Пурпурные Паруса

Но их были десятки. Они прыгали с высокого борта «Глотки Бездны» как дикие звери, с ревом и воем. Воздух наполнился звоном стали, хрустом костей, дикими криками и запахом крови, пота и пороха.

Лира встретила их, как стихийное бедствие. Ее двуручный топор свистел в воздухе, описывая смертоносные круги. Она не рубила — она крушила. Огр в кожаной кирасе получил удар в грудь, и броня треснула вместе с ребрами. Другой, попытавшийся ударить ее сбоку, лишился руки по локоть. Ее медвежья ярость была страшнее любой свирепости огров. Она была воплощением неудержимой силы, и вокруг нее быстро образовалось кольцо из тел.

— Ко мне! Держать строй! — кричал Азариэль, его ятаган парировал удар зазубренного тесака. Он не пытался пересилить огров — он был быстрее. Его клинок скользнул по шее одного нападающего, затем вонзился подмышку другому, где не было доспехов. Он был как молния — быстрый, смертоносный и неуловимый.

Барак, стоя у грот-мачты, с двумя короткими абордажными топорами, координировал оборону.

— Второй отряд, на левый борт! Не дать им прорваться к штурвалу! Стрелки, продолжайте обстрел их палубы!

Элиас, прижавшись к дверям каюты, с ужасом наблюдал за бойней. В руке он сжимал маленький кинжал, который ему дал Барак, — жалкая защита против этих гигантов. Он видел, как матрос, с которым он вчера ужинал, умирал с перерезанным горлом. Видел, как Лира, вся в крови, отбрасывала очередное тело за борт. Его охватила волна тошноты и беспомощности. Он был ученым, его оружием были знания, но здесь они были бесполезны.

Внезапно на палубу с грохотом спустился сам Гроггар Железная Глотка. Он был на голову выше своих воинов, а его доспехи были сбиты из кусков металла, словно броня франкенштейна. В каждой руке он сжимал по огромной секире.

— Где капитан этой щепки? — проревел он, его голос был похож на скрежет валунов. — Я выпью из твоего черепа!

Его взгляд упал на Азариэля. Гроггар усмехнулся, обнажив кривые желтые клыки, и пошел на него, расшвыривая своих же воинов.

И в этот самый момент небо изменилось.

Сначала ветер, который дул с северо-запада, резко стих. Затем, словно по команде, он ударил с востока, холодный и влажный. Но это был не просто порыв. Это был неестественный ветер, который завывал не в такт колебаниям волн.

Все посмотрели на небо. И замерли.

Туда, где еще минуту назад было ясное голубое небо, надвинулась стена. Но это была не туча. Это была пульсирующая, фиолетово-черная масса, испещренная молниями цвета ядовитой зелени. Она двигалась слишком быстро, пожирая небо с непостижимой скоростью. Гул, который они слышали, превратился в оглушительный рев, в котором смешались вой миллиона голосов, скрежет металла и грохот рушащихся миров.

Море вокруг них пришло в бешенство. Волны поднимались не по ветру, а из самой глубины, крутясь в безумных водоворотах. Вода стала неестественно темной, почти черной, и от нее исходило зловещее фосфоресцирующее свечение.

— Что... что это? — прошептал кто-то из матросов, выпуская из рук оружие.

Бой замер. И огры, и нэкросцы в ужасе смотрели на надвигающийся апокалипсис. Даже Гроггар остановился, его свирепое лицо исказила первобытная растерянность.

— Это не шторм... — крикнул Элиас, его голос сорвался от страха. — Это... это разрыв! Разрыв в самой реальности!

Первая волна обрушилась на них. Это была не просто вода. Это была стена жидкой тьмы, тяжелая и холодная как лед. Она смыла за борт сражающихся, не разбирая, свой это или чужой. «Морская Фурия» и «Глотка Бездны» взмыли на гребень чудовищной волны, их мачты скрипели под невыносимой нагрузкой.

Абордажные канаты, натянутые как струны, лопнули с грохотом пушечных выстрелов. Два корабля, еще секунду назад сцепившиеся в смертельной схватке, были отброшены друг от друга как щепки.

— Все на палубу! Убрать паруса! Обвязаться! — завопил Азариэль, цепляясь за поручни. Его приказ потонул в реве стихии.

Небо почернело полностью. Зеленые молнии били не сверху вниз, а из воды в небо, и с каждой вспышкой воздух наполнялся запахом озона и горящего металла. Ветер выл на десятке разных тонов, словно насмехаясь над их жалкими попытками выжить.

