Я попыталась отстраниться, но он не пустил. Его пальцы сжали мои плечи чуть сильнее, чем требовала вежливость. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх моей головы, внутрь магазина, где за стеклом притаились сплетницы. И в этом его взгляде было столько тяжелой, мужской угрозы, что в магазине, кажется, даже холодильники перестали гудеть.

— Отпусти, Виталий… — прошептала я, чувствуя, что еще секунда — и я сорвусь. — Все смотрят.

— Пусть смотрят, — отрезал он.

Он молча забрал у меня мешки с солью, перекинув их через плечо так, словно они ничего не весили. Другой рукой он взял меня под локоть — властно, непреклонно, не оставляя выбора.

— Пойдем к машине. Я припарковался за углом.

— Ты же обещал не ехать за мной…

— Я много чего обещаю, Надя, — бросил он, увлекая меня за собой вниз по ступеням. — Но я не обещал, что буду стоять в стороне, когда тебя пытаются заживо похоронить.

Мы шли к машине, и я чувствовала, как меняется ритм моих шагов. Я больше не «чеканила» их. Я просто шла рядом с ним, и впервые за этот бесконечный день мне не нужно было держать корону.

Виталий открыл дверь пикапа, помог мне сесть и, прежде чем закрыть дверь, заглянул мне в глаза. В них не было жалости. Там было что-то новое — острое, как сталь, и горячее, как летний полдень. Это был взгляд мужчины, который не просто сочувствует, а заявляет свои права на защиту.

Я откинулась на сиденье, закрыв глаза, и услышала, как Виталий обошел машину и сел за руль.

— Они думают, что ты сломалась, — сказал он, заводя мотор. — Они все ждут, когда ты начнешь просить милостыню.

— Знаю, — выдавила я.

— Так вот, Надя. Мы сделаем так, чтобы они подавились своей жалостью.

Он рванул с места, обдав пылью крыльцо магазина, где в окне всё еще маячили три любопытные тени. Я смотрела на его профиль и понимала, что этот поход «в народ» закончился совсем не так, как я планировала. Я шла за солью, а нашла нечто гораздо более важное. Стену, за которой можно было не просто спрятаться, а накопить силы для ответного удара.

Мы выехали на окраину села, и Виталий вдруг притормозил у обочины. Он повернулся ко мне, и я увидела, что его руки всё еще сжаты на руле так, что побелели костяшки.

— Слушай меня, Надя. Я знаю, как заставить их заткнуться. Раз и навсегда. Но тебе придется мне довериться. Ты готова сыграть в одну игру, после которой ни одна душа в Ясном не посмеет назвать тебя «бедной брошенкой»?

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри просыпается азарт, который, казалось, умер вместе с моим браком.

— Что за игра, Виталий?

Он усмехнулся — хищно, совсем не по-братски.

— Мы дадим им то, чего они так хотят. Скандал. Но только на наших условиях.

Глава11

В кабине моего старого пикапа пахло разогретым на солнце пластиком, пылью и тем самым едким, безнадежным отчаянием, которое источала Надя. Она сидела справа от меня, вцепившись в ручку двери так, словно та была последним поручнем над обрывом. Смотрела в боковое окно, и я видел в отражении стекла её профиль — застывший, высеченный из бледного камня. Она даже не моргала.

Я чувствовал, как внутри меня ворочается тяжелая, темная ярость. Там, на крыльце магазина «У Петровича», мне хотелось не просто забрать у неё эти проклятые мешки с солью, а развернуться и вынести дверь вместе с теми бабами, что шипели ей в спину. Жалость. Самый дешевый и самый вонючий товар в этой деревне. Они смаковали её позор, как свежую сплетню под семечки, обгладывали её гордость, прикрываясь фальшивыми вздохами.

— Надя, — позвал я, когда мы свернули на проселок.

Она не шевельнулась. Только пальцы на коленях сжались еще сильнее, до белых костяшек.

— Надя, посмотри на меня.

Она медленно повернула голову. Глаза — огромные, пустые. В них не было слез, и это пугало меня больше всего. Лучше бы она орала, била посуду или швыряла в меня эти мешки с солью. Но она просто выгорала изнутри, оставляя после себя пепелище.

