Пурпурные Паруса

— Опять твои предчувствия, старик? — улыбнулся Азариэль.

— Не предчувствия, капитан. Опыт. Хаккар не оставит твой подвиг без внимания. Пятьдесят ртов... для него это не добродетель, а слабость.

В это время на носу корабля разворачивалась другая сцена. Лира, урсарка, устроила импровизированную тренировку для нескольких молодых матросов. Она стояла, широко расставив ноги, ее мощная фигура была воплощением силы.

— Нет, нет, тысячу раз нет! — ее рык заставлял парней вздрагивать. — Ты держишь абордажный топор, как девчонка — веник! Удар должен идти от плеча, от всего тела! Смотри!

Она взяла у одного из них топор и, сделав плавный, но сокрушительный взмах, рубанула по старой, отслужившей свой срок бочке. Бочка разлетелась на щепки.

— Вот так. Сила — это не только мускулы. Это уверенность. Это ярость, которую ты держишь на цепи, но в нужный момент отпускаешь. Попробуй снова.

Матросы, зачарованные и напуганные, с новым рвением принялись за упражнения. Лира наблюдала за ними, и в ее глазах, обычно суровых, светилось нечто похожее на удовлетворение. Для нее экипаж стал новой стаей, и она инстинктивно брала на себя роль старшей сестры-наставницы.

Элиас, тем временем, устроился в тени от сложенных запасных парусов. Перед ним на разложенном пергаменте лежали его инструменты: циркуль, угольники, пузырьковый уровень. Он что-то яростно чертил, сверяясь с астролябией и свитком с координатами.

— Опьять пытаешься доказать, что мир круглый? — над ним возник Барак, выпуская клуб дыма.

Ученый вздрогнул и чуть не уронил чернильницу.

— Я... я не пытаюсь доказать. Я просто фиксирую наблюдения. Кривизна горизонта, угол падения солнечных лучей... Все указывает на сферическую форму. А вы знаете, что если мы будем плыть все время на запад, то в итоге вернемся с востока?

— Знаю, — хрипло рассмеялся Барак. — Потому что на западе — край мира, великий водопад, куда стекают все океаны, а на востоке — стена из бурлящего тумана, за которой плавают корабли-призраки. Так в песнях поется.

— Ваши песни противоречат наблюдаемым фактам! — воскликнул Элиас, его глаза загорелись праведным гневом ученого.

— Факты? — Барак усмехнулся. — Факт в том, парень, что я сорок лет хожу по этому морю и ни разу не упал с края. А твои чертежи... они не накормят команду и не спасут от оркской стрелы. Выбрось эту дурь из головы, пока она не довела тебя до беды.

Старый штурман ушел, покачивая головой, а Элиас с горечью посмотрел на свои расчеты. Он поймал на себе взгляд Азариэля, который наблюдал за этой сценой. Капитан подошел.

— Не слушай его, Элиас. Он верит в то, что видит своими глазами. Ты — в то, что видишь своим умом. Оба пути имеют право на жизнь.

— Спасибо, капитан, — ученый с благодарностью посмотрел на него. — Но иногда... иногда я сомневаюсь. Что, если они правы? Что, если я действительно еретик, и за эти мысли меня ждет проклятие Восьмерых?

— Восьмерые, если они и впрямь существуют, даровали нам разум, — сказал Азариэль. — Грех — не использовать его. Продолжай свои изыскания. Когда-нибудь они принесут нам пользу. Я в этом уверен.

Вечером, когда небо окрасилось в пурпурные и оранжевые тона, а на смену Лунным Скатам пришли стаи серебристых летучих рыб, выпрыгивающих из воды и скользящих над волнами, команда собралась на ужин. Повар Громобрюхий, огромный нэкриец с золотой серьгой в носу, разливал густой похлебку с мидий и рисом.

Освобожденные рабы, уже отмытые, одетые в чистое грубое полотно и накормленные, сидели отдельной группой. Они еще робели, но страх в их глазах понемногу сменялся осторожной надеждой. Одна из женщин, молодая кенеритка, с потрескавшейся кожей, в трещинах которой слабо поблескивали вкрапления, тихо напевала грустную мелодию на своем языке.

Азариэль подсел к ним с миской похлебки.

— Как вас зовут? — спросил он у кенеритки.

Та вздрогнула и опустила глаза.

— Зори... — прошептала она.

— Ты из Золомара, Зори?

Она кивнула.

— Мой клан... мы были Стражами Пепла. Нас захватили во время набега огров... потом продали шумерцам.