«Морская Фурия» была слепа и беспомощна. Ее бросало, крутило и швыряло в кромешной тьме, прошиваемой лишь кошмарными вспышками адского света. Все, что они могли сделать — это цепляться за жизнь и надеяться, что их корабль, их дом, выдержит натиск этого безумия.

Капитан Азариэль аль-Марик, привязанный к штурвалу, смотрел в безумствующую тьму. Он видел, как в отдалении «Глотка Бездны», этот плавучий левиафан, взмыла на гребень волны высотой с утес, а затем исчезла в черной пучине.

Он не знал, что ждало их впереди. Но он знал одно: их война с ограми внезапно показалась ему детской ссорой по сравнению с тем, с чем они столкнулись сейчас. Это была не битва. Это был конец света.

Глава 10: Чужие берега

Время потеряло всякий смысл. Оно больше не измерялось песочными часами или сменой вахт — оно растянулось в бесконечную, пульсирующую агонию, где секунды длились как часы, а часы сжимались в одно мгновение чистого, ледяного ужаса. Мир сузился до трёх вещей: оглушительного, всепроникающего рёва, который, казалось, шёл не снаружи, а из самой глубины черепа; невыносимой качки, бросавшей корабль вверх и вниз, как щепку в водовороте; и леденящего душу страха, который скручивал внутренности тугим узлом и не давал сделать полный вдох. «Морская Фурия» была уже не кораблём, а скорлупкой в пасти разъярённого титана, который сжимал её своими невидимыми челюстями, с каждым мигом всё сильнее.

Азариэль, привязанный к штурвалу мокрым, скользким канатом, который впивался в грудь и плечи, делал лишь одно — пытался удерживать нос корабля против волн, против этого безумного ветра, который дул отовсюду сразу, словно сам океан взбесился. Это была инстинктивная, почти безнадёжная борьба, борьба не с врагом, а с самим мирозданием. Рулевые колёса вырывались из его рук с такой чудовищной силой, что дерево трещало, стонало, угрожая разлететься щепками в любую секунду. Пальцы Азариэля онемели, но он сжимал их с отчаянной волей, понимая, что если отпустит, то они погибли окончательно.

— Держись! — кричал он, но его голос тонул в хаосе, разбивался о стену ветра и воды, как слабый луч света против тьмы. Он не знал, слышит ли его кто-то, не знал, жив ли кто-то ещё за его спиной. Ему казалось, что он остался один в этом аду, прикованный к оси, вокруг которой вращался весь мир.

Барак, обмотавшись канатом у грот-мачты, которую уже начало сгибать под напором ветра, отдавал хриплые, срывающиеся команды, которые никто не мог выполнить. «Убрать паруса!» — но паруса были уже разорваны в клочья безумным ветром, и их обрывки хлестали по мачтам и реям, как плети. «Закрепить орудия!» — но несколько «Громовержцев» уже были сорваны с лафетов и с грохотом катались по залитой палубе, унося с собой жизни тех, кто не успел увернуться; их железные тела сминали деревянный настил, оставляя глубокие борозды и кровавые пятна. В воздухе стоял запах страха, пота, сырого дерева и чего-то металлического — будто сама стихия имела вкус и цвет.

Лира, прикованная цепью к основанию фок-мачты, рычала на шторм, как на живого врага. Её глаза горели диким, первобытным огнём, а из горла вырывался низкий, вибрирующий звук, который был страшнее любого ветра. Она пыталась руками оторвать сорвавшийся рей, который бился о борт и грозил проломить корпус, но даже её медвежья мощь была ничтожна против ярости стихии. Волна, чёрная как смола и холодная как сама смерть, накрыла её с головой, и на мгновение Азариэль, обернувшись, подумал, что потерял её навсегда. Но она вынырнула из пены, отплёвываясь солёной водой с привкусом серы, и продолжила свою бессмысленную, отчаянную борьбу — борьбу за жизнь, за корабль, за каждого, кто ещё держался.

Элиас лежал в углу каюты, дверь которой сорвало с петель ещё в начале шторма, прижав к груди свой драгоценный ящик с инструментами. Его трясло от холода и ужаса — не от трусости, нет, а от осознания того, что происходящее не укладывается ни в одну из его теорий, ни в одну из его карт. Он видел, как зелёные молнии бьют в воду, и вода в ответ закипала странным фиолетовым пламенем, которое горело на поверхности, не подчиняясь законам физики. Он видел, как в небе, сквозь разрывы в тучах, мелькали не звёзды, а какие-то искажённые, пульсирующие светила, которые двигались по траекториям, невозможным для обычных небесных тел. Его научный ум, привыкший к порядку и причинно-следственным связям, отказывался верить в происходящее. Это было не просто нарушение законов природы. Это было их отрицание, их насмешка. «Шепот Малакора», — пронеслось в его голове, и он содрогнулся. Это было его дыхание.

