Цена греха

— Я так по ней скучаю, — шепчет он мне в макушку. Голос срывается. Дрожит. — Если ещё ты уйдёшь... Я сойду с ума. — Каждое слово отдаётся тоской. Режет по живому.

Отец не желает мне зла. Он любит меня так сильно, что боится отпустить. Но он держит меня в клетке, сам того не понимая. И эта клетка построена из его страха, из любви, которая стала цепями.

— Доброй ночи, дочка.

Отец отстраняется. Идёт к двери. Но на полпути резко останавливается, не оборачиваясь.

— Я горжусь тобой. И мама, я уверен, тоже.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. И я остаюсь одна.

Боль усиливается. Разливается горячей волной, сжимает грудь. Комната становится тесной — стены будто надвигаются на меня, и я не могу дышать.

Как я его оставлю? Как мне пойти своей жизнью? Как ему объяснить, что я не хочу вести церковь? Что я хочу быть ветеринаром? Как ему объяснить, что в приюте я чувствую больше радости, чем в церкви, где каждый аккорд напоминает мне о долге, который я не выбирала? Как?!

Вопросы мечутся в голове. Бьются о горло, о зубы, ища выход, но натыкаются на обещание, которое я только что дала.

Я думала, время придёт. Думала, появится подходящий момент, правильные слова, та самая минута, когда я смогу сказать всё, и он поймёт.

Но время идёт. А момент не наступает.

И от этого становится только тяжелее.

Подхожу к окну. Толкаю раму. Ночной воздух врывается в комнату, касается лица прохладой.

Я выбираюсь наружу. Ноги находят знакомый путь по кровле крыши — каждый выступ, каждый стык черепицы известен моим ступням. Там, на вершине этого маленького мира, я сажусь на своё любимое место. На самый край.

Отсюда видно всё. Как в небе мерцают тысячи огней — звёзды, которые не знают правил. Как луна отражается в реке, разбиваясь на серебряные осколки. Как тишина обнимает город, укутывая его в темноту.

В этой тишине сердце наполняется надеждой. Тихой, робкой, но живой.

Она напитывает меня внутренним смыслом, как глоток чистой воды для жаждущей души. Я глубоко вдыхаю, ощущая прохладу ночного воздуха, и в этот миг боль уходит.

Не исчезает. Просто отступает. Давая мне передохнуть.

Папа примет мой выбор, когда придёт время. Он любит меня. Он не позволит мне растрачивать жизнь в несчастье. Он поймёт.

Должен понять.

Когда настаёт пора возвращаться, я тихо спускаюсь через окно назад в комнату. Ноги нащупывают пол. Руки закрывают раму. Ложусь под мягкое одеяло, ощущая, как ткань обнимает уставшее тело. Закрываю глаза.

Я готова.

Полностью готова к завтрашнему дню. К новой встрече с миром, который ждёт меня за пределами этой комнаты. К новым решениям, которые я когда-нибудь найду в себе силы принять.

А пока — просто дышать. И верить, что всё будет хорошо.

Глава 3

Арин Келли

Я сразу увидела его маску. Вопрос был лишь в том, что скрывается под ней.

***

— Арин, поторопись! — Голос отца доносится с первого этажа, смешиваясь с запахом утреннего кофе и тостов.

Запах утра, которое начинается одинаково из года в год.

Пробуждение. Молитва. Завтрак. Сборы в школу.

Времени осталось совсем немного, чтобы не опоздать, а я всё ещё собираюсь. Пунктуальность — явно не моя сильная сторона. Я никогда не укладываюсь в сроки, словно внутри меня живёт маленький бунтарь, который отказывается подчиняться даже стрелкам часов.

— Минуту! — кричу в ответ.

Заканчиваю последние штрихи. В сумку ложится чёрная водолазка и юбка — одежда, которую я надену в школе. Она идёт в противовес моему искусственно привязанному призванию.

Ткань скользит под пальцами. Я чувствую, как внутри разливается предвкушение. Скоро я сниму с себя эту броню.

Но сначала натягиваю светло-серое длинное платье — очередное из тех, что составляют мой гардероб, одобренный отцом. Оно закрытое, до щиколоток, с длинным рукавом. Красивое. Но чужое.

У зеркала в коридоре я останавливаюсь.

Смотрю на себя. Никаких форм, никаких линий — только силуэт, растворённый в ткани. Взгляд прячется за тоном платья, теряется в однообразии. Но на лице — неуловимая улыбка.