— Ты слышал, да? — голос её был едва слышным шелестом. — Всё село знает. Они жалеют меня, Виталь. Как побитую собаку, которую хозяин выкинул на трассу, потому что она состарилась.

— Они — стадо, — отрезал я, переключая передачу. Мотор взревел, выплевывая копоть. — Им нужно шоу. Им плевать, кто прав, а кто виноват. Сегодня они сочувствуют тебе, а завтра будут обсуждать, как быстро ты завалила ферму и пошла по миру.

Мы въехали во двор «Орлиного двора». Я заглушил двигатель, и тишина навалилась на нас, как бетонная плита. Надя не спешила выходить. Она смотрела на наш дом, на эти аккуратные вольеры, на вывеску с гордым орлом. Всё, во что она вложила десять лет жизни, теперь казалось ей насмешкой.

Я вышел, обошел машину и распахнул её дверь. Помог подняться — спина у неё всё еще не разгибалась до конца, и этот её осторожный, болезненный жест вызвал у меня новый приступ злости на брата. Юра… Орел комнатный. Если бы я встретил его сейчас, я бы не ограничился парой слов.

Я занес пакеты в дом, кинул их на кухонный стол. Надя зашла следом, остановилась у окна и начала машинально поправлять занавеску. Снова и снова, разглаживая несуществующую складку.

— Хватит, — я подошел и перехватил её руку. Тонкое запястье было ледяным. — Сядь, Надя. Нам нужно поговорить.

— О чем? О том, что я «запустила себя»? Или о том, что Юре нужно было «свеженькое»? — Она горько усмехнулась, не глядя на меня. — Они правы. Я превратилась в часть этой фермы. В инвентарь. А инвентарь меняют, когда он изнашивается.

— Слушай меня внимательно, — я усадил её на стул и сам сел напротив, почти касаясь её коленей своими. — Я прожил в городе пять лет. Я видел, как работают пиарщики, как создаются репутации и как они рушатся. Деревня Ясное — это маленькая социальная сеть. Здесь выживает не самый добрый, а самый зубастый. Сейчас ты для них — жертва. И они будут жрать тебя этой своей жалостью, пока ты не превратишься в тень.

Надя подняла на меня глаза. В них появилось слабое, едва заметное любопытство.

— И что ты предлагаешь? Выйти на площадь и крикнуть, что я счастлива?

— Нет. Кричать не надо. Нужно сменить картинку. Сменить сценарий, который они для тебя написали.

Я подался вперед, положив локти на стол. Мой план созрел еще там, на крыльце магазина, когда я увидел, как Петрович пытается всучить ей бесплатную соль.

— Им нужно шоу? Мы дадим им шоу. Но не то, которого они ждут. Сейчас все думают, что ты брошена, раздавлена и одинока. Что Юра ушел к «королеве», оставив «квочку» кудахтать в навозе. А мы перевернем доску.

Надя нахмурилась:

— Виталий, я не понимаю…

— Пусть они думают, что Юра был не причиной твоего горя, а препятствием. Что ты не плачешь в подушку, а наконец-то вздохнула полной грудью. И что место «Орла» занял кто-то другой. Кто-то… помоложе. Понадежнее.

В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в гостиной. Надя медленно, словно не веря своим ушам, переспросила:

— Ты предлагаешь… нам? Чтобы они думали… Но ты же его брат!

— Именно! — я перебил её, чувствуя, как азарт смешивается с чем-то более глубоким и опасным. — Это ударит по Юре сильнее всего. Его эго не переживет, если выяснится, что жена не просто выгнала его за измену, а нашла ему замену прямо в его же семье. А деревня? Деревня перестанет тебя жалеть. Они будут в шоке. Они будут осуждать, будут шептаться о «разврате», но они перестанут смотреть на тебя как на побитую собаку. Зависть и возмущение — это щит, Надя. Зависть держит дистанцию.