— Тебя ждет долгий путь домой, — сказал Азариэль. — Но мы поможем тебе его начать.

— Дом... — она произнесла это слово с такой тоской, что у Азариэля сжалось сердце. — Я не знаю, остался ли там кто-то.

Ночью, когда вахту заступила вторая смена, а на небе зажглись мириады звезд, Азариэль и Барак стояли у штурвала.

— Ты сделал хорошее дело, капитан, — неожиданно тихо сказал старый штурман. — Не слушай меня, старого ворчуна. Я слишком долго жил, чтобы верить в доброту. Но иногда... иногда она побеждает.

— Я не ищу победы, Барак. Я ищу правильный путь.

— «Ик-Венн»? — усмехнулся штурман.

— «Ик-Венн», — подтвердил Азариэль, глядя на Медвежьи звезды, указывавшие путь домой.

Он еще не знал, что вскоре эти звезды исчезнут, а его идеалы столкнутся с реальностью, куда более суровой, чем политика кланов или даже оркские ятаганы. Но пока что корабль мирно покачивался на волнах, а на горизонте уже угадывался далекий, желанный свет Башни Предка.

Глава 3: Зуб Небесной Девы

Сначала Жемчужная Гавань была лишь белым бликом на горизонте — крошечным, почти призрачным пятном, которое можно было принять за далёкую льдину или облако, застрявшее между водой и небом. Но с каждым мерным ударом вёсел «Морской Фурии», с каждым наполненным ветром пурпурным парусом, с каждой уходящей за корму милей солёной воды этот блик рос, обрастал деталями, превращался в нечто такое, от чего у новичков перехватывало дыхание, а у бывалых моряков в груди теплело знакомое чувство возвращения.

Элиас, стоя у фальшборта с растрёпанными ветром волосами и очками, которые он то и дело поправлял, не выдержал и выдал свою коронную фразу, которую потом повторяли на все лады:

— Это не город, высеченный в скале. Это скульптура, где скала — лишь материал для гения. Каждая терраса, каждая арка — словно штрих резца, оставленный бессмертным мастером.

И он был прав. Гигантский утёс, в котором был вырублен Тамарин-Вар, вздымался из воды на добрых триста футов, и его вершина терялась в утренней дымке, где кружили чайки, похожие на белые искры. Но самым удивительным был цвет. Обычно прибрежные скалы имеют мрачный серый или бурый оттенок, но здесь, на южном побережье Нэкроса, порода была особенной — известняк, пронизанный миллионами микроскопических раковин и окаменевших кораллов, отшлифованный веками ветров и приливов. На рассвете и закате он вспыхивал перламутром, переливался всеми оттенками жемчуга — от молочно-белого до нежно-розового, а в лучах полуденного солнца казался раскалённым серебром. Не зря ещё древние шумерские купцы называли это место «Зубом Небесной Девы» — и до сих пор в портовых тавернах можно было услышать легенды о том, что это не скала, а окаменевший клык морского бога, упавший в океан в первые дни Сотворения.

Сам город был вертикальным чудом. Десятки ярусов, террас и аркад, вырезанных прямо в монолите, взбирались вверх, соединяясь между собой изящными мостами, перекинутыми через естественные расщелины и скальные пилоны. Некоторые из этих мостов были настолько узкими и ажурными, что по ним можно было пройти только поодиночке, и они, казалось, висели в воздухе, поддерживаемые лишь волей архонтов. Окна и балкончики домов, вырубленных в каменных стенах, имели причудливые формы — в виде волн, рыб, дельфинов и морских коньков; над некоторыми карнизами были вырезаны головы драконов или морских змеев, из пастей которых во время дождя хлестали водопады. А по перилам мостов, словно разноцветные бусы, были нанизаны флаги и гирлянды из сушёных водорослей, раковин и бронзовых колокольчиков, которые звенели при каждом дуновении ветра, создавая непрерывную, едва слышную мелодию.

Но истинное чудо начиналось у самой воды. Акватория порта представляла собой гигантский естественный амфитеатр — почти идеальный круг, защищённый от океанских штормов двумя изогнутыми молами, сложенными из огромных валунов, скреплённых каким-то древним раствором, который не вымывался даже при самых свирепых бурях. Вход в этот амфитеатр был достаточно широк, чтобы пропустить три самых больших корабля в ряд, но достаточно узок, чтобы сдерживать волнение. Внутри вода была спокойной, как в горном озере, и отражала белые стены города, создавая иллюзию, что город уходит в бесконечную глубину.