Словно я уже побеждаю кого-то. В первую очередь — свою неприязнь к правилам, с которыми живу.

Маленькая победа, которую никто не заметит. Но я знаю. Я чувствую её внутри.

Выхожу из дома. Папа уже стоит у входной двери, поправляет воротник рубашки. Мы проходим до калитки вместе — так происходит каждое утро. Он целует меня на прощание и желает хорошего дня.

— Увидимся вечером, дочка.

Я киваю и выхожу за калитку.

Отец не знает, что, когда я смотрю в его глаза, внутри меня загорается тревога. За него. За нас. И недосказанность, которая растёт между нами с каждым днём, как трещина в стекле. Тонкая, но неумолимая. Также он не знает, что мои школьные дни — то ещё времяпрепровождение.

Школа встречает меня взглядами. Они наполнены недоумением. Иногда — надменностью. Иногда — жалостью, которая хуже любой насмешки.

Школа — место, где кишат те, кто не придерживается веры. Кто не просто не разделяет наши убеждения, а высмеивает их. Каждый раз, проходя по коридору, я чувствую эти взгляды на спине — они царапают кожу, оставляя невидимые ссадины.

Высмеивание. Непонимание. Это часть моей жизни.

Моё поколение считает, что Бога не существует. Что вера — лишь каприз, лёгкое безумие, пережиток прошлого. Но я знаю: внутри каждого, кто не верит, таится страх перед тем же Богом, которого они так яро отвергают. Они просто боятся признаться себе в этом.

Я не люблю делить людей на плохих и хороших. Я сама по себе. И мне всё равно, что обо мне думают. Но ясно одно: Арин Келли — та ещё чудачка для многих.

Я приняла это и живу с этим, как с частью своей судьбы.

Школа — это место, где ты узнаёшь, что мир не прощает отличий. Что быть не таким, как все, — значит быть мишенью. Но я научилась не вздрагивать, когда в меня целятся.

Я выдыхаю и ускоряюсь, чтобы не опоздать к началу урока.

Как только переступаю порог школы, сразу иду в уборную.

Кабинка — моё временное убежище. Там я снимаю платье. Словно второй слой кожи, который прирастает ко мне каждое утро. И переодеваюсь. Чёрная водолазка облегает фигуру — мягкая, тёплая, моя. Юбка сидит по фигуре, не стесняя движений. Я смотрю на себя в зеркало и вижу другую Арин. Не дочь священника. Не органистку. Не ту, что в сером платье.

Просто Арин.

Мне становится легче. Так легко, будто я могу снова дышать по-настоящему.

Пока я стою у раковины, рассматривая своё отражение в мутноватом зеркале школьной уборной, в дверях появляются две одноклассницы.

Они смеются неестественно громко. Пока не замечают меня. Их смех обрывается. Они застывают в дверях, и я вижу, как их лица меняются — сначала удивление, потом растерянность, потом привычная маска превосходства.

Одна из них фыркает. Неприкрытая ирония кривит её губы. Вторая резко дёргает её за руку, словно предупреждая о чём-то.

Я наблюдаю за их реакцией с холодным спокойствием. Встречаюсь с ними взглядом в зеркале. И подмигиваю. Желаю удачи в их глупых повадках.

Они переглядываются. В их взглядах — замешательство. Не знают, как реагировать на того, кто не боится, не отводит глаза, не краснеет, не прячется.

В такие моменты я чувствую их глупость и несуразность. Но особого гнева не испытываю. Это просто их способ показать своё превосходство — единственный, который они знают. Жалкий, но понятный.

Я выхожу из уборной и иду в класс.

Шаги отдаются эхом в длинном, залитом светом коридоре. По пути мимо меня проходят другие школьники. Кто-то смотрит осуждающе. Кто-то — с грустью в глазах. Кто-то просто отводит взгляд. Их реакции — только их забота. Я усвоила это давно.

Люди всегда будут смотреть. Осуждать. Шептаться. Но их слова — только ветер. Он дует и стихает. А я остаюсь.

Звенит звонок.

Резкий, пронзительный звук разрезает воздух, заставляя класс замереть на секунду, а затем снова ожить.

Учитель заходит — мистер Бреннан, в очках с толстыми линзами и с вечно растрёпанными волосами. Он поправляет журнал, кашляет в кулак.

— Ребята, у вас новый одноклассник. Он пропустил целый год по семейным обстоятельствам и теперь навёрстывает упущенное.

В классе замирает тишина. Я поднимаю глаза и вижу того, кто стоит в начале класса с бесстрастным выражением лица.

