Заклинатель в погонах 3

Жбанников взял блокнот, полистал, кивнул:

— Спасибо, Ирина Витальевна. Это поможет.

— Я понимаю, что мне грозит, — Кондратьева сказала. — Я — следователь, который знал и молчал. Но я надеюсь, что суд учтёт, что я, в конце концов, помогла.

— Учтёт, — Жбанников кивнул. — Идите. Вы нам очень помогли.

Кондратьева встала, кивнула, и вышла. Юля, глядя ей вслед, тихо сказала:

— Витя, она — не злодейка. Она — жертва. Лужин её использовал.

— Она и жертва, и соучастница, — Виктор покачал головой. — Но я её понимаю. Она испугалась. Это — человеческое.

«Хорошо сказано, лейтенант, — произнёс Аш-Шарим. — Я бы на твоём месте тоже её понял. Маг пятого круга, который в моём мире поступил так же, как она, получил бы смертный приговор. Но я не в моём мире. Здесь — другие правила».

— Слава богу, — мысленно ответил Виктор.

В тот же день, ближе к вечеру, Виктор и Юля съездили в Феодосию, к вдове Цаплина — Екатерине Петровне Цаплиной, которая жила в маленьком домике на окраине города, в тупике, заросшем мальвами и диким виноградом. Домик был старый, одноэтажный, с покосившимися ставнями и с палисадником, в котором росли розы, пионы и георгины, и в котором пахло так, как пахнет только в старых феодосийских двориках, — нагретой землёй, цветами, и чем-то ещё, чему нет названия, но что узнают все, кто вырос на юге.

Екатерина Петровна встретила их на крыльце — маленькая, седая, в чёрном платье, с лицом, на котором уже давно не было слёз, потому что слёзы, как выяснилось, высыхают, если плакать достаточно долго. Она провела их в дом, в комнату, где на стенах висели фотографии — Цаплин молодой, Цаплин с детьми, Цаплин на работе, Цаплин в колонии, исхудавший, с ввалившимися глазами. На столе, под стеклянным колпаком, стоял букет искусственных цветов — тех, что в России принято ставить на могилы.

— Садитесь, — Екатерина Петровна сказала тихо. — Чай будете?

— Спасибо, — Юля кивнула. — Если можно.

Екатерина Петровна пошла на кухню, и через минуту вернулась с подносом, на котором стояли стаканы с чаем, вазочка с вареньем из инжира и тарелка с печеньем. Она села, посмотрела на Виктора и Юлю, и в её взгляде, обычно ничего не выражающем, мелькнула тень надежды.

— Вы — из милиции?

— Я — следователь прокуратуры, — Юля сказала. — А это — Виктор Павлович Мальцев, опер. Мы приехали в Судак в отпуск. И мы расследуем дело об убийстве подполковника Прохорова.

— Я знаю, — Екатерина Петровна кивнула. — Лариса Петровна мне звонила. Она сказала, что вы приедете.

— Тогда я буду краткой, — Юля сказала. — Мы знаем, что Лужин и Прохоров в семьдесят восьмом году фальсифицировали дело вашего мужа. Мы знаем, что Лужин убил Прохорова, потому что Прохоров начал его шантажировать. Лужин арестован. Мы хотели бы, чтобы вы дали показания. Расскажите всё, что знаете.

— Я знаю немного, — Екатерина Петровна сказала. — Но я расскажу.

Она помолчала, отпила чаю, и начала говорить. Говорила она медленно, тихо, как люди, которые рассказывают историю, которую рассказывали уже много раз, и которые от этого рассказа устали, но не могут не рассказывать, потому что, если перестанут — история умрёт вместе с ними.

