Измена. Мой загадочный бомж.

Глава 1

Тесто под моими руками дышало. Оно было живым, податливым и теплым, как сонная кошка. Я осторожно обминала пышный бок будущего пирога, чувствуя, как мелкие крупинки муки прилипают к коже, а по кухне плывет густой, тягучий аромат ванили и запеченной корицы. В Березовке так пахло только в тех домах, где ждали праздника.

А я ждала. Сегодня — ровно пять лет.

Пять лет с того самого дня, когда Сергей, тогда еще смешливый парень с вечно сбитыми костяшками пальцев, остановил меня у старой ивы за околицей и протянул букет полевых ромашек, в которых запутался сонный шмель. Тогда мне было восемнадцать, и мир казался бесконечной дорогой, вымощенной только добрыми намерениями.

Я бросила взгляд на часы. Четверть седьмого. Сергей обещал быть к шести, но задержки в гаражах для него были делом привычным. «Ласточка» очередного соседа требовала внимания, а мой Сережа никогда не умел отказывать. Он был мастером на все руки — единственный механик на три деревни, к которому очередь выстраивалась на месяц вперед.

— Ну же, поднимайся, — прошептала я тесту, накрывая противень расшитым полотенцем.

Это полотенце я вышивала сама, долгими зимними вечерами. Каждому крестику я поверяла свою мечту. О тихом доме, о детском смехе, о том, как мы будем сидеть на веранде, когда волосы припорошит серебром. В нашей деревне про меня говорили: «Люська-то старомодная. Ни дискотек ей не надо, ни парней городских. Всё Сережку своего ждет, как верная Пенелопа».

Я не обижалась. Я знала, за чем стою. Мама всегда говорила: «Чистоту свою, Люда, береги для того единственного, кто жизнь за тебя положит. Мужчины — они как огонь: на искру летят, а согреться хотят у ровного пламени». И я берегла. Сергей злился иногда, конечно. В последние полгода — всё чаще. Уходил, хлопал дверью, курил на крыльце до глубокой ночи. Но я верила: вот поженимся, и всё встанет на свои места. Сегодня, в нашу годовщину, я ждала от него главного вопроса.

В спальне на дверце шкафа висело голубое платье. Я купила его втайне, откладывая с зарплаты бухгалтера в нашем сельпо по крохам. Ткань — нежный штапель, летящий, почти невесомый. Под цвет моих глаз, как говорил когда-то Сережа.

Я подошла к окну. За стеклом Березовка куталась в сизый ноябрьский туман. Огоньки в соседних домах горели уютно, а в нашем дворе было темно. Тишина за окном казалась тяжелой, ватной. Телефон Сергея по-прежнему молчал. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

— Наверное, в яме под машиной, там связь плохо ловит, — успокоила я сама себя, но в груди уже поселился холодный, склизкий комок тревоги.

Стол был накрыт идеально. Накрахмаленная белая скатерть — моя гордость, фарфоровый сервис, доставшийся от бабушки, свечи в старых подсвечниках. Я даже раздобыла бутылку хорошего вина, хотя мы оба почти не пили. Всё должно было быть как в кино. Как в тех романах, что я читала в библиотеке, пока за окном выла метель.

Семь часов. Пироги уже остывали, теряя свой божественный аромат. Свечи оплыли, превращаясь в бесформенные восковые кляксы. Я сидела на краю стула, не смея пошевелиться, чтобы не помять платье. Мои пальцы, до боли сжатые на коленях, побелели.

— Что-то случилось, — сорвалось с губ.

Сергей мог опоздать, мог забыть про дату (хотя я напоминала ему трижды за неделю), но он никогда не отключал телефон надолго. Мысли поползли в сторону аварии, поломки на темной трассе, несчастного случая в гараже.

Я сорвалась с места. Сбросила платье, торопливо втиснулась в старые джинсы и свитер. Сверху — пальто, наспех повязанный платок.

— Нельзя просто так сидеть.

Я собрала корзинку. Тщательно завернула еще теплые пироги в плотное полотенце, налила в термос чай с чабрецом — Сережа его обожал, говорил, что этот запах напоминает ему лето. Если он застрял в гараже, голодный и уставший, мой приход будет самым лучшим подарком. Я представляла, как он поднимет на меня глаза, полные благодарности, как мы будем сидеть на старом диване в его каморке и смеяться над моими страхами.