— Капитан! — закричал Барак, его голос был полон незнакомой Азариэлю паники — паники человека, который видел много штормов, но никогда не видел такого. — Рулевые... не слушаются! Корабль не реагирует! Мы не можем...

В этот момент «Морская Фурия» взмыла на гребень волны такой высоты, что на мгновение они увидели адский пейзаж вокруг: бушующее море, прошитое зелёными молниями, кипящее фиолетовыми всполохами, и вдали — такие же беспомощные корабли огров, один из которых переламывался пополам, как игрушка, унося в пучину десятки жизней. Волна была стеной, чёрной, маслянистой, и она нависла над ними, как рука гиганта, готовая раздавить их.

А потом началось падение. Нос корабля ушёл вниз, под углом, который казался вертикальным, и они понеслись в чёрную бездну между волн. Казалось, это падение в преисподнюю будет длиться вечно — секунды растянулись в бесконечность, и каждый миг Азариэль чувствовал, как его внутренности поднимаются к горлу, а сердце бьётся где-то в ушах. Он видел, как мимо него пролетают обломки, как вода заливает палубу, как кто-то из матросов срывается с креплений и исчезает в темноте.

Удар был чудовищным. Он прокатился по всему корпусу, от киля до клотика, и казалось, что сам мир содрогнулся.

Древесина корпуса затрещала и застонала, словно живое существо, в котором ломаются кости. «Морская Фурия» всей своей массой врезалась во что-то твёрдое — не в воду, а в грунт, в камни, в песок. Раздался оглушительный скрежет, ломались мачты, рвались канаты, лопались доски. Азариэля с такой силой рвануло вперёд, что лопнули крепления, удерживавшие его у штурвала, и его швырнуло через палубу, как тряпичную куклу. Он ударился головой о что-то твёрдое — возможно, о край люка или о пушку — и мир поглотила тьма, мягкая, тёплая, обволакивающая, полная тишины.

Тишина. Тишина была самой странной вещью во всём этом кошмаре.

После часов оглушительного рёва шторма, скрежета ломающегося дерева, воя безумного ветра и криков умирающих наступила абсолютная, гнетущая тишина. Она не была пустой — её нарушали лишь медленное, тяжкое поскрипывание израненного корпуса «Морской Фурии», приглушённый стон кого-то из раненых в трюме, да капли воды, падающие где-то в глубине, как отсчёт чужого, неведомого времени.

Азариэль очнулся от боли — пульсирующей, острой, которая сверлила висок и отдавала в затылок. Он лежал, прижавшись щекой к холодному, мокрому дереву шканцев, и чувствовал, как под ним качается — но не так, как на волнах, а мерно, тяжело, словно корабль лежал на боку и дышал в такт прибою. Медленно, превозмогая тошноту и головокружение, он приподнял голову.

Перед ним был берег. Но не тот, который он ожидал увидеть. Это не были белые скалы Тамарин-Вара, не жёлтые пески Шумерии, даже не серые утёсы Орских границ. Это была полоса бледно-рыжего, почти оранжевого песка, мелкого и нежного, который мягко хрустел под ногами, упирающаяся в стену зелени такой густоты и мощи, что дух захватывало. Гигантские деревья, похожие на сосны, но втрое толще и выше любой мачты, которую он когда-либо видел, вздымались к небу, увенчанные пушистыми шапками хвои, которые на ветру издавали тихий, шелестящий звон. Между их колонн темнели заросли древовидных папоротников с листьями размером с парус, и их резные силуэты казались какими-то доисторическими чудовищами, застывшими в ожидании.

И небо… небо было того же голубого цвета, что и дома, но солнце, висевшее уже высоко, казалось меньше, холоднее, и светило с каким-то медным, красноватым отливом, который придавал всему пейзажу оттенок древней, выцветшей меди. Воздух был прохладным, влажным и пахнул хвоей, прелой листвой и чем-то пряным, незнакомым — словно смесью корицы, мокрого камня и горелой древесины. Где-то вдалеке, в чаще, раздавался странный, переливчатый звук — не птичий, не звериный, а какой-то иной, как будто сам лес издавал низкое, вибрирующее эхо.

