Графиня Оболенская. Мосты в будущее

Пелагея Семёновна распорядилась освободить второй диван. Девушки развернули на нём атлас, фай и муар нескольких оттенков. При дневном свете один отрез отливал синевой, второй казался сливочным, третий напоминал благородного оттенка слоновую кость.

- Вот этот, - Мотя без колебаний коснулась белого атласа.

- Он сделает Александру Николаевну бледнее, - возразила портниха и поднесла край ткани к моему лицу. - В церкви при свечах выйдет ещё хуже. Прошу взглянуть на тёплый оттенок.

- Не хочу венчаться в жёлтом, - предупредила я, рассматривая своё отражение в стекле книжного шкафа.

- Здесь нет жёлтого, - Пелагея Семёновна терпеливо поменяла отрез. - Цвет слоновой кости. Атлас лионский, плотный, для широких мягких складок подходит превосходно. Из него сделаем юбку и лиф. Для отделки возьмём кружево либо вышивку жемчугом.

- Без жемчуга, пожалуйста, и уж тем более без стекляруса.

- Почему? - не выдержала Мотя и всплеснула руками. - Невеста должна сиять!

- Я собираюсь венчаться, а не подавать сигналы судам на Неве.

Одна из помощниц хихикнула и сразу опустила голову. Пелагея Семёновна сохранила невозмутимость, хотя возле губ появилась ямочка.

- Хорошо, тогда оставим отделку кружевом. Рукава нынче носят широкими у плеч, к локтю они сужаются…

- Насколько широкими? - насторожилась я, откидываясь на спинку кресла.

- Примерно так, - портниха развела ладони.

- Я в дверь-то пройду? - уточнила я, оценив расстояние между её ладонями.

- Боком, - охотно подсказала Мотя.

Я хмуро на неё поглядела, отчего няня не выдержала и рассмеялась.

В дверь постучали, Варя просунула голову в кабинет и сообщила, что приехали Степанида Кузьминична с Аграфеной Тихоновной. Я искренне им обрадовалась. Вскоре обе помощницы вошли с папками в руках. Степанида остановилась возле дивана, занятого тканями, оценила коробки и повернула ко мне раскрасневшееся от быстрой ходьбы лицо.

- Не вовремя мы?

- Вовремя, - заверила я и указала на свободные стулья. - Спасайте. Сколько фабрика запросила за операционный стол?

Аграфена Тихоновна раскрыла ведомость, однако Мотя уже подвинула ей сливочный отрез.

- Ты женщина разумная, погляди, какой цвет Сашеньке лучше?

Куницына взяла материю, подняла на уровень моего лица, прищурилась.

- Этот явно богаче. А почём аршин?

Пелагея Семёновна назвала цену, Аграфена тут же удивлённо присвистнула.

- За такие деньги он обязан сам обернуться вокруг невесты и застегнуться.

- Лионский атлас дешевле не станет от вашего неудовольствия, - парировала портниха и забрала ткань. - Можно взять московский. Он уступает по блеску, зато прочнее.

- Московский покажите, - потребовала Куницына, придвинув стул к дивану.

Я прикрыла глаза. Аграфена так и не назвала сумму из ведомости. Теперь в обсуждении участвовали пятеро, считая помощниц Пелагеи Семёновны.

- Степанида Кузьминична, - обратилась я к последнему здравомыслящему человеку в комнате, - прошу вас, вернёмся к смете.

- Вернёмся, - пообещала она, но провела пальцами по муару. - Этот красивее, только шуршит сильно.

- И вы туда же? - я встала и отняла у неё ведомость. Степанида усмехнулась и потянулась за другим отрезом.

Варя снова появилась в дверях.

- Анна Васильевна Громова приехали. С нею княжна Мария Романовна и княгиня Зинаида Модестовна.

Теперь я поняла, почему с утра Мотя то и дело поглядывала на часы.

- Ты пригласила их всех? - поджала губы я.

- А кто ещё поможет выбрать как следует? - нянюшка нисколько не смутилась и направилась встречать гостей. - Жениху платье показывать нельзя, Михаил Константинович в дамских нарядах понимает ещё меньше тебя. Вот я и позвала тех, от кого польза будет.

В моём кабинете имелись три стула, два кресла, диван и небольшая кушетка, сейчас занятая Ангарой. Обычно этого хватало для самых многолюдных совещаний. Сегодня места закончились сразу. Анну Васильевну усадили в кресло у окна. Зина попросила Ангару подвинуться и устроилась на кушетке, а Маша осталась возле дивана с тканями. Степанида заняла стул у письменного стола. Аграфена уже торговалась с Пелагеей Семёновной за московский атлас.