Путь до гаражного кооператива «Автомобилист» лежал через окраину деревни. Ноги привычно находили дорогу в темноте. Березовка засыпала. Лаяли собаки за заборами, пахло печным дымом и прелой листвой. Воздух обжигал легкие, под ногами хрустела первая наледь.

Я почти бежала. Корзинка оттягивала руку, но я не замечала тяжести. В голове пульсировало: «Лишь бы живой. Лишь бы просто работа».

Кооператив встретил меня редкими фонарями и глухими стенами бетонных коробок. Гараж Сергея был в самом конце, у леса. Издалека я увидела тусклый свет, пробивающийся сквозь щели ворот. Его старая «Нива» стояла на улице, припорошенная инеем.

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Он здесь. Но почему машина не в боксе?

Я подошла ближе, стараясь не шуметь. Не знаю зачем. Наверное, не хотела спугнуть ту картинку идеального примирения, которую нарисовала в голове. И тут я увидела её.

На капоте машины лежала куртка. Яркая, кричаще-красная, с меховой опушкой на капюшоне. В Березовке такая была только у одной девушки.

Лариса.

Моя подруга. Та самая, что неделю назад плакала у меня на кухне, жалуясь, что «нормальных мужиков не осталось, все козлы и изменники». Та самая, что советовала мне «не ломаться» и наконец-то «дать Сереге то, что ему положено, а то уведут».

Мир вокруг меня начал медленно вращаться. Звуки стали резкими, неприятными. Из гаража доносилась музыка — старый хит из магнитолы, который Сережа всегда включал для фона. Но за музыкой слышалось кое-что другое.

Смех. Вульгарный, громкий, заходящийся в экстазе хохот Ларисы. И глухой, довольный голос мужчины. Моего мужчины.

Я не помню, как подошла к воротам. Моя рука, словно чужая, толкнула незапертую створку. Она поддалась со скрипом, который показался мне громом среди ясного неба.

Внутри пахло отработкой, бензином и дешевыми духами Ларисы — смесью, от которой меня мгновенно замутило. На старом диване, застеленном засаленным пледом, в окружении пустых пивных банок и объедков, происходило то, что я отказывалась понимать.

Они даже не сразу заметили меня. Лариса, вскинув голову, торжествующе смотрела на Сергея. Она не пыталась прикрыться. Напротив, в её взгляде, когда она наконец увидела меня в дверях, не было ни капли стыда. Только победа. Злая, выстраданная победа.

Сергей вскочил, путаясь в штанах. Его лицо, обычно загорелое и открытое, сейчас казалось серым, помятым. Глаза бегали по помещению, не решаясь остановиться на мне.

— Люда? Ты чего здесь… в такое время? — его голос сорвался на сиплый фальцет.

Я молчала. Воздух застрял в горле колючим комом. Я смотрела на них и видела не людей, а каких-то карикатурных чудовищ. Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней ожидания, верности, планов. Всё это сейчас валялось здесь, на этом грязном полу, залитом маслом.

— Людок, ну ты чего застыла, как памятник? — Лариса небрежно накинула на плечи куртку, ту самую, красную. — Сама же виновата. Сколько можно парня на сухом пайке держать? Ты думала, он из воска вылеплен?

— Замолчи, Лариса, — выдавил Сергей, наконец-то справившись с ремнем. Он сделал шаг ко мне, пытаясь изобразить на лице подобие раскаяния, но вышло плохо. — Люда, пойми… Это просто так вышло. Случайно. Мы выпили немного, она зашла…

— Случайно? — мой голос прозвучал так тихо, что я сама его едва услышала. — У нас сегодня годовщина, Сережа. Пять лет.

— Да сдались мне твои даты! — вдруг взорвался он, переходя от защиты к нападению. — Ты посмотри на себя! Вечно в муке, вечно с этими пирогами, со своими нравоучениями. «После свадьбы», «надо подождать», «я честная девушка». Тьфу! Мне женщина нужна, понимаешь? Живая, теплая! А ты… ты как моль. Правильная, скучная моль!

Слова били под дых. Каждое из них вырывало кусок мяса из моей души. Я смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который катал меня на лодке? Где тот человек, который обещал построить для нас самый большой дом в районе? Его не было. Передо мной стоял чужой, злой и мелкий мужчина.

— Значит, моль? — я посмотрела вниз, на корзинку в своих руках. — А я тебе пирогов принесла. С чабрецом. Чтобы ты не проголодался, пока работаешь.

Лариса снова прыснула за спиной Сергея.