— Барак? — хрипло позвал Азариэль, пытаясь встать. Его ноги подкосились, и он опёрся на обломок перебитого фальшборта.

— Здесь, капитан, — послышался знакомый хриплый голос справа. Старый штурман сидел, прислонившись к основанию обломанной бизань-мачты, и зажимал окровавленным платком глубокую рану на голове — кровь сочилась сквозь пальцы, но глаза уже обрели осмысленное выражение. Он смотрел на берег с немым изумлением, смешанным с привычной мрачной настороженностью. — Где, черт возьми, мы? Это не Нэкрос. Это даже не Шумерия. Я никогда не видел таких деревьев, таких песков, такого... света.

По палубе, похожей на поле после битвы, где обломки мачт, снастей и орудий были разбросаны в живописном хаосе, медленно поднимались другие члены команды. Кто-то стонал, кто-то пытался отыскать товарищей под завалами, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, и переваривал случившееся. Лира, вся в синяках и ссадинах, с глубокой царапиной на плече, из которой сочилась кровь, но, кажется, без серьёзных повреждений, уже вытаскивала из-под обломков молодого матроса, который был без сознания, но дышал. Она делала это с грубой, но действенной осторожностью, ворча что-то о хрупких человеческих костях. Элиас сидел, прижавшись к борту, и с ужасом смотрел на свой разбитый секстант, который лежал у него на коленях грудой бесполезных осколков меди и стекла, потом на небо, потом снова на прибор, как будто надеялся, что всё это — лишь кошмарный сон.

— Звезды… — бормотал он, тряся головой. — Я не могу… Я не могу сориентироваться. Это не те созвездия. Ни одного знакомого. Солнце — не на том месте, не на той высоте, не того цвета. Мы не просто сбились с курса. Мы… мы не там. Мы вообще не на нашей карте.

«Морская Фурия» лежала с сильным креном на левый борт, её нос глубоко врезался в рыжий песок, словно гигантский гарпун. Пурпурные паруса висели мокрыми, изорванными лохмотьями, местами оплавившимися от зелёных молний. Грот-мачта была сломана пополам, и её верхняя часть лежала на палубе, перекрывая доступ к носу. Бизань-мачта сорвана с креплений и висела за бортом на снастях, больно ударяясь о корпус при каждом движении воды. Корпус издавал жалобные стоны, скрипы и щелчки — но он был цел. Их дом выжил. Они выжили.

— Раненых вниз, к повару! — скомандовал Азариэль, найдя в себе силы подняться на ноги. Его голос, хриплый и сломанный, с металлическим привкусом крови на губах, всё ещё обладал силой приказа, и люди, услышав его, начали двигаться. — Остальные — осмотреть трюмы на предмет течи! Оценить ущерб! Барак, как дела с корпусом?

Штурман, кряхтя и чертыхаясь, поднялся и, пошатываясь, но держась молодцом, обошёл часть палубы, заглядывая за борт, щупая трещины и ссадины.

— Киль цел, капитан, — доложил он, вытирая пот со лба и пачкая его кровью. — Это настоящее чудо. Боги решили нас помиловать. Но рулевое… разбито вдребезги. Кормовые перья погнуты, румпель сломан. Мачты — дрова, только фок-мачта ещё кое-как держится, но тоже потрескалась. Такелаж порван. Чтобы поставить её снова на воду и хоть как-то управлять… нужны недели. Месяц, если повезёт и мы найдём подходящий лес.

Месяц. В незнакомом месте, под красноватым солнцем, на берегу, где каждый шорох мог оказаться смертью.

Лира, закончив с раненым, подошла к борту и глубоко вдохнула воздух. Её ноздри раздулись, она принюхивалась, как зверь, и на её морде отражалось сложное выражение.

— Лес. Большой лес. Огромный, — сказала она, и её голос был тише обычного. — Там есть звери. Я чую их запах. Другие, не такие, как дома. И ещё… я чую воду. Пресную, недалеко. И дым. Кто-то жжёт костры. Или это вулканы. Не могу понять.

В этот момент с берега донёсся звук. Не птичий щебет, не крик животного, а протяжный, мелодичный свист, повторившийся три раза, каждый раз чуть выше. Потом ещё один, в ответ, уже дальше в чаще, ниже и глубже.

Все на палубе замерли. Даже самые занятые работой матросы остановились. Звук был явно разумным — в нём была интонация, ритм, почти мелодия. И он не казался дружелюбным. В нём слышалась осторожность, предупреждение, а может быть — призыв к охоте.