- Саша, ты решила обвенчаться в рабочем платье? - Маша перебрала образцы и приложила к себе белый муар. - Матрёна Ильинична написала, что дело идёт именно к этому.

- Я всего лишь хочу закончить конкурсный проект до обозначенного срока, - поправила я и потянулась к ведомости. - Кроме того, у нас заказ из клиники.

- Клиника до сентября никуда не денется, - Зина протянула руку к Ангаре и почесала её за ухом. Собака, не вставая, придвинулась к ней ближе, и в итоге положила свою крупную голову на колени девушке. - А портниха может отказаться, если ты будешь испытывать её терпение так же, как наше.

- Не откажусь, - заверила Пелагея Семёновна, вынимая альбом с рисунками. - Однако за срочность придётся доплатить.

Степанида Кузьминична тут же недовольно поджала губы.

- Вот видишь, Саша. Не тяни, лучше всё сделать сейчас, не откладывая.

Я отодвинула смету, решив быстрее со всем этим покончить. Потому что не отстанут.

- Хорошо. У вас два часа. За это время выбираем материю, рукава и всё остальное. После, пожалуйста, прошу вас всех покинуть мой кабинет. Кроме Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны.

- Отлично! До обеда управимся, - обрадовалась Мотя.

На часах не было и девяти. До обеда оставалось больше четырёх часов. Я подняла глаза к потолку, прося у высших сил терпения.

Пелагея Семёновна открыла альбом на рисунке подвенечного платья. Высокий лиф облегал фигуру, рукава вздувались у плеч, а художник пририсовал к юбке шлейф такой длины, что на нём могла разместиться небольшая семья.

- Нет, - отрицательно покачала головой я.

- Что именно вам не угодно? - портниха вооружилась карандашом.

- Шлейф и рукава. Вышивка по всему подолу, как и бант на затылке. В сущности, оставьте женщину, остальное нарисуйте заново.

Маша расхохоталась и опустилась на подлокотник возле Анны Васильевны. Пелагея Семёновна на мгновение задумалась, затем нарисовала приталенный закрытый лиф с высоким воротником-стойкой.

- Вырез для церкви не нужен. Здесь положим кружево поверх шёлка, по вороту пустим мелкий жемчуг. Не россыпью, а одной нитью.

- Одной можно, - согласилась я. - Рукава сделайте такими, чтобы я могла поднять руки.

- Во время венчания руки поднимать не придётся, - напомнила Мотя.

- После венчания я хочу это платье носить снова.

Женщины дружно уставились на меня.

- Подвенечное? - обескураженно переспросила Анна Васильевна.

- А что с ним делать? Убрать в сундук и двадцать лет перекладывать нафталином? Шлейф снимем, кружево отпорем, ткань можно будет перекрасить.

- Подвенечное платье перекрасить! - схватилась Мотя за грудь и покачнулась.

- Оно от этого не пострадает, возможно, даже станет лучше, - лукаво улыбнулась я.

- Ты ещё на свой завод из него занавески сшей, - простонала няня и повернулась к Анне Васильевне. - Полюбуйтесь, матушка, какую невесту ваш сын выбрал!

- Пётр выбрал женщину, способную пустить в дело всё что угодно. Практично, дальновидно, - будущая свекровь прикрыла улыбку платком.

- Хоть вы её не поддерживайте! - укорила Мотя.

- Я не поддерживаю. Я заранее смиряюсь.

Пелагея Семёновна постучала карандашом по рисунку, возвращая наше внимание.

- Шлейф можно пристегнуть под верхним полотнищем юбки. После венчания горничная снимет его и прикроет застёжки кружевной драпировкой. Рукава оставим умеренно пышными у плеч и сузим ниже локтя. Пройму поднимем ближе к подмышке, а подкладку рукава выкроим с достаточным припуском. Руки поднимать сможете.

- И карман, - добавила я.

- Нет! - подскочила няня.

- Один карман, - не уступала я. - Платочек положить, например.

- Платок можно держать в руке, - возразила Маша, разглядывая новый рисунок.

Я открыла было рот, чтобы поспорить, но тут Анна Васильевна встала и, подойдя ко мне, улыбнулась.

- Сделаем, как скажешь, Сашенька. Это твоя свадьба, твой день. Пелагея Семёновна, нарисуйте карман, но так, чтобы он был незаметен.