В скалах по периметру были вырублены огромные пещеры-доки, где кипела неустанная работа. Оттуда доносился оглушительный грохот молотов, скрежет пил по дереву, звонкий перезвон медных инструментов и глухие удары кузнечных прессов. Из жерл этих пещер, как языки драконов, вырывались клубы пара и дыма, смешанные с запахом горячего металла, смолы и свежей древесной стружки. Над каждым доком висели деревянные вывески с гербами кланов — скрещённые ятаганы клана Аль-Марик, летучая рыба клана Вейн-Скалл, железный якорь клана Ферранте и десятки других, менее известных, но не менее гордых символов. Каждый клан имел свою специализацию: одни строили военные корабли, другие — торговые, третьи славились оснасткой и парусами, четвёртые — артиллерией. И все они, несмотря на извечное соперничество, признавали авторитет Верховного Совета, который собирался в купольном зале на самом верхнем ярусе.

«Морская Фурия», легко и грациозно скользя между десятками кораблей всех мастей и размеров, направлялась к своему причалу, закреплённому за кланом Аль-Марик с незапамятных времён. По пути они проплывали мимо рыбацких лодок с алыми парусами, которые, словно стая огненных птиц, сновали между судами, выкрикивая свежий улов. Мимо неуклюжих торговых коггов из Вейльгарда, натужно пыхтевших под тяжестью бочек с пивом, мешков с зерном и тюков с шерстью; их палубы были завалены товаром, а на флагштоках гордо реяли знамёна с гербами курфюрстов и лордов — чёрные орлы и золотые розы. Мимо быстрых, узких разведчиков с Орских границ, чьи корпуса были окрашены в цвета степи — охру и песок, — и на их бортах висели трофейные щиты. И, конечно, мимо десятков сородичей-«волногрызов» — гордых кораблей Нэкроса, с пурпурными парусами и обтекаемыми силуэтами, созданными для скорости и манёвренности. Некоторые из них были настолько новыми, что их борта ещё не обросли ракушками, и пахли свежей краской и дёгтем. Азариэль окинул их хозяйским взглядом и с удовлетворением отметил, что его «Фурия» выглядит ничуть не хуже, несмотря на свои годы службы.

Воздух в гавани был густым, как похлёбка, — густым коктейлем из сотни запахов, которые переплетались в неповторимый аромат портового города. Солёный бриз, несущий прохладу с открытого моря, смешивался с дразнящими волнами жареных каракатиц и мидий, которые шипели на огромных чугунных жаровнях прямо на причалах. Торговцы сновали между рядов, нахваливая свой товар, и в воздухе витал сладковатый, пряный дух корицы, перца, гвоздики и шафрана — драгоценные специи, которые свозили сюда со всех концов обитаемого мира, от далёких островов Шепчущих Равнин до шумных базаров Белокамени. Из распахнутых дверей таверн доносился терпкий запах кислого эля, медовухи и свежеиспечённого ржаного хлеба, а где-то рядом квасили рыбу в бочках, и этот резкий, аммиачный запах пробивался сквозь всё многообразие, напоминая о суровой реальности морского быта. А над всем этим, как невидимый купол, витал едкий, но до боли знакомый каждому моряку запах смолы, дегтя, мокрых канатов и водорослей, выброшенных на прибрежные камни.

— Пришвартовывайся! — скомандовал Азариэль, и его голос, усиленный привычкой командовать в шторм, потонул в общем гомоне, но команда его услышала мгновенно.

Барабанщик ударил несколько раз в тулумбас, задавая ритм, и матросы, словно единый организм, начали манипуляции с канатами. С пирса уже бежали портовые рабочие, готовые принять швартовы, и через минуту «Морская Фурия» с глухим стуком коснулась деревянных причальных тумб, выдолбленных из цельных стволов вековых дубов. Канаты натянулись, корабль дрогнул и замер, успокоенный, как верный пёс у ног хозяина.

Их встречали. Как только трап коснулся пирса, на набережную хлынула волна портовой жизни, и Азариэль почувствовал, как усталость последних дней отступает под натиском этой тёплой, живой суеты.

— Эй, Заря! — раздался знакомый бас с соседнего корабля, где стоял капитан по кличке Мокрый Ворон, старый друг и соперник. — Опять нашумел? Слышали, шумерцам всыпал так, что они до сих пор зубы собирают! Говорят, ты у них галеру отбил с целым грузом рабов! Молодец, не даёшь скучать!