— Это безумие, — прошептала она, качая горой. — Моя репутация…

— Твоя репутация сейчас — «несчастная брошенка». Тебе она нравится? — я заставил её посмотреть мне в глаза. — Репутация «роковой женщины», ради которой мужчина бросил город и приехал в деревню чистить навоз — гораздо перспективнее для бизнеса. Люди потянутся посмотреть на это чудо. Поставщики побоятся тебя кинуть, потому что у тебя за спиной теперь не гулящий Юра, а… я.

Я встал и медленно обошел стол. Остановился за её спиной, положив руки на спинку стула. Я видел её затылок, тонкие волоски, выбившиеся из пучка. Мне хотелось коснуться их, поцеловать эту бледную шею, но я держал себя в руках. Сейчас я был стратегом.

— Это будет фиктивный роман, Надя. Спектакль для зрителей. Мы будем появляться вместе. Я буду обнимать тебя за талию у магазина. Буду встречать тебя с почты. Мы дадим им картинку, от которой у них челюсти поотваливаются.

Надя резко обернулась, едва не задев моё лицо своим. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я видел каждую золотистую исконку в её карих глазах, видел, как дрожат её ресницы.

— Ты готов на это? — спросила она. — Стать изгоем вместе со мной? Ради чего, Виталий?

«Ради того, чтобы иметь законное право касаться тебя хотя бы на публике», — подумал я, но вслух сказал другое:

— Ради справедливости. Юра не заслужил эту ферму. И он не заслужил тебя. Я не дам ему победить.

Я наклонился ниже, опираясь руками на стол по обе стороны от её плеч, фактически заключая её в кольцо. Запах её кожи — мыло, летний ветер и немного лекарственной мази от спины — ударил в голову сильнее любого алкоголя.

— Я готов сыграть роль твоего любовника, Надя, — мой голос стал ниже, приобретая ту самую хрипотцу, которую я не мог контролировать. — Настоящего. Преданного. Такого, о котором эти бабы в магазине будут мечтать в своих самых смелых снах, глядя на своих храпящих мужей.

Я видел, как участилось её дыхание. Как она невольно засмотрелась на мои губы. Между нами сейчас вибрировало электричество такой мощности, что, казалось, лампочка над столом вот-вот лопнет.

— Вопрос только в тебе, — прошептал я, глядя ей прямо в зрачки. — Хватит ли у тебя смелости, Надя? Хватит ли у тебя дерзости рискнуть остатками приличной репутации, чтобы спасти свою гордость и этот дом? Чтобы стать не «бедной Наденькой», а женщиной, которой завидует всё Ясное?

Я ждал. Мое сердце колотило в ребра, как безумное, но лицо оставалось непроницаемым. Я предлагал ей спасение под маской игры, зная, что для меня эта игра может стать самым сладким и самым мучительным испытанием в жизни.

Надя молчала, и я видел, как в её глазах гаснет страх и разгорается тот самый огонь, который когда-то заставил её взять в руки метлу. Она больше не была «квочкой». Перед лицом опасности в ней просыпалась настоящая хищница.

Я почувствовал, как она невольно подалась вперед, навстречу моему дыханию. Еще дюйм — и фикция стала бы реальностью. Но в этот момент в кармане её рубашки надсадно зазвенел телефон. Надя вздрогнула, разрывая наш контакт, и выхватила трубку.

— Это… — она осеклась, глядя на экран. — Это Юра. Звонит с незнакомого номера.

Она посмотрела на меня, и я увидел в её взгляде решимость, от которой у меня по спине пробежал холод. Надя не просто собиралась ответить. Она собиралась нанести первый удар.

Глава12

Телефон в моей руке вибрировал так настойчиво, словно это было живое, злобное насекомое, стремящееся прокусить кожу. Незнакомый номер. Но я знала, кто это. У Юрия была привычка — когда его прижимало к стенке, он начинал звонить с чужих телефонов, свято веря, что я просто не могу не поднять трубку.

Я посмотрела на Виталия. Он стоял совсем близко, и я кожей чувствовала исходящий от него жар. Его предложение всё еще висело в воздухе, безумное, дикое и пугающе заманчивое.

— Ответь, — негромко сказал Виталий. — Пос