Азариэль обменялся взглядом со своими офицерами. В глазах Барака читалась привычная мрачная решимость — он уже перебирал в голове варианты обороны. В глазах Элиаса — страх и жадное любопытство, которое боролось с инстинктом самосохранения. В глазах Лиры — готовность к бою, почти жажда, но сдерживаемая дисциплиной.

— Меняем планы, — тихо, но твёрдо сказал Азариэль, и его голос собрал все взгляды. — Первый приоритет — не ремонт. Мы не знаем, кто здесь живёт, и не знаем, вернётся ли шторм. Первый приоритет — оборона. Разгружаем всё, что можно: припасы, инструменты, оружие, порох. Создаём укреплённый лагерь на берегу, у корабля, чтобы нас не могли отрезать от воды. Лира, возьми пятерых лучших, осмотри периметр, но не углубляйся в лес больше чем на пятьсот шагов. Вернись через час. Элиас… — он посмотрел на учёного, который всё ещё сжимал обломки своего секстанта, — попробуй понять, где мы. Хотя бы примерно. Используй солнце, компас, любые ориентиры.

Они высадились на незнакомый берег. У них не было карт, не было надежды на скорое спасение, а вокруг простирался бескрайний, молчаливый лес, который уже дал знать о своём присутствии, о своих обитателях, о своей враждебности или, возможно, о своём равнодушии. Они были не просто потерпевшими кораблекрушение. Они были первыми людьми своего мира, ступившими на эту землю, на этот берег, под это чужое солнце. И первое правило первооткрывателей, которое Азариэль знал с детства, гласило: неизвестность редко бывает дружелюбной, и любопытство часто стоит жизни.

Он посмотрел на медное солнце, плывущее по чужому небу, и ему показалось, что оно слегка пульсирует, как живое сердце. Где-то там, за бескрайним океаном, был Нэкрос, Совет, интриги, наказание, Торгрим и его клан, сплетни и злоба. Теперь всё это казалось такими мелкими, далёкими, почти смешными проблемами — как детские ссоры в песочнице перед лицом океана. Здесь и сейчас начиналась новая история, новая глава, новая жизнь. И первая её страница пахла хвоей, кровью, влажной землёй и тревогой, которая сидела глубоко в груди, как заноза.

Азариэль глубоко вздохнул, ощущая на губах привкус чужих ветров, и начал отдавать приказы. Время безделья кончилось. Начиналось время выживания.

Глава 11: Рога и чешуя

Три дня они строили лагерь. Три дня напряжённого, изнурительного труда под странным красноватым солнцем, которое поднималось над горизонтом слишком рано и садилось слишком поздно, словно само время здесь текло иначе. Из обломков мачт, разбитых рей и растянутых парусов соорудили навесы, защищавшие от ночной росы и прохладного ветра, который дул со стороны леса, принося запахи хвои, прелой листвы и чего-то неуловимо чужого. Выгрузили бочки с водой и сухарями, сложили их в аккуратные пирамиды, прикрытые брезентом. «Громовержцы» сняли с лафетов и установили на импровизированные укрепления из песчаных мешков и обломков досок, развернув жерла в сторону тёмной стены зелени, которая с каждым днём казалась всё более угрожающей. Азариэль лично проверил каждое орудие, каждое ядро, каждую запальную трубку. Он знал: если что-то пойдёт не так, у них будет один шанс, один залп, чтобы отбросить врага.

Каждый вечер Лира и её следопыты возвращались с тревожными вестями, которые заставляли сердца сжиматься от мрачного предчувствия. Вокруг лагеря, на влажной рыжей почве, видели следы — чёткие, глубокие, вдавленные с такой силой, будто по земле прошли слоны. Но это были не звериные следы. Они были двуногими. Трёхпалыми, с широкой пяткой и длинными, загнутыми когтями, которые оставляли характерные царапины. Следы шли кругами, петляли, иногда замирали на одном месте, словно наблюдатели стояли и смотрели на лагерь часами, не двигаясь, не дыша. За ними наблюдали. Они знали об этом. Но кто именно наблюдал — оставалось загадкой, которая грызла душу хуже голода.

На четвёртый день наблюдатели пришли сами. И мир перевернулся.