— Евгений был хорошим человеком, — она начала. — Тихим, работящим. Он инженером был, на оборонном, начальником цеха. Зарплата хорошая, мы жили нормально. Двое детей, дочь и сын. Дочь замужем, в Киеве. Сын — в армии, в Германии. — Она помолчала. — В восемьдесят третьем году к нам пришли с обыском. Сказали, что Женя украл цветные металлы. Нашли у него в гараже — подбросили, я теперь понимаю, а тогда не понимала. Забрали его. — Екатерина Петровна снова помолчала. — Я его три месяца не видела. Когда увидела — он был другой. Худой, седой, руки трясутся. Сказал, что подписал признание, потому что не выдержал. Били. Не давали спать. Угрожали, что и меня заберут, и детей.

— А потом?

— А потом суд. Десять лет. Он умер в колонии, в восьмидесятом, от туберкулёза. Ему было сорок восемь. — Она помолчала. — Я получила его вещи. Ситцевую рубашку, которую я ему шила, и крестик, который он носил под рубашкой. Всё. Больше ничего. — Она вытерла глаза, но слёз не было. — Я плакала три года. Потом перестала. Потому что, если плакать дальше, можно сойти с ума. А у меня дети. Я должна была жить.

— И вы добились пересмотра дела, — Юля сказала.

— Да. Я писала во все инстанции. Писала десять лет. И в восемьдесят седьмом году дело пересмотрели. Женя был реабилитирован. Посмертно. — Она помолчала. — Мне выплатили компенсацию. Двадцать тысяч рублей. Это, конечно, мало за жизнь. Но я взяла. Потому что, если бы не взяла, было бы еще обиднее.

— А Прохоров? — Виктор спросил. — Когда он начал вам писать?

— Неделю назад, — Екатерина Петровна сказала. — Прислал письмо. Писал, что знает, кто настоящий виновник, и что он собирается «дожать» Лужина, чтобы тот заплатил и мне, и ему. Я ответила, что мне от него ничего не надо. Но он, видимо, всё равно попытался. — Она помолчала. — И Лужин его убил.

— Да, — Юля кивнула. — Лужин его убил.

— Хорошо, — Екатерина Петровна сказала. И в её голосе, обычно ровном, мелькнула нотка, которую Виктор узнал, — нотка удовлетворения. — Хорошо, что вы его нашли. Женя, может быть, теперь будет спать спокойно.

Они попили чаю, поблагодарили Екатерину Петровну, и вышли. Было уже темно, и в Феодосии горели фонари, и где-то играла музыка, и пахло морем, и нагретым камнем, и чем-то ещё, чему нет названия. Юля, когда они сели в «копейку», тихо сказала:

— Витя, мне её жалко.

— Мне тоже.

— Лужин — сволочь.

— Лужин — преступник. Сволочь — это другое.

— А Кондратьева? — Юля спросила. — Она тоже преступница?

— Кондратьева — жертва. Которая стала соучастницей. Это, Юль, самое страшное.

«Хорошо сказано, лейтенант, — тихо произнёс Аш-Шарим. — Я бы не сказал лучше. И я, маг пятого круга, знаю, что говорю».

— Спасибо, — мысленно ответил Виктор. — Я стараюсь.

Виктор завёл «копейку», и они поехали обратно в Судак. Дорога шла вдоль побережья, и в чёрном море, слева, отражались звёзды, и где-то далеко, на горизонте, мигал маяк. Юля, которая устала, прилегла на его плечо и закрыла глаза.

— Витя, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты обещал рассказать.

— Обещал.

— Когда?

— После всего. После дачи показаний. После прощального ужина. Перед отъездом.

— Хорошо, — Юля помолчала. — Я подожду. Я всегда буду ждать.

— Спасибо.

— Не за что, — она улыбнулась. — Это, Витя, моя работа. Ждать тебя. Когда ты делаешь глупости.

Виктор усмехнулся. Аш-Шарим в его голове усмехнулся тоже, что было для него редкостью. И они поехали дальше, в ночь, к Судаку, к санаторию, к утру, которое, как всегда, должно было наступить.

От автора: Если история вам нравится — пожалуйста, поставьте лайк и оставьте отзыв. Для меня это лучшая поддержка, чтобы писать дальше!