— Пирожки! Господи, Новикова, ты неизлечима. Сложи в них свои принципы и съешь сама.

Я медленно, очень медленно разжала пальцы.

Корзинка не упала — я её просто отпустила. Она перевернулась в воздухе. Полотенце, которое я вышивала с такой любовью, развернулось. Пироги посыпались на замасленный бетон. Пышные, румяные, они катились по грязи, собирая на себя пыль и стружку. Один из них замер у самого сапога Сергея.

— Кушай, Сережа, — сказала я, чувствуя, как в груди что-то с треском лопается. Словно перетянули тугую струну, и она, лопнув, хлестнула по сердцу. — Тебе силы понадобятся. Говорят, изменникам в аду отдельный котел полагается, но тебе, я думаю, и Березовки хватит.

Я развернулась.

— Люда! — крикнул он мне в спину. — Стой! Да куда ты пойдешь ночью? Кому ты нужна, кроме меня, с твоими-то закидонами? Вернись, дура!

Я не обернулась. Я шла по темноте гаражного кооператива, и каждый шаг давался мне с трудом, словно я пробиралась сквозь густой кисель. В ушах звенело. Холод больше не обжигал кожу — я его не чувствовала. Внутри выжгло всё.

Дома я не зажгла свет. Прошла в спальню, сорвала с дверцы шкафа голубое платье и, не глядя, запихнула его в старую дорожную сумку. Туда же полетели документы, смена белья, пара свитеров. Фотография, где мы с Сергеем стоим на мосту, в рамке из ракушек, хрустнула под моим каблуком. Я даже не вздрогнула.

Березовка была клеткой. Пять лет я сама запирала засовы, думая, что это — крепость.

Я тихонько вышла из дома, так чтобы мама не заметила и не отговорила меня. На крыльце пахло увядающими астрами и бедой. Железнодорожная станция находилась в сорока минутах ходьбы. Последняя электричка в город уходила 23:45.

Я шла по обочине дороги, и свет редких машин выхватывал мою одинокую фигуру из темноты. Мне не было страшно. Страх умер в гараже, рядом с рассыпанными пирогами. Осталась только звенящая, прозрачная пустота и яростное желание оказаться как можно дальше отсюда.

На перроне было безлюдно. Ветер раскачивал одинокую лампочку, и тени на асфальте плясали дикий танец. Когда вдали показались два желтых глаза поезда, я крепче сжала ручку сумки.

— Ты никому не нужна, Люська! — эхом отозвался в голове голос Сергея.

— Посмотрим, Сережа, — прошептала я, делая шаг к краю платформы. — Посмотрим, кто из нас моль, а кто… просто еще не расправил крылья.

Электричка со скрипом остановилась. Двери открылись, обдавая меня запахом разогретого металла и чужой, дальней жизни. Я вошла в вагон, села у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Поезд дернулся и начал набирать ход, унося меня прочь от пяти лет обмана, прочь от Березовки, прочь от человека, которого я когда-то называла «единственным».

За окном проплывали черные силуэты деревьев, и я знала: в эту ночь я не засну. Мне нужно было придумать, как выжить в мире, где пироги с корицей больше не имеют никакой ценности.

Глава 2

Колеса выбивали рваный, злой ритм, который отдавался в затылке тупой болью. Электричка ползла сквозь ноябрьскую темень, как старая, задыхающаяся гусеница. Вагон был почти пуст — пара дремавших работяг в пахнущих мазутом спецовках да я, прижавшаяся лбом к ледяному, вибрирующему стеклу.

На часах было два часа ночи. Позади — шестьдесят минут бега до станции и вечность, оставленная в замасленном гараже.

Я посмотрела на свои руки. Под ногтями всё еще белели следы муки — немой укор моей «правильности». Пять лет я месила это тесто, вкладывая в каждый комок надежду на долгое и счастливое «завтра», чтобы в итоге всё это превратилось в липкую грязь под сапогами Сергея.

В животе возник комок тошноты. Вспомнился смех Ларисы — резкий, торжествующий. И лицо Сергея — серое, испуганное, а через секунду — ожесточенное. «Ты как моль, Люда».

Я встала. Ноги были ватными. В узком проходе вагона пахло сыростью и безнадегой. В туалете, где тусклая лампа мигала в такт биению сердца, я открыла кран. Ржавая вода фыркнула и потекла тонкой ледяной нитью. Я схватила кусок дешевого мыла и начала тереть ладони. Яростно, до красноты. Я смывала запах корицы. Смывала Березовку. Смывала его слова, которые, казалось, прилипли к коже невидимой чешуей.