— Азариэль! — кричали с другого причала. — Спускай своих молодцов в «Пьющую Сирену»! Первый кувшин за мой счёт!

— Есть раненые? — выкрикивал тощий человек в белом переднике, пробиваясь сквозь толпу. — Веду хирурга из Зильбергафена, лучшая цена, лечит даже морскую болезнь! И кости сращивает так, что через неделю сможете ногой ворочать!

Азариэль улыбнулся, махнул рукой в ответ, но его взгляд уже оценивающе скользил по пирсу, привычно выискивая потенциальные угрозы. Пирс здесь был не просто дощатым настилом — это было отдельное живое существо, которое дышало, шумело, торговалось и ругалось на десятке языков. Грузчики с медными обручами на шеях, на которых были выгравированы символы их гильдий, катили тяжёлые бочки с вином и бочонки с порохом, причём последние они перемещали с особой осторожностью, почти на цыпочках. Надсмотрщики с восковыми дощечками в руках, одетые в длинные сюртуки, бегали между ними, сверяя груз с корабельными манифестами и что-то яростно выкрикивая о штрафах и недогрузе. Мальчишки-разносчики, босые, чумазые, с лотками, полными горячих лепёшек с рыбой, ловко лавировали между ног взрослых, не боясь быть раздавленными, и их звонкие голоса перекрывали даже грохот кранов. А на втором ярусе, на резных балконах, уже собрались зеваки — богатые торговцы, ремесленники с семьями, праздные гуляки, которые пришли поглазеть на вернувшихся героев и их «трофей» — разбитую шумерскую галеру, которую Азариэль привёл на буксире в качестве доказательства и наглядной демонстрации силы клана.

Выгрузка началась немедленно, без лишних церемоний. Команда, уже доведённая до автоматизма долгими плаваниями, организовала живую цепь — от трюма до склада на пирсе. Одни передавали тюки с шёлком, ящики с пряностями, мешки с сушёными фруктами, другие грузили их на подводы, запряжённые низкорослыми, но выносливыми портовыми лошадьми. Азариэль лично проверил несколько ящиков с трофейным оружием и, убедившись, что всё на месте, кивнул Бараку. Лира, не доверяя хрупким нэкрийским грузчикам, сама взгромоздила на свои могучие плечи огромный сундук, окованный железом, и с глухим рыком сошла на берег. Её массивные ступни сотрясали доски причала, и толпа вокруг неё расступалась с почтительным смешком.

— Эй, медведица! Не урони! — пошутил кто-то из толпы, явно знакомый с ней.

Лира оскалилась в ответ, обнажив внушительные клыки, и её голос, низкий и раскатистый, прозвучал как катящийся валун:

— Лучше помоги, а то я могу случайно уронить… на твою ногу. Она мне как раз подойдёт для подпорки.

Толпа захохотала, а шутник поспешно отступил, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции.

Но главное зрелище ждало своего часа. Когда на трап, шатаясь и щурясь от яркого солнца, показались освобождённые рабы, шум на причале на мгновение стих, словно кто-то приложил палец к губам. Люди, собравшиеся на набережной, смотрели на этих исхудавших, бледных, почти прозрачных существ, одетых в грубую, чужую одежду, которую им выдали на корабле, — смотрели со смесью жалости, любопытства и непонимания. Кто-то перешёптывался, кто-то крестился древним жестом, кто-то молча качал головой. Женщина с ребёнком на руках, та самая, чьи глаза казались пустыми, ступила на пирс и заплакала, не сдерживаясь. Её никто не торопил; портовые рабочие почтительно расступились, освобождая дорогу.

И в этот момент из толпы раздался громкий, нарочито насмешливый голос, который Азариэль узнал бы из тысячи других:

— Смотри-ка, капитан Заря и тут благодетельствует. — Это был рослый, плотный нэкриец в дорогом синем плаще с меховой отделкой, капитан Альваро дель Мар из клана Ферранте. Его лицо, обветренное и пересечённое старым шрамом от виска до подбородка, было искажено презрительной ухмылкой. Он стоял чуть в стороне от основного столпотворения, скрестив руки на груди, и за ним стояли двое его телохранителей с короткими абордажными тесаками у пояса. — И сколько же, позволь узнать, нам придётся заплатить за пропитание и кров для этой оравы? Или ты думаешь, что казна Нэкроса бесконечна, а наши налоги идут только на твои благотворительные спектакли?