Портниха вздохнула, однако пометку поставила. Зина тем временем подняла край муара и нахмурилась.

- Только не этот. Красивый, но стоит наступить на подол, и останется безобразная складка, да не одна. На моём платье Васина двоюродная тётка простояла половину венчания. Отчего ткань вся пошла заломами. Я промолчала. Узнай об этом маменька, она тут же отправилась бы извиняться перед Серафимой Павловной за то, что моя юбка подвернулась ей под ноги.

- Серафима Павловна наступила, а извинялась бы маменька? - Маша обдумала услышанное и кивнула. - Да, так бы и случилось.

От муара отказались. Белый атлас отложили из-за холодного оттенка, московский оказался слишком тонким. Для платья выбрали лионский цвета слоновой кости. Аграфена записала цену и тут же заставила Пелагею Семёновну уступить, поскольку я была постоянной клиенткой и всегда заказывала много.

- Я вас к себе на службу переманю, - пообещала портниха, убирая образцы.

- Даже не мечтайте, моя Аграфена никуда от меня не уйдёт, - нахмурилась Степанида. - Мне самой такая нужна.

Когда с тканью разобрались, Мотя вышла и вскоре вернулась с плоским футляром, обтянутым потемневшим сафьяном. Няня положила его на свободный угол стола и откинула застёжки. Под тонкой бумагой хранилась кружевная фата. По краю тянулись цветы и мелкие листья, середину покрывала редкая сетка.

- Это принадлежало твоей матушке, - пояснила Мотя, хотя я и так знала. - После свадьбы её вычистили и убрали. Кружево брюссельское, настоящее. Я вчера её проветрила и проверила, ни одной дырочки не нашла.

Пелагея Семёновна вымыла руки в принесённой Варей чаше, вытерла их полотенцем и только тогда прикоснулась к фате. Осмотрела край, проверила несколько нитей у сгиба.

- Сохранилась превосходно. Сетку возле гребня укрепим, кружево трогать не станем.

Я коснулась подушечкой пальца к маленькому цветку. В памяти всплыла спальня с голубыми обоями. Молодая женщина сидела перед зеркалом, а девочка лет пяти стояла рядом и просила примерить фату, чтобы загадать желание. Мать засмеялась, накрыла дочке голову кружевом и велела не двигаться, иначе волшебства не случится.

Воспоминание оборвалось. Я отняла руку.

- Сашенька? - Мотя нахмурилась и придвинулась ближе.

- Всё хорошо. Вспомнила, как матушка давала мне её примерить.

Няня часто заморгала и отвернулась к окну, быстро промокнув глаза платком, снова посмотрела на портниху:

- Ну всё, распустила сырость, прошу прощения… Пелагея Семёновна, покажите, как будете укладывать фату.

- Сначала уложим волосы и примерим гребень, тогда наметим крепление фаты, - женщина жестом подозвала помощницу.

Меня усадили перед небольшим зеркалом. Пелагея Семёновна собрала волосы выше затылка, закрепила шпильками, накинула фату поверх причёски и расправила кружево по моим плечам. В зеркале я увидела себя, нарядную и взволнованную. Серые глаза казались темнее, чем обычно.

- Цвет подходит, - одобрила Маша, заглянув мне через плечо. - К атласу слоновой кости будет прекрасно. Ещё венок из померанцевых цветов…

- Небольшой, - предупредила я.

- Разумеется, - поспешила согласиться Пелагея Семёновна и развела пальцы на добрых пол-аршина.

- Вдвое меньше.

- Тогда небольшой венок из воскового флердоранжа и мирта, без высоких веточек, - решила она, делая запись. - Жемчужные шпильки у вас имеются?

Мотя начала перечислять содержимое моей шкатулки. Я прислушивалась вполуха, продолжая изучать своё отражение. Надо же, через полтора месяца я стану женой Петра. От этой мысли сердце предательски чаще забилось, в груди сладко заныло.

- Саша, ты нас слышишь? - Зина коснулась моего плеча.

- Слышу. Жемчужные шпильки есть.

- Пелагея Семёновна про монограммы на белье и платках спрашивает, - пояснила подруга. - Какие ставить буквы: «А. О.» или «А. Г.»?

- «А. Г.», разумеется, - отозвалась Мотя, укладывая жемчужные шпильки обратно в шкатулку. - После венчания Сашенька станет Громовой.