— Не вернусь, — прошептала я своему отражению в засиженном мухами зеркале. Глаза в нем были чужими — огромными, лихорадочными. — Сдохну здесь, на этих рельсах, но не вернусь.

Электричка со скрипом замерла у перрона в 05:50 утра. Мегаполис встретил меня запахом горелого металла и ледяным ветром, который мгновенно прошил мое демисезонное пальто насквозь. Огромный вокзал напоминал чрево монстра, который еще только начинал просыпаться, недовольно ворча гудками маневровых тепловозов.

Метро еще было закрыто, город кутался в сизый туман. Я зашла в круглосуточное вокзальное кафе — стеклянный павильон, где пахло хлоркой и пережаренным кофе.

— Самый дешевый чай, пожалуйста, — выдавила я. Голос после ночи молчания звучал хрипло.

Официантка, женщина с лицом цвета несвежего творога, кивнула, даже не подняв глаз. Цена за бумажный стаканчик заставила меня вздрогнуть. В Березовке на эти деньги можно было купить три буханки хлеба.

Я села за липкий столик в углу. Руки дрожали от усталости и пережитого шока. Достав телефон, я обнаружила, что он разрывается от уведомлений.

Сергей начал атаку еще в час ночи.

«Люда, ты где? Домой иди, дура, замерзнешь!» — 01:15.

«Слышь, Новикова, ты че, реально обиделась? Ну выпили, ну бывает. Че ты из себя целку-то строишь в двадцать три года?» — 01:40.

«Короче, я предкам твоим всё сказал. Что ты давно в город лыжи навострила к какому-то хахалю. Так что не надейся, что тебя там с караваем примут» — 02:15.

Кровь прилила к лицу. Ах ты гадина… Он не просто изменил, он нанес упреждающий удар. В Березовке новости разлетаются быстрее пожара. Если он пришел к моим родителям ночью, значит, к утру я уже была официально признана «гулящей», бросившей «золотого парня» в годовщину.

Следом шло сообщение от мамы. Сердце сжалось в тугой узел.

«Люда, дочка, что ж ты творишь? Сергей прибежал в час ночи, плакал, руки трясутся… Рассказал, что ты в город уехала к другому, а он тебя ждал, дом перекрывать хотел! Лариса пришла, успокаивает его. Весь поселок на ушах! Люда, одумайся, вернись, пока не поздно!»

Я закрыла лицо руками. Лариса «успокаивает». Еще бы. В ту самую постель, где я поправляла покрывало, она уже, верно, залезла с ногами.

Я выключила телефон. Я не буду оправдываться. Не сейчас. Сейчас мне нужно было просто выжить.

В восемь утра город окончательно ожил. Открылись газетные киоски. Я купила «Из рук в руки» — толстую пачку бумаги, пахнущую свежей типографской краской. Это был мой план спасения.

Я обвела карандашом три самых дешевых варианта аренды комнат. Звонить начала ровно в девять — в городе это время считается приличным для начала дел.

Первые два адреса «ушли» прямо во время разговора. В третьем мне ответил хриплый, прокуренный женский голос:

— Сдам. Пятый этаж, лифта нет. Оплата за неделю вперед. Если не алкашка — приезжай.

Район оказался промышленным. Пятиэтажки-хрущевки жались друг к другу, словно пытались согреться среди бетонных заборов и гаражей. У подъезда пахло мокрой кошкой и старой обувью.

Дверь открыла Раиса Ивановна — женщина в заношенном халате с рисунком из гигантских пионов. На её голове красовались бигуди, а из-за спины тянулся шлейф дешевых сигарет.

— Новикова? — она окинула меня придирчивым взглядом. — Чемодан где? С одной сумкой, значит… Сбежала от кого?

— От себя, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ну-ну. Проходи. Тапок не дам, свои носи.

Квартира была типичной «убитой» коммуналкой. Коридор заставлен банками, какими-то досками и старыми велосипедными рамами.

— Твоя — в конце, — Раиса Ивановна толкнула дверь. — Кровать не скрипит, если не прыгать. Душ утром с семи, вечером с девяти. Мужиков не водить, даже если очень приспичит. Поняла?

Комната была размером с платяной шкаф. Железная кровать с панцирной сеткой, колченогий стол и окно во двор-колодец, где на веревках сиротливо полоскалось чье-то сизое белье.