Азариэль, который в этот момент помогал сойти старой женщине, не повернулся к нему, даже не замедлил шага. Но его голос, когда он ответил, был ледяным и ровным, как клинок, только что вынутый из ножен:

— Они заплатят сами своим трудом, Альваро. Каждый из них получит работу в порту, на складах или в мастерских — по силам. Или, быть может, твой клан предпочтёт, чтобы я вернул их обратно в цепи, дабы не обременять казну? Я слышал, твои купцы как раз ищут дешёвую рабочую силу для рудников в Рваных горах. Хочешь, я направлю их к тебе?

В толпе раздались смешки и одобрительные возгласы. Кто-то хлопнул в ладоши. Альваро помрачнел, его лицо налилось красным, и он уже открыл рот, чтобы ответить, но Азариэль спокойно добавил, теперь уже повернув голову и встретившись с ним взглядом:

— А если ты так печёшься о бюджете, Альваро, то передай своему клану, что наша доля трофеев уже подсчитана и десятину мы внесём завтра на утреннем Совете. Ты ведь знаешь, мы всегда платим по счетам. В отличие от некоторых, кто прячет свои доходы на тайных складах за Северным мысом.

Вокруг раздался одобрительный гул. Альваро, чувствуя, что публика не на его стороне, зло сплюнул и, бросив на Азариэля взгляд, который обещал долгую память, растворился в толпе, сопровождаемый своими молчаливыми громилами.

Элиас, тем временем, уже сбежал по трапу с такой скоростью, словно его преследовал сам морской дьявол. Он держал в руках объёмистый кожаный портфель, из которого торчали свёртки пергамента, и, пробиваясь сквозь людскую толчею, направлялся к одному из складов, где за массивным столом, заваленным свитками, картами и чертежами, сидел старый, совершенно лысый нэкриец в круглых очках на цепочке. Это был мастер Каллим, главный картограф и хранитель навигационных знаний порта — человек, которого Элиас считал своим наставником, хотя тот всячески открещивался от этого звания.

— Мастер Каллим! — задыхаясь, выпалил Элиас, бросив портфель на стол и выхватив один из свитков. — Вы должны взглянуть! Я вёл записи во время шторма у архипелага Клыков, что у Огрова острова, и я обнаружил аномалии в магнитном поле! Указатель компаса вёл себя странно, стрелка колебалась, несмотря на ясную погоду! И это не всё, я пересчитал течения — там, к востоку от острова Вира, я зафиксировал подводное течение, которого нет ни на одной вашей карте!

Старик поднял на него усталые, покрасневшие от долгих ночных бдений глаза и вздохнул с такой глубиной, словно выдыхал все свои семьдесят лет.

— Элиас... — голос Каллима был сиплым, как наждак. — Ты же обещал, когда я тебя приютил, что оставишь свои бредни о круглой Земле и прочих бесовских теориях. Мои уши уже устали слушать про твои «кривизны» и «магнитные наклонения». Мы здесь строим корабли, а не опровергаем священные писания. Хочешь, чтобы инквизиторы из Вейльгарда добрались и сюда?

— Но это не про это! — Элиас чуть не подпрыгивал на месте от возбуждения. — Это не про форму Этерии, это про практическое навигационное значение! Если я прав, то там, на востоке, есть неизведанный пролив, который сокращает путь в Острова Специй на две недели! А магнитные аномалии указывают на возможные залежи железной руды, которая нам нужна для пушек!

Каллим поморщился, снял очки и протёр их краем рубахи, что лишь размазало грязь.

— Ладно, ладно, — махнул он рукой, забирая свиток и даже не разворачивая его. — Оставь свои каракули. Я посмотрю, когда у меня будет свободное время. Может, через неделю, если мне не придётся разбирать жалобы купцов на пиратство. А сейчас, ради всех богов, иди выпей эля. Ты выглядишь так, будто тебя только что выловили из желудка левиафана — бледный, трясёшься и несёшь околесицу. Отдохни, Элиас. Море не убежит.

Элиас хотел возразить, открыл рот, но, увидев непроницаемое лицо старика, только вздохнул и, забрав свой свиток, побрёл прочь, бормоча что-то о невежестве и косности старшего поколения.

