Пурпурные Паруса

Один из Зулу-Таров, с особенно сложным узором на костяном воротнике — иероглифы, вырезанные с ювелирной точностью, — сделал шаг вперёд. Он был выше остальных, его рога были длиннее, а глаза — холоднее. Он не кричал, не угрожал. Он издал гортанный, щёлкающий звук, похожий на удар камня о камень — резкий, командный, не терпящий возражений. Затем медленно, демонстративно, поднял своё копье, остриём к земле, и ткнул им в песок перед собой, оставляя глубокую чёткую линию. Жест был одновременно и угрозой, и вопросом. Он говорил: «Переступите — и будет война».

— Они ждут ответа, — прошептал Элиас, стоя за спиной Азариэля. Его лицо было бледным как полотно, но в глазах горел огонь исследователя, тот самый огонь, который заглушал страх и заставлял его забывать об опасности во имя нового знания. — Капитан… я никогда не видел ничего подобного. Это не орки, не огры. Их анатомия, их оружие, их язык… это всё совершенно иное.

Азариэль колебался. Его разум работал с лихорадочной скоростью, перебирая варианты. Сражаться? С тридцатью такими воинами, имея за спиной два десятка измотанных, частью раненых людей, с орудиями, которые можно было использовать лишь один раз, а потом перезаряжать целую минуту? Даже их пушки вряд ли остановили бы этих крокодилообразных исполинов до того, как те сомнут баррикады и разорвут их на части. Бежать? Но куда? Лес был непроходим, море было пустым, а их корабль лежал мёртвым грузом на песке.

Он вспомнил кредо «Ик-Венн», которое он впитал с молоком матери: гибкость, как вода. Сила — в выживании. Сила — в умении адаптироваться, уступать, чтобы потом нанести удар. Он смотрел в жёлтые глаза Зулу-Тара и понимал: сейчас решается не только судьба его команды, но и судьба первого контакта между двумя мирами. Одно неверное движение — и всё закончится кровью.

Медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, он поднял свою свободную руку, показывая открытую ладонь — универсальный жест мира, понятный даже тем, кто говорит на разных языках. Затем, с достоинством, которое он сохранял даже перед лицом смерти, он опустил свой ятаган на песок перед собой. Лезвие блеснуло в медном свете, и он отступил на шаг, демонстрируя, что не собирается нападать.

— Всем! — его голос прозвучал громко и чётко в звенящей тишине, и в нём не было страха, только стальная решимость. — Сложить оружие. Не сопротивляться. Это приказ.

По лицу Барака пробежала судорога протеста. Старый штурман сжал свой абордажный топор так, что побелели костяшки, и его глаза метали молнии. Но он видел, что капитан не шутит, видел, что это единственный шанс. Скрипнув зубами, он с глухим стуком швырнул топор на песок, отвернулся и сплюнул в сторону леса, выражая всё своё презрение к ситуации.

За ним, один за другим, с глухим лязгом на песок падали клинки, топоры, мушкеты. Кто-то делал это с облегчением, кто-то — с яростью, кто-то — с мрачной покорностью. Молодой матрос, который держал свой первый в жизни ятаган, чуть не заплакал, разжимая пальцы. Но все подчинились.

Лиру пришлось держать взглядом. Она стояла, как скала, сжимая свой двуручный топор, и смотрела на ближайшего Карр-Скора с таким выражением, будто уже измеряла расстояние для прыжка. Её шерсть встала дыбом, из горла вырывался низкий, угрожающий рык, от которого у людей мурашки бежали по коже. Азариэль встретился с ней глазами и медленно, но твёрдо покачал головой. Он видел, как её челюсти сжались до скрежета, но в конце концов она, с яростным рыком, с силой воткнула свой топор в землю, так что рукоять задрожала, и отошла, сложив могучие руки на груди, выражая всё своё презрение и недовольство.

Сик-Лики мгновенно ринулись вперёд. Они двигались с пугающей скоростью, как стайка ящериц, перебегая от одного пленника к другому. Их движения были профессиональными и безжалостными — они знали, что искать, куда заглянуть, где спрятано оружие. Всё металлическое — пряжки, ножи, застёжки, инструменты, даже медные пуговицы — летело в грубые сумки из кожи, сшитой грубыми сухожилиями. Они работали молча, лишь изредка обмениваясь щёлкающими звуками, похожими на шипение. Один из них, самый маленький, с бирюзовой чешуёй, подскочил к Азариэлю и проворными пальцами обшарил его карманы, вытащив серебряную монету и кремень. Капитан не двинулся, лишь смотрел прямо перед собой, не давая им повода для агрессии.

Элиаса обыскали с особой тщательностью. Его сумка с инструментами и свитками была вытряхнута на песок, и Сик-Лики, склонив свои узкие головы, перебирали каждую палочку для письма, каждый угольный карандаш, каждый пергамент с нанесёнными на него звёздными картами. Когда один из них нашёл сломанный секстант, с медной рамкой и разбитым стеклом, он издал короткий, шипящий звук — явно выражающий любопытство и удивление. Он повертел прибор в руках, поднёс к своим жёлтым глазам, понюхал, даже лизнул край металла, а затем, с почтением, положил в свою сумку отдельно от остальной добычи. Элиас, наблюдая за этим, почувствовал странную смесь ужаса и гордости: его инструмент, его детище, заинтересовал этих существ.