Несмотря на то что Пётр получил личное дворянство по чину, однако графского титула не имел, а жена в Российской империи именовалась по мужу. Моё происхождение никуда не исчезнет: в родословных и официальных бумагах я останусь «урождённой графиней Оболенской». Только графиней Громовой меня никто не назовёт, как и исчезнет ставшее уже привычным «ваше сиятельство». Вот так всё просто. Вышла замуж и стала другим человеком даже на визитных карточках.

Я осторожно сняла фату и положила её на спинку кресла.

К полудню фасон утвердили. Платье сошьют из лионского атласа цвета слоновой кости. Высокий лиф украсят брюссельским кружевом, ворот и манжеты расшьют мелким жемчугом в один ряд. Рукава останутся умеренно широкими у плеч. Шлейф пристегнём сзади к поясу юбки, крючки прикроем складками, а в правом боковом шве сделаем незаметный карман. Матушкину фату укрепят на невысоком гребне с померанцевыми цветами и миртом.

Пелагея Семёновна назначила первую примерку через две недели. Мотя потребовала добавить к заказу утреннее платье и дорожный костюм.

- Дорожный? - я наконец сошла с подставки и потянулась за чашкой давно остывшего чая.

- Молодые после свадьбы уезжают, - напомнила Маша. - Вы куда отправитесь?

Я замерла с чашкой в руке.

- Пока не решили.

- А жить где будете? - Мотя упёрла ладони в бока. - Здесь или на Знаменской?

Ответа у меня не имелось. Мы с Петром успели обсудить брачный договор, возможный отъезд из России и даже долги, но ни разу не поговорили о том, где будет наша общая спальня. В моём представлении он почему-то сразу оказывался здесь, в моей квартире на Литейном, хотя Петя мог думать совершенно иначе.

- В этом доме ему будет удобнее, - осторожно предположила Анна Васильевна. - Кабинет можно устроить рядом с твоим. На Знаменской тесно, да и охрана у тебя налажена. Только пусть Пётр решит сам. Мужчине нелегко войти в дом жены и при этом не чувствовать себя гостем.

- Сегодня поговорю с ним, - пообещала я и поставила чашку на блюдце.

- Значит, дорожный костюм пока не шьём, - заключила Пелагея Семёновна. - Сначала выберете, куда ехать. Для Крыма нужен один, для Финляндии другой.

Когда дверь за гостьями закрылась и их шаги стихли в коридоре, мы со Степанидой Кузьминичной и Аграфеной Тихоновной молча переглянулись. Я, устало вздохнув, придвинула к себе смету, чтобы вернуться к расчётам.

Глава 9

Интерлюдия

На пятый день после операции Руднев добился, чтобы его перевели в отдельную палату. Сестра, провожавшая Макара к больному, ворчливо сообщила, что Степан Герасимович успел переговорить и с доктором, и с заведующим хозяйственной частью, сам внёс плату за лечение и содержание, но это ещё ладно, он потребовал стол и письменные принадлежности!

- Стол ему не дали, - добавила она, открывая дверь. - И вы, пожалуйста, не задерживайтесь. Профессор велел больного не утомлять.

Руднев лежал на кровати возле окна. На тумбочке стояли стакан воды и пузырёк с лекарством. Лицо больного осунулось, седая щетина проступила на щеках, однако взгляд был ясен и всё так же проницателен.

- Уговорил-таки, - заметил Макар, осмотрев палату. - Или запугал?

- Заплатил, - поправил Руднев. - Запугивать людей, которые приносят тебе судно, неразумно. Садись. Сестра через четверть часа войдёт и выставит тебя вон.

Макар снял котелок, опустился на стул и поставил возле ног небольшую корзину. Матрёна Ильинична передала бульон, рыбный пирог, чистое бельё и велела проследить, чтобы больной всё это непременно получил.

- Александра Николаевна велела узнать, как вы себя чувствуете.

- Передай, что жить буду, - Степан едва заметно поморщился, осторожно меняя положение на подушке.

- Склифосовский доволен тем, как проходит восстановление?

- Склифосовский будет доволен, когда я перестану требовать стол и письменные принадлежности, и начну целыми днями спать. Вот только не дождётся.

Говорил он негромко, после каждой длинной фразы переводил дыхание, но упрямства в голосе хватило бы на троих здоровых. Макар невольно усмехнулся. Таким он и помнил бывшего начальника: упрямым и немного сварливым.