Азариэль, закончив с выгрузкой и убедившись, что рабов разместили во временном приюте, который содержали жрицы клана Аль-Марик, прислонился к борту своего корабля. Он смотрел на этот кипящий котёл жизни, который каждый день выбрасывал тысячи событий, лиц и голосов. Он видел, как Зори, одна из тех кенеритов, которых они освободили, робко разговаривает с местной женщиной-гончаром, та суёт ей в руки горячую лепёшку с травами, и на лице освобождённой впервые за много дней появляется слабая, робкая улыбка. Он видел, как его матросы, похлопывая по плечам старых знакомых, направляются к «Пьющей Сирене» — таверне, где их уже ждали дымящиеся кружки с тёмным элем и миски с острым рагу. Он видел, как Барак уже ведёт яростный торг с представителем его же клана за цену на шёлк — старый штурман размахивал руками, сыпал цифрами и проклятиями, и казалось, они вот-вот перейдут на кулаки, но Азариэль знал, что это лишь часть их ритуала.

Он чувствовал гордость. Это был его дом. Его люди. Его мир, построенный на воле, соленой воде и непоколебимой вере в то, что каждый человек имеет право быть свободным. Но вместе с гордостью в душе поднималась и тревога — та самая, что не давала ему покоя ещё у берегов Шумерии, когда он смотрел на багровое небо. Там, на горизонте, за этим белокаменным городом, за этим пёстрым весельем, зрело что-то тёмное, и он не мог понять — что именно. Совет кланов завтра соберётся неспроста; слухи о странных кораблях на востоке, о штормах, которые приходят ниоткуда, уже ползли по порту, как паутина.

К нему подошёл Барак, вытирая пот со лба и довольно ухмыляясь, — видимо, торг он выиграл.

— Ну, капитан, мы дома. Что теперь? К «Сирене»? Или сначала в баню?

— Теперь, старый друг, — Азариэль глубоко вдохнул воздух, пахнущий свободой, морем и жареными мидиями, — нас ждёт Совет. И я подозреваю, что наш тёплый приём на причале и перепалка с Альваро — это последние приятные события на сегодня. Он не простит мне такого унижения, а клан Ферранте имеет влияние. Завтра будет жарко.

Барак усмехнулся:

— Мы переживали и не такое. Ты только скажи — я всегда с тобой.

— Знаю, — Азариэль хлопнул его по плечу. — Иди, отдыхай. Сегодня — праздник. Завтра — битва.

Он ещё не знал, насколько будет прав. Но пока что он стоял на пирсе, смотрел, как последние лучи солнца окрашивали белоснежный город в нежные тона розового и золотого, и слушал, как портовая суета медленно перетекает в весёлый гул ночных гуляний. Откуда-то доносились звуки лютни и пение, кто-то уже затеял пляску у бочек с вином. Над гаванью зажигались огни — сотни светильников, развешанных на балконах и мачтах, отражались в тёмной воде тысячами дрожащих звёзд.

Азариэль задержался у самого края пирса, глядя на линию горизонта, где море сливалось с небом. Ветер переменился, стал прохладным, и ему показалось, что он слышит в этом ветре далёкий, неясный звон — будто кто-то ударил в колокол на другом конце света. Он поёжился, хотя вечер был тёплым, и, тихо выругавшись на свою мнительность, направился к таверне, где его уже ждали друзья.

Но одна мысль засела в голове: завтрашний Совет станет не просто собранием кланов. Это будет момент, когда Нэкросу предстоит сделать выбор — остаться в своих водах или выйти навстречу неизведанному. И Азариэль был готов вести их куда угодно — даже в самое сердце бури.

Глава 4: Почётная ссылка

Воздух в Башне Предка был иным. Он не пах морем, смолой и жизнью, как порт. Здесь пахло старым камнем, воском для полировки оружия и властью. Молчаливая стража в лакированных кирасах и с алебардами пропустила Азариэля и Барака внутрь. Элиас остался ждать у входа, нервно теребя свой свиток с картами — ему, чужаку и беглецу, здесь не было места.

Они поднимались по бесконечной спирали лестницы, высеченной в сердцевине скалы. С каждым шагом шум порта оставался все дальше внизу, пока не превратился в едва слышный, далекий гул.

— Никогда не любил это место, — проворчал Барак, отдуваясь. — Слишком высоко. Слышишь только ветер и собственные мысли. А мысли, как известно, к добру редко приводят.

— Сегодня твои мысли, похоже, сбываются, — тихо ответил Азариэль.

Зал Совета Адмиралов оказался именно таким, каким его описывали легенды: открытый небу, огражденный резным парапетом из белого камня. Семиугольный стол из темного темиронового дерева повторял форму волны. За ним сидели семеро самых влиятельных людей Нэкроса. Их лица, испещренные морщинами и боевыми шрамами, были непроницаемы. В их глазах читалась не мудрость моря, а холодный расчет.