Чёрная футболка. Широкие плечи. Серые глаза. Те самые, что смотрели на меня с вызовом у реки.

Женская часть класса громко вздыхает. Кто-то шепчет: «Ого, новенький», кто-то: «Да это же этот уголовник». Внимание всех сосредотачивается на фигуре в дверях.

Но его взгляд останавливается на мне.

Смотрит прямо. И его брови опускаются, чуть хмурясь. Я читаю в этом взгляде то же узнавание, которое парализовало меня секунду назад.

Из всех классов он должен был появиться именно здесь. Шон Маккарти.

— Шон, садись за свободное место. — Добавляет учитель, поправляя очки.

Эти слова эхом отдаются в моём мозгу. Разносятся по всем закоулкам сознания.

Маккарти немедля проходит к свободной парте рядом со мной. Его шаги уверенные. Я чувствую, как вибрирует пол под его кроссовками. Он движется так, будто занимает пространство по праву — не агрессивно, но неоспоримо.

Он останавливается рядом с партой. Тень накрывает мою тетрадь, и свет меркнет на секунду.

Я поднимаю голову.

Шон не смотрит на меня. Словно он тоже не знает, как расшифровать эту встречу. Словно мы оба думаем об одном.

Он садится. Парта скрипит под его весом. Я чувствую его присутствие боковым зрением.

Класс гудит. Кто-то оборачивается. Девчонки переглядываются. Я слышу шёпот: «Это же тот самый Маккарти?», «Сын алкаша?», «Он отсидел?».

Шон не реагирует. Он просто смотрит перед собой, и его лицо не выражает ничего.

Судьба любит иронию. Она сталкивает тебя с человеком у реки, чтобы наутро посадить его за соседнюю парту. И ты сидишь и думаешь: это случайность? Или кто-то там, наверху, решил пошутить?

В течение следующего урока я наблюдаю за Маккарти — из необъяснимого мне любопытства.

Сама не знаю, зачем. Но глаза то и дело соскальзывают в его сторону. Изредка поглядываю — мельком, украдкой, между строчками в тетради.

На следующем уроке физики Шон сидит и смотрит в окно.

Перед ним — чистая тетрадь. Открытая. Белая страница.

Учительница вызывает его к доске дважды.

— Маккарти.

Тишина.

— Маккарти.

Он не реагирует. Не оборачивается. Сидит с отсутствующим выражением.

Класс хихикает. Сначала тихо, потом громче.

— Да он вообще буквы забыл, пока сидел. — Кто-то бросает с первых парт.

— В камерах мозги отшибает. — Кто-то добавляет — громче.

Шон не оборачивается. Он просто смотрит, как за окном качается ветка старого клёна.

Учительница подходит к его парте. Я слышу цоканье её каблуков — каждый шаг как удар метронома, отмеряющий чьё-то терпение. Она берёт пустую тетрадь. Листает — страница за страницей.

Смотрит на Шона поверх очков. Взгляд — усталый, привыкший к разочарованиям.

— Маккарти, ты вообще собираешься учиться? Последний год как-никак.

— Задумался. — Он отвечает, не поворачивая головы. Без оправданий. Просто констатация.

Класс взрывается.

— Ты ещё и думать умеешь? — доносится очередная тупость с задней парты. Смех — громче, наглее. Кто-то хлопает по столу, кто-то оборачивается к соседу, чтобы повторить шутку.

Мои кулаки сжимаются сами.

Учитель вздыхает. Кладёт тетрадь Шона обратно на парту. Возвращается за свой стол.

— Завтра с утра хочу видеть твой идеальный конспект на моём столе. — Ставит точку.

Шон не отвечает. Просто кивает. Один раз. Коротко.

Я смотрю на него — и вижу то, чего не видят другие.

Он правда был не здесь. Он выпал из реальности — так, как выпадают люди, когда внутри них слишком много проблем, чтобы помещаться в теле.

Звенит звонок.

Класс освобождают буквально за минуту — парты гремят, сумки летят на плечи, голоса заполняют коридор. Все торопятся на выход.

Перед тем как выйти следом за другими, я подхожу к Шону.

Он не торопится. Собирает рюкзак медленно, будто каждое движение — усилие. Рука тянется к молнии, замирает, потом тянется снова.

— Держи. — Я кладу перед ним свою тетрадь. — Я всё записала. Перепиши. Так будет быстрее.

Шон смотрит на тетрадь. Потом — на меня.