Сначала это была лишь тишина — неестественная, гнетущая, нависшая над лесом, как тяжёлое одеяло. Даже птицы, которые до этого щебетали на все голоса, внезапно смолкли, и тишина стала звенящей, почти осязаемой. Азариэль, стоявший на импровизированной баррикаде из ящиков с сухарями, почувствовал, как волосы на его руках встали дыбом — древний, животный инстинкт, который предупреждал о приближении хищника. Он сжал рукоять ятагана, его пальцы побелели от напряжения.

Потом из-за гигантских стволов, словно из самой зелени, из поросших мхом и лишайником колонн, начали выступать фигуры. Они не спешили, не прятались. Они шли с достоинством существ, которые знают, что они здесь хозяева.

Их было около тридцати. И они не были похожи ни на что, что команда «Морской Фурии» видела за всю свою жизнь в Нэкросе, в Золомаре или Вейльгарде. Это был не просто другой народ. Это была другая ветвь эволюции, другой путь, по которому пошла жизнь в этом мире.

Впереди, как таран, шли четверо исполинов. Ростом под два с половиной метра, с телами, словно высеченными из бугристой, серо-зелёной скалы, покрытой толстой, морщинистой кожей, напоминающей кору древнего дуба. Их короткие, невероятно мощные лапы заканчивались тремя когтистыми пальцами, способными, казалось, разорвать стальную пластину, как бумагу. Головы были огромными, почти квадратными, с массивными, крокодильими челюстями, из которых торчали ряды жёлтых конических зубов, влажно поблёскивающих в солнечном свете. Глаза — маленькие, запавшие, цвета мутного янтаря — смотрели на лагерь с холодной, животной тупостью, в которой не было ни злобы, ни любопытства, только чистое, первобытное внимание хищника, выбирающего добычу. Они несли дубины из цельных стволов деревьев, такие толстые, что потребовалось бы двое человек, чтобы просто поднять одну, и огромные щиты, сплетённые из ветвей и натянутых шкур, пробить которые даже пулей «Морской Осы» было бы непросто. Карр-Скоры. Живые тараны. Ходячие крепости.

За ними, составляя основную массу отряда, двигались другие. Ростом с высокого человека, но куда более стройные и поджарые, с длинными, мускулистыми конечностями, которые выдавали отличную координацию и прыгучесть. Их кожа была гладкой, с переливчатым оттенком от оливково-зелёного до землисто-коричневого, и на ней, словно на старой карте, виднелись бледные, почти незаметные узоры. Но самым поразительным были их головы. Череп венчал мощный костяной воротник, который, подобно щиту, защищал шею и плечи, а с носа, словно грозное оружие, росли три острых рога: два над бровями и один на переносице, как у древних чудовищ с гобеленов, которые Элиас коллекционировал в своей каюте. Эти рога были не просто украшением — они были орудием, способным нанести глубокую, рваную рану. Движения Зулу-Таров были не грубыми, а точными, экономными, почти грациозными. В руках они держали длинные копья с наконечниками из чёрного обсидиана, остро отполированного до бритвенной остроты, и странные, изогнутые палицы, украшенные резьбой. Их глаза, с вертикальными, как у рептилий, зрачками, были полны не злобы, но холодной, оценивающей сосредоточенности. Зулу-Тары. Хребет племени. Воины, рождённые для боя.

И между ними, словно живые тени, бесшумно и быстро сновали третьи. Небольшие, не выше подростка, с длинными гибкими хвостами, которые помогали им сохранять равновесие при быстрых движениях, и узкими, вытянутыми мордами, похожими на игуан. Их чешуя была ярче — лимонно-жёлтой, бирюзовой, даже алой, и на ней были нанесены сложные белые символы, которые при каждом движении переливались и меняли форму, словно живые. Они не несли тяжёлого оружия, лишь короткие дротики с отравленными наконечниками и кинжалы из того же чёрного обсидиана, вправленные в костяные рукояти. Но в их быстрых, умных глазах, постоянно бегающих по лагерю, по лицам нэкросцев, по их орудиям, по странным механизмам, читался острый, хищный интеллект. Сик-Лики. Глаза и уши племени. Разведчики, дипломаты, возможно, шаманы.

Никто из команды «Морской Фурии» не произнёс ни звука. Даже самые бывалые ветераны, повидавшие огров, орков и пиратов всех мастей, замерли, сжимая оружие. Они видели гоблинов, троллей, даже огров-великанов. Но это… это было иное. Это не была просто другая раса, враждебная или дружественная. Это был совершенно другой мир, другой путь эволюции, воплощённый в плоти и костях, в рогах и чешуе, в костяных воротниках и трёхпалых ногах.