— Беру, — сказала я, доставая кошелек.

Когда Раиса Ивановна, пересчитав деньги смоченным слюной пальцем, ушла, я просто рухнула на кровать. Панцирная сетка жалобно простонала под моим весом. Сил не было даже на то, чтобы снять пальто.

Я не спала всю ночь. Тело ломило, глаза жгло, словно в них насыпали песка. Я закрыла глаза всего на минуту, но провалилась в тяжелый, липкий сон. Мне снились пироги. Сотни, тысячи пирогов, которые превращались в камни и летели мне в спину, а Сергей и Лариса стояли на мосту и смеялись, бросая в меня обручальные кольца.

Проснулась я от резкого кашля за стеной. В комнате было темно — серые ноябрьские сумерки уже затопили двор. Посмотрела на часы — почти пять вечера. Я проспала четыре часа.

С трудом поднявшись, я открыла сумку. Сверху лежало оно — то самое голубое платье. В этой каморке, пахнущей пылью и чужой старостью, оно выглядело насмешкой. Как осколок разбитого зеркала, который еще пытается отражать солнце.

Я встала, подошла к старому шкафу и открыла дверцу. Внутри пахло нафталином. Я аккуратно повесила платье на единственные плечики и задвинула в самый темный угол, за шторку.

— Всё, — прошептала я, чувствуя, как по лицу ползет холодная слеза. — Праздник кончился, Люда.

Я достала ноутбук. Экран осветил мое бледное лицо холодным, безжизненным светом.

«Работа бухгалтером. Мегаполис».

Я начала листать вакансии, и с каждой новой строчкой сердце опускалось всё ниже.

«Знание 1С 8.3», «Опыт в оптовой торговле», «Знание валютного контроля».

В Березовке я была звездой. Я знала каждую цифру, каждую копейку. Здесь я была никем. Девочкой, которая умеет считать накладные на навоз и запчасти для тракторов.

Но назад дороги не было. Если я вернусь, я признаю, что он был прав. Что я — скучная моль, которая не может прожить без его «милости».

Я сжала кулаки.

— Мы еще посмотрим, кто из нас выживет, Сережа.

В коридоре зашумела вода. Раиса Ивановна вышла на свою вечернюю вахту. Город за окном гудел, равнодушный и огромный. Я была лишь песчинкой в этом хаосе, но эта песчинка собиралась стать камнем, о который все они еще сломают свои гнилые зубы.

Глава 3

Холод в комнате к утру стал почти осязаемым — он пробирался под одеяло тонкими ледяными пальцами, кусал за плечи и заставлял сворачиваться калачиком, до боли прижимая колени к груди. Окно в старой раме свистело на одной высокой ноте, словно внутри него застрял крошечный, злой демон. Я открыла глаза и уставилась в серый потолок, по которому расползалось пятно сырости, напоминающее карту какого-то неизведанного и очень мрачного материка.

В Березовке в это время я бы уже стояла у плиты. Трещали бы дрова в печи, по дому разливалось бы уютное тепло, а на столе ждала бы остывающая каша. Здесь же моим единственным спутником был гул мегаполиса, который не затихал ни на минуту, превращаясь в ровный, бездушный шум.

Прошло три дня с моего приезда. Три дня, за которые я поняла: город не собирается извиняться за свою грубость.

Я заставила себя встать. Сетка кровати отозвалась протяжным, жалобным стоном. Раиса Ивановна уже гремела кастрюлями на кухне. Это был сигнал: если я хочу успеть умыться ледяной водой до того, как она оккупирует ванную на ближайший час, нужно действовать быстро.

Старый чугунный утюг, который Раиса выделила мне «по доброте душевной», весил как приличная гантеля. Он фыркал паром и оставлял на подошве подозрительные желтоватые следы. Я с замиранием сердца гладила свою единственную приличную блузку — ту самую, винного цвета, купленную еще в прошлой жизни. Она была моим последним знаменем. Моим доказательством того, что я всё еще Людмила Новикова, дипломированный бухгалтер, а не просто испуганная девчонка, сбежавшая из дома.

— Опять шипишь? — Раиса Ивановна возникла в дверях кухни, окутанная облаком пара от кипящих макарон. — Смотри мне, сожжешь хату — пойдешь на вокзал. И воду экономь, я за тебя платить не нанималась.