Усмехается. Не колко, не зло. Устало — как человек, который забыл, что кто-то может дать что-то просто так.

— Ты серьёзно? Дочь священника помогает уголовнику?

— Я помогаю однокласснику. — Без колебаний отвечаю я. — Это другое.

Шон берёт тетрадь. Листает. Всматривается в мой почерк — в каждую букву, в каждую линию, в схемы на полях, где я выводила векторные диаграммы.

Поднимает на меня глаза.

В них мелькает что-то — не благодарность. Скорее замешательство.

— Верну завтра, — говорит он коротко.

Встаёт. Закидывает рюкзак на плечо. И выходит — забрав мою тетрадь.

Я остаюсь стоять у пустой парты.

Сердце колотится где-то в горле. Часто. Гулко. Я сама не знаю, зачем это сделала.

Это не жалость.

Это — помощь человеку, в которого не верят. Человеку, которого судят по его прошлому. По ошибкам, которые он уже оплатил.

Я не жалею его. Я отказываюсь судить его по чужому сценарию.

В классе пусто. Пахнет мелом и деревом. За окном — тот же клён качает ветками.

Я беру свою сумку и выхожу.

Сердце всё ещё стучит где-то в горле. Но я не знаю — это от того, что я сделала. Или от того, что он всё-таки взял мою тетрадь.

***

Отец отправляет меня в магазин под вечер, когда небо уже начинает густеть синевой, а фонари ещё не зажглись.

— Арин, хлеба нет. И масла. Бегом, пока не стемнело окончательно.

Я беру пакет и выхожу. Воздух на улице уже пропитан сумеречной сыростью.

Магазин — обычный ритуал. Холод витрины, ворчание кассы, тонкий запах молока и хлеба.

Возвращаюсь переулком — узким, между глухими стенами гаражей и старых сараев, чтобы сократить путь.

Здесь тихо. Только мои шаги отдаются эхом, отскакивая от кирпича и возвращаясь мне в затылок, да где-то вдалеке — лай собаки, равнодушный, привычный.

Я почти дохожу до конца переулка, когда слышу удар.

Таким звуком кости встречаются с тем, что твёрже них. Следом — почти рычание. Низкое, горловое, полное боли, которое не может выйти иначе и потому выходит вот так, кулаками.

Резко оборачиваюсь.

В полумраке переулка, у железобетонного столба — он.

Шон стоит боком ко мне, тяжело дышит, и я вижу, как его правая рука — уже разбитая, в крови — сжимается в кулак снова. Костяшки содраны до мяса, тёмные пятна на сером бетоне. Он не замечает меня. Он вообще никого не замечает — он там, внутри себя, в той точке, где заканчивается терпение и начинается зона глухой беспомощной ярости.

И он ударяет снова.

Кулак встречается со столбом — я слышу хруст, влажный, неправильный, и внутри меня всё переворачивается. Желчь остро подкатывает к языку. Мой пульс уходит в виски и стучит там, ровно за глазами, ровно в том месте, где у него селится ярость.

— Маккарти! — срывается с губ. Я хватаюсь за крестик на груди, сжимаю его в кулаке, как талисман, и пакет выпадает из рук. Хлеб, масло. Глухой звук об асфальт.

Теперь оборачивается он.

На долю секунды я застаю его лицо — злое, уставшее.

Шон узнаёт меня. И надевает свою привычную маску — я вижу, как она ложится, движение челюсти, сброс лица, вторая кожа, сросшаяся до неузнаваемости. Я вижу, как он ждёт, — развернусь, убегу, испугаюсь.

Но я делаю шаг к нему. Второй. Третий.

Подхожу — и останавливаюсь в полуметре. Расстояние между нами тает, воздух густеет с каждым моим шагом, будто я ступаю в его личное пространство через невидимую границу, на которую никто не давал мне права.

Не касаюсь. Не вторгаюсь.

Только опускаю взгляд на его руку. Кровь стекает по пальцам, собирается на тыльной стороне ладони, капает на землю.

— Себя надо беречь, — говорю тихо.

Он не отвечает. Смотрит — изучающе, будто видит меня впервые, будто я — загадка, которую он не может разгадать. Между нами полметра. Слишком мало для чужих. Слишком много, чтобы стало просто.

— Бывают периоды в жизни, когда хочется послать всё к чёрту, — продолжаю я. — Но это всё временно.

Тишина. Три удара сердца. Четыре. Я слышу их — не его, не свои, а какие-то общие, на двоих, на этой узкой полосе асфальта.