- Александра Николаевна просила не расспрашивать вас о нападении, пока сами не пожелаете рассказать, - осторожно начал Макар, - но точно ли дело, из-за которого вы не явились к ней, закончено?

- Точно закончено. Имени прежнего нанимателя я не назову, как и торговый дом. Но тебе и Оболенской следует знать, из-за чего меня едва не зарезали. Конторщик похитил у хозяина небольшой пакет процентных бумаг на предъявителя и собирался скрыться. Я его нашёл, бумаги отобрал и вернул владельцу.

Руднев прикрыл глаза, даже этот короткий рассказ отнял у него силы.

- А ножом как вышло? Неужели конторщик так вас отделал? - недоверчиво хмыкнул Еникеев.

- Хах! Конторщик хиляк хиляком, лежал на полу и считал выбитые зубы… Позже меня встретили двое его сообщников. Один полез с дубинкой, второй оказался умнее и проворнее. Бумаги уже находились у владельца, поэтому забрать они смогли только мою кровь… Но я их всё же одолел и сдал полиции. Ладно, давай о новом деле. Итак, службы у меня ещё нет, а ты уже приставил Артёма к моей двери, - насмешливо изогнул губы Руднев.

- Он вам мешает?

- Не то чтобы мешает. Скорее раздражает тем, что плохо стоит. Из палаты видно его отражение в стекле шкафа. Часто переносит вес с одной ноги на другую, а когда подходит сестра, заранее поворачивает голову. И в этот момент к нему легко подобраться сзади.

- Четыре дня без смены караулит, - заступился за подчинённого Макар.

- Тогда пошли другого человека, дай Артёму отдых, а не оправдывай.

Макар сдержал улыбку.

- Ладно, всё это лирика, - посерьёзнел Руднев. - В следующий раз жду тебя не только с пирогами. Принеси мне правила допуска на завод и в мастерские. Книги посетителей, образцы дозволений. Всё, что есть. Я хочу понять, кто и на каком основании может приблизиться к предприятиям Оболенской.

- Вам напрягаться пока запрещено, - нахмурился посетитель.

- Мне распороли живот, Еникеев, - Руднев недовольно повёл бровью. - А не голову.

Тут в дверь постучали. Вошла сестра и сказала:

- Посетителю пора уходить.

- С позволения Александры Николаевны принесу завтра, - Макар поднялся.

- Добро. И ещё выясни, куда девают испорченные чертежи и кальки.

- А это к допуску каким боком?

- Узнаешь, - многообещающе усмехнулся Руднев и устало откинулся на подушки.

На следующий день Еникеев вернулся с кожаным саквояжем, набитым книгами. Разрешение Оболенской он получил без труда. Александра Николаевна велела передать, что Степан Герасимович может знакомиться с порядками сколько пожелает, однако исполнять предписания Склифосовского обязан в первую очередь.

Руднев начал с чистого дозволения. Положил его перед собой, надел очки и несколько мгновений изучал бумагу.

- Номера нет.

- До сих пор не требовался, - развёл руками Макар.

- Срока тоже нет. Вот здесь написано: «Допустить предъявителя в механическую мастерскую». Сегодня допустить или через полгода?

- Пока дозволение не отменят.

- Кто отмечает отмену?

Макар промолчал, задумчиво пожевал губами.

- Стало быть, никто, - Руднев отложил лист и раскрыл книгу мебельной фабрики. - Время входа записано. Выхода нет.

- Караульный забирает карточку, когда человек уходит.

- И где она?

Еникеев порылся в саквояже, вынул перевязанный тесёмкой пакет погашенных карточек.

- Здесь.

- Какая из них принадлежит человеку, вошедшему пятнадцатого июля в одиннадцать двадцать?

На этот вопрос Еникеев тоже не ответил. Карточки складывали по мере возвращения, часть была без даты, на нескольких расплылись чернила. Степан Герасимович принялся медленно перебирать бумаги. Порой останавливался, прижимал ладонь к боку и ждал, пока боль отпустит. Макар дважды предлагал закончить, но всякий раз получал один и тот же взгляд.

- Отдельная книга на заводе, отдельная на фабрике, ещё одна в бюро Костовича, - Руднев положил их рядом. - Кто сверяет фамилии?

- Никто. В каждом месте свой караул.

- Значит, один человек может в понедельник назваться приказчиком и пройти на фабрику, в среду стать механиком на заводе, а в пятницу явиться заказчиком в бюро. Пока он не перепутает собственные имена, никто ничего не заметит.