Я молча кивнула. Оправдываться было бесполезно — Раиса жила в мире, где доброта выдавалась строго по талонам, и я в её список льготников не входила. Я быстро влезла в блузку, юбку и свое серое пальто. В Березовке оно казалось верхом изящества, но здесь, на фоне зеркальных витрин, оно кричало о своей провинциальной безнадежности.

Первое серьезное собеседование было назначено на десять утра в торговом доме «Азимут». Офис располагался в здании, обшитом синим стеклом. Внутри пахло дорогим парфюмом, хорошим кофе и чем-то неуловимым, что пахнет только там, где крутятся большие деньги.

Девушка на ресепшене — блондинка с идеально прямой спиной — жестом велела мне ждать.

— Новикова? Проходите, — наконец бросила она.

Кабинет кадровички встретил меня стерильной чистотой. За столом сидела Снежана — так гласила табличка. Имя ей подходило идеально: холодная, безупречная, с лицом, застывшим в маске вежливого пренебрежения.

— Итак, Людмила, — она просмотрела мою анкету так, словно это был список продуктов в дешевом магазине. — Красный диплом аграрного университета. Опыт работы в сельпо… Очень… мило. Скажите, в какой версии 1С вы работали?

— В седьмой версии, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вела первичку, отчетность, зарплату…

Снежана приподняла одну бровь, и этот жест был красноречивее любого отказа.

— Седьмая? Людмила, мы работаем в 8.3 ERP, используем облачные сервисы и системы автоматизации. Вы знаете, что такое ВЭД? Работали с валютными счетами?

Я почувствовала, как щеки начинают гореть. В Березовке валютой были рубли и иногда — мешок зерна. О каких валютных счетах могла идти речь в сельпо?

— Я быстро учусь, — попыталась я вставить слово. — У меня красный диплом, я теорию знаю на отлично…

— Теория в нашем деле — это как описание вкуса яблока для того, кто его никогда не видел, — отрезала Снежана, закрывая папку. — Нам нужен специалист с опытом в городе, знанием актуальных программ и, честно говоря, с другим… уровнем презентации. Мы перезвоним вам, если вакансия останется открытой.

Я вышла из стеклянного здания с таким чувством, словно меня облили помоями. «Уровень презентации». Она даже не скрывала, что мое пальто и моя прическа — это клеймо.

Следующие два дня превратились в бесконечный марафон. Я выучила схему метро и привыкла к тому, что на меня никто не смотрит. В городе ты — невидимка, пока у тебя нет денег.

К пятнице мои запасы начали таять с пугающей скоростью. Оказалось, что город ест деньги. Проезд, плата за интернет, аренда… Я перешла на режим жесткой экономии. Мой дневной рацион теперь состоял из половины батона и пакета кефира. В Березовке я бы накормила такими продуктами разве что кошку, но здесь это был мой обед и ужин.

Вечером, сидя в своей каморке, я решилась на минуту включить телефон. Сразу посыпались уведомления. Среди них — сообщение от матери.

«Люда, ответь! Что ты там творишь? Сергей места себе не находит, похудел весь. Сказал, ты его бросила из-за какого-то богача городского. Лариса говорит, видела, как ты с ним созванивалась! Вернись, дочка, не позорь нас. Сергей обещал простить, если завтра приедешь. Он дом начал перекрывать, помощница ему нужна…»

Я прочитала это, и внутри меня словно провернулся ржавый нож. Сергей играет роль страдальца, Лариса — роль заботливой подруги, которая «чисто по-соседски» уже, наверняка, обосновалась в моей кухне. Они перевернули всё с ног на голову. Я — изменница, он — святой великомученик.

Я сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Простить он обещал? — прошептала я в пустоту. — Ну уж нет. Пусть Лариса его прощает, когда он ей следующую бабу в гараж приведет.

Я выключила телефон и спрятала его. Желудок урчал, требуя еды. Я достала кошелек. Внутри было несколько купюр и россыпь мелочи.

Утром нужно было ехать на очередное собеседование — помощником бухгалтера на склад. Это было на другом конце города. Я начала считать. Если я поеду на метро и автобусе туда и обратно, у меня останется ровно на одну пачку лапши. И всё. Послезавтра мне не на что будет купить билет на транспорт.

Я вышла на улицу. Город сиял огнями. Шел мелкий, противный дождь. Я шла мимо ярких витрин, где манекены в модных пальто смотрели на меня с ледяным высокомерием. Мимо проплывали запахи свежего кофе и выпечки. Тот самый запах, который я так любила дома. Здесь он казался ядовитым.