— К чёрту? — Он переспрашивает. Голос хриплый, с той горькой усмешкой, которая растягивает слова. — Странно слышать от тебя подобное.

Я осекаюсь.

«К чёрту». Фраза, которую отец одёргивает каждый раз, когда я позволяю её себе вслух.

А здесь — Шон просто смотрит на меня. Не поправляет. Не читает нотацию. Даёт слову прозвучать до конца.

Внутри — короткий разряд, будто что-то щёлкает и встает на место. Будто я впервые произнесла это слово и услышала, что оно не отравит меня, если не убегать от него.

— Иногда жизнь в принципе выглядит как выживание, — говорит он.

Я смотрю на него. На разбитую руку, на кровь, засыхающую на костяшках — она уже темнеет, густеет на глазах, превращается в коросту, в память. На глаза, в которых больше нет злости — только усталость. Та усталость, после которой тело молчит, а душа продолжает кричать.

— Так измени это.

Я сама не знаю, откуда во мне эти слова — они просто есть, готовые, отточенные, будто ждали своей очереди в том месте, где я храню всё, что не смела сказать вслух ни отцу, ни крестику, ни себе.

Разворачиваюсь. На ходу поднимаю пакет — хлеб, масло, всё целое. Отряхиваю от пыли. Оборачиваюсь.

— До завтра, Шон. Доброй ночи.

И ухожу.

Я не оборачиваюсь. Но я знаю: он смотрит мне в спину. Чувствую это кожей, затылком, тем местом между лопаток, которое холодеет под чужим взглядом, будто он оставляет там отпечаток, не касаясь.

Иду домой. Переулок позади. Фонари зажигаются — жёлтые круги света на асфальте, круги, в которых воздух кажется теплее и безопаснее. Я шагаю в первый круг и чувствую, как холод отпускает затылок.

И я понимаю: я не ошиблась.

В его глазах есть настоящее. Но это прячется за образом, который сформировался не от лучшей жизни.

Прихожу домой. На кухне тихо. Отец уже в своей комнате. Я ставлю пакет на стол. Наливаю воды, пью — и чувствую, как волнение постепенно отпускает.

Иду к себе. Ложусь в кровать. Выключаю свет.

Перед глазами всё ещё его взгляд. Не злой. Не тяжёлый. Просто — другой. Тот самый, которым он смотрел на меня в переулке, когда я не убежала. Тот, что остался у меня между лопаток.

Закрываю глаза.

Проваливаюсь в сон — вместе с этим взглядом.

Засыпаю.

И впервые за долгое время — забываю помолиться.

***

На следующее утро Шон заходит в класс.

Я вижу его в ту же секунду, как он переступает порог — хотя не смотрю на дверь. Я вообще смотрю в парту, в тетрадь, в белый лист, на котором ещё ничего не написано. Но краем глаза, периферией, тем шестым чувством, которое обостряется, когда человек занял место в твоих мыслях без спроса, — я знаю, что он вошёл.

Маккарти идёт целенаправленно ко мне.

Не оглядываясь по сторонам. Не задерживаясь взглядом на пустующих партах. Идёт — и не отводит от меня взгляда.

Он подходит. Останавливается у моей парты.

— Привет. — Он бросает рюкзак на пол рядом и кладёт передо мной мою тетрадь. — Спасибо за конспект.

— Привет. Пожалуйста.

Звенит звонок.

— Не против, если будем за одной партой?

Он спрашивает, и я слышу в этом вопросе не уверенность, а проверку. Он ждёт отказа.

— Садись, если хочешь.

Шон опускается на стул рядом.

Воздух между нами меняется. Уплотняется.

Учитель уже проходит в класс и принимается выводить на доске тему урока — белые линии складываются в слова, но я не воспринимаю их смысл. Они просто есть. Как фон. Как тиканье часов, на которое перестаёшь обращать внимание.

Мы сидим рядом. И мне дико непривычно. Я всегда одна в стенах школы. Были подружки в младших классах, но они все переметнулись к более выгодным друзьям. Им нужен был лживый авторитет и парни. Зачем им подруга, которая не может даже погулять допоздна?

По габаритам Шон ощутимо больше меня. Рост — под метр восемьдесят, не меньше. Его колени упираются в дно стола, локти выходят за края парты — ему тесно в пространстве, которое для меня всегда было в самый раз.

Я — метр шестьдесят. Между нами — пропасть в двадцать сантиметров и целая вселенная разницы в том, как нас учили жить.