Макар хмурился всё сильнее. Он не отвечал за эту часть работы, он нёс ответственность лишь за безопасность Александры Николаевны, но сейчас, слушая шефа, ощущал, как тревожно заколотилось сердце. Если час назад новый порядок с фотокарточками казался ему надёжным, то сейчас он увидел, сколько в нём дыр.

- Дальше, - Руднев постучал ногтем по двум дозволениям. - Это подписала Степанида Кузьминична, это Аграфена Тихоновна. Кто их просил впустить этих людей?

- Здесь приписано: «по поручению Александры Николаевны».

- Я не это спрашиваю. Кто передал поручение?

- Надо выяснить.

- На каждом дозволении должна стоять фамилия человека, от которого ожидается посетитель. Для закрытых помещений разрешение надлежит подписывать либо самому главному по охране, либо мне, когда поступлю на службу, или самой Оболенской. Остальным выдаётся билет только в контору, дальше их всегда сопровождает кто-то из работников. - Мужчина взял карандаш и на обороте чистого листа вывел несколько строк. Почерк оставался твёрдым, несмотря на немного подрагивающие пальцы. - Дозволения нумеровать. На корешке и на самом билете один номер. Срок - один день, если особо не оговорено иное. Указать цель прихода, к кому явился, в какие помещения допущен. У ворот записать вход и выход, при выходе билет забрать и погасить. Постоянные карточки служащих хранить отдельно от временных.

- А книги?

- Первые две недели сводить каждый вечер в одну общую ведомость. Потом, если порядок удержится, раз в неделю. Фамилии располагать по азбуке. Рядом возраст, рост, цвет волос, особые приметы.

- Фотографии для того и сделали, чтобы приметы не переписывать.

- Усы можно сбрить, волосы выкрасить или натянуть парик, шрам замазать. Ищи старые повреждения и асимметрию: излом переносицы, одно веко ниже другого, перекос челюсти, надорванный край уха. И никогда не решай по одной примете. Теперь про чертежи, - Руднев собрал снимки. - Что делают с испорченными копиями?

- Рвут и выбрасывают. Кому нужны листы с ошибками?

- Не поверишь, друг мой, много кому, - криво усмехнулся начальник. - По обрывкам можно узнать размеры, устройство узла, название поставщика. Передай Оболенской, пусть закажет железный ящик с замком. Черновики, кальки, ошибочные копии складывать туда и раз в неделю сжигать при двух свидетелях. В книге отмечать, кто присутствовал.

- Вы так для каждой бумажки книгу заведёте, - проворчал Макар, однако записал и это.

Степан Герасимович, ничего не ответив, снял очки и прикрыл веки. На висках выступил пот, губы побелели. Еникеев поднялся, собираясь позвать сестру, но больной удержал его за рукав.

- Начни с карточек. Разложи всё по предприятиям и сравни. Ищи не одинаковые фамилии, а одинаковых людей.

- Сегодня же займусь.

- Впредь посетителей снимайте без головного убора и не только в анфас, но и в профиль. Иначе от этих карточек одна видимость порядка.

Дверь распахнулась. Сестра подошла к кровати, одним движением отняла карандаш у больного и закрыла книгу.

- Всё. Посетитель на выход, а вам, Степан Герасимович, пора поспать.

- Мы не закончили, - попытался возразить Руднев.

- Закончите, когда швы снимут. Или профессор даст разрешение.

Макар спрятал улыбку, сложил бумаги в саквояж и вышел.

***

Пётр приехал на Литейный после семи. Весь день он разъезжал между духовной консисторией, приходским храмом и собственной конторой. Матрёна Ильинична встретила его в передней, велела отдать ей шляпу и сообщила:

- Сашенька ожидает вас в кабинете.

Дверь кабинета оказалась приоткрыта. Александра сидела за письменным столом и что-то читала. Рядом лежала закрытая папка со сметой, карандаши были убраны в стакан, чертёжный прибор, как ни удивительно, заперт в футляре.

- Пётр! - заметив его, она улыбнулась и отложила книгу. - Наконец-то.

Она встала, обошла стол и протянула к нему руки. Он, положив папку на угол стола, бережно взял её ладони в свои, сжал и заглянул в любимое лицо. Бездонные серые глаза смотрели на него доверчиво и ласково. Сердце от этого взора сжалось и забилось быстрее.

- Петя, - девушка понизила голос до заговорщического шёпота, - ты же не будешь против, если после свадьбы мы поживём тут, на Литейном?