Я открываю тетрадь, беру ручку, начинаю записывать.

И в этот момент он задевает мою руку локтем.

Случайно. Мы оба тянемся к тетради — я левша, он правша. Нам вместе просто не хватает места: локти сталкиваются, мешая друг другу писать.

Короткое, чужое соприкосновение, от которого по коже бегут мурашки.

Шон дёргается первым.

— Извини, — говорит быстро, отдёргивая руку.

— Можем поменяться местами на следующем уроке, — предлагаю я. Стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально — хотя внутри от его случайного касания до сих пор вибрирует кожа. — Так будет удобнее.

Шон молча кивает.

И смотрит на меня.

Не в упор, не сверляще — но и не мельком. Взгляд задерживается на мгновение дольше, чем нужно. И в этом взгляде — не пустота, не оценка, не та холодная отстранённость, которой он отгораживается от мира.

В нём — интерес. Не праздное любопытство — желание понять. Что за человек скрывается за этим образом, который вводит в замешательство?

У реки он был далеко не приветливым. Он сбросил мою руку, назвал меня «проповедницей в лесу», можно сказать, послал меня. А сейчас говорит простое «извини». Той, кого никто здесь не принимает всерьёз.

— Я обратил внимание, что ты на всех уроках сидишь одна. — Говорит он, отводя взгляд.

Будто между делом. Но я чувствую: это не праздный вопрос.

— Ни с кем особо не дружу.

Коротко. Честно.

Шон молчит секунду. Я чувствую, как он обдумывает — прямо сейчас, в этой тишине, между двумя словами учителя у доски. Колебание висит в воздухе, как напряжение перед разрядом.

— Почему?

Я усмехаюсь. Невесело. Вопрос звучит искренне — без насмешки, без подвоха. И это подкупает.

— Потому что таких, как я, не слишком любят.

Шон смотрит на меня.

В его глазах мелькает что-то. Узнавание? Понимание? Та искра, которая вспыхивает, когда один человек видит в другом отражение себя.

Он смотрит на доску.

— Очевидно, как и меня.

Эти слова он произносит тихо. Будто в первую очередь — себе. Будто проверяет эту мысль на языке, примеряет её, как факт, который он только что признал вслух.

— Как твоя рука? — интересуюсь я.

— Заживёт. — Его тон резкий, но сказанное несёт глубокий смысл.

В этом коротком обмене мы находим то, что нас объединяет. Что-то неуловимое, но ощутимое. Словно между нами протянулась тонкая нить, соединяющая две одинокие точки на карте этого враждебного мира.

Иногда самые прочные связи рождаются не из сходства, а из одиночества. Из осознания, что в этой комнате, полной людей, вы — единственные, кто говорит на одном языке. Языке тех, кого не приняли.

Больше мы не разговариваем.

Единственный диалог с Шоном — это то, что он молча пропускал меня вперёд, когда мы сменяли кабинеты. Короткий кивок. Лёгкое движение плечом, чтобы освободить проход.

На переменах он уходил куда-то, растворялся в коридорах. Я не знала, где он проводит время.

Не то чтобы меня это волновало. Совсем.

После уроков я собираю учебники из школьного шкафчика. Металлическая дверца открывается с привычным лязгом, и я перебираю книги, складывая их в рюкзак. Коридор пустой — все разошлись. Я задержалась в библиотеке, копалась в справочниках, и теперь ухожу, видимо, последняя.

Я уже почти собрала всё, как вдруг слышу незнакомый голос:

— Эй, крошка.

Рука застывает над учебником. Я одна в коридоре, но до последнего не верю, что обращаются ко мне. Но затем чья-то рука мягко касается моего плеча.

Я вздрагиваю. Оборачиваюсь.

Передо мной стоит светловолосый парень. Выше меня на голову. Острые черты лица, глаза светлые, почти прозрачные. Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Меня зовут Арин, а не крошка, — говорю я.

На подсознательном уровне во мне уже включается сигнал тревоги. Он подошёл не просто поздороваться.

— А меня — Гарри Малек.

— Не видела тебя раньше.

— Я сегодня первый день здесь. Отца перевели в ваше захолустье наводить порядок. — Гарри усмехается. — Вот мы всей семьёй и перевелись. А я тебя видел вчера. Мне понравилась твоя игра на органе.

Я чуть приподнимаю брови. Этого я не ожидала.

— Ты посещаешь церковь? — переспрашиваю, стараясь скрыть удивление.