Заклинатель в погонах 3

— Спасибо, дядя Гриша, — Виктор поднялся. — Мы это запомним.

Они вышли. Юля, помолчав, сказала:

— Витя, дядя Гриша — кладезь. Ты был прав, что подошёл к нему.

— Я не подошёл к нему. Он сам подошёл ко мне, вчера, в коридоре. Я только что понял это. Он ждал, что я спрошу.

— Он тебя направил на Цаплина?

— Да. И это значит, что он знает больше, чем говорит.

— Но почему он не сказал всё сразу?

— Потому что он умный. Он знает, что, если он скажет всё сразу — мы пойдём к Лужину, и Лужин поймёт, что это дядя Гриша рассказал. А так — мы пойдём своим ходом, и дядя Гриша останется в стороне.

— Хитрый армянин.

— Не хитрый, — Виктор покачал головой. — Осторожный. Это разные вещи. И, кроме того, — он мне доверяет. А доверие — это, Юль, вещь, которую не купишь.

После разговора с дядей Гришей Виктор и Юля пошли к садовнику деду Фёдору, который подрезал кусты роз у входа в парк. Дед Фёдор, в старой солдатской гимнастёрке, в кепке-аэродроме, сидел на скамеечке, курил, и смотрел на свои розы с тем особенным выражением, какое бывает у людей, которые любят то, что делают.

— Здорово, опер. Здорово, барышня.

— Здорово, дед Фёдор, — Виктор кивнул. — Спросить хочу.

— Спрашивай. Язык — он для того, чтобы спрашивать и отвечать.

— Вчера ночью ты что-нибудь слышал?

— Слышал, — дед Фёдор помолчал. — Шаги слышал. По гравию. Часа в два ночи, может, в половине третьего.

— Куда шли?

— С восточного крыла в парк. А потом обратно.

— Один человек?

— Один.

— Ты не видел, кто?

— Не видел. Темно было. Но слышал, как он напевал.

— Напевал? — Виктор поднял бровь.

— Ага. Что-то военное, маршевое. «По долинам и по взгорьям», кажется. Или «Прощание славянки». Я не разобрал, но маршевое.

— Дед Фёдор, а ты не помнишь, кто из москвичей обычно поёт?

— Помню, — дед Фёдор усмехнулся. — Лужин. Когда выпьет, любит маршевые песни петь. Я его три раза слышал. Один раз — в день приезда, когда он вечером гулял по парку. Второй раз — в субботу, после бильярда. И третий раз — вчера. Я сначала подумал, что он просто гуляет, как обычно. Но потом услышал, что он идёт не один раз, а два — туда и обратно. И что между двумя разами он, как будто, останавливался у фонтана. — Дед Фёдор помолчал. — Я, конечно, не уверен. Но если бы меня спросили, я бы сказал, что это был Лужин.

— Спасибо, дед Фёдор.

— Не за что, опер. Иди с богом.

Виктор и Юля отошли. Юля, помолчав, сказала:

— Витя, это уже не косвенное. Лужин пел, шагая из восточного крыла в парк.

— Это косвенное, Юль. Но косвенное очень серьёзное. И в сочетании с тем, что сказал дядя Гриша, — это уже не косвенное, это — почти прямое.

— Что дальше?

— Дальше — ночью я иду в морг.

— Витя...

— Юль, это нужно. Аш-Шарим может считать остаточную ауру со стакана, который изъяли из номера. Если мы увидим личность убийцы — мы будем знать, на кого давить.

— Но это не доказательство. В суде не примут.

— Знаю. Но это будет ориентир. Мы будем знать, кто наш главный подозреваемый. И мы будем знать, как его брать.

— Ладно, — Юля вздохнула. — Только будь осторожен.

— Я всегда осторожен.

— Ты никогда не осторожен. Ты просто удачлив.

— Тогда я буду удачлив. И осторожен. И то, и другое.

В эту ночь Виктор опять вышел из номера тайно. Спустился по лестнице, вышел через боковой вход, обошёл санаторий, и подошёл к моргу, который был в небольшом отдельном строении, в стороне от главного корпуса, у самого парка. Дверь была заперта, но Аш-Шарим, который, как выяснилось, умел управлять замками, помог. Через минуту Виктор был внутри.

В морге было темно и холодно. Тело Прохорова лежало на столе, накрытое простынёй. На отдельном столике — изъятые из номера предметы: стакан, графин, бутылка из-под «Муската», пузырёк нитроглицерина. Виктор подошёл, положил руку на стакан, активировал ментальное сканирование. Образы пришли — смутные, как старая киноплёнка, но различимые. Лицо. Лицо человека, который держал этот стакан в руке, который наливал в него вино, который подсовывал его Прохорову. Лицо — Лужина.

Виктор отнял руку, бледный, потный. Аш-Шарим тяжело дышал в его голове:

«Это не доказательство, Виктор. В суде это не примут. Но теперь мы знаем точно».

— Знаю, — мысленно ответил Виктор. — Лужин.

«Лужин».

Виктор постоял ещё минуту, потом тихо вышел из морга, закрыл дверь, вернулся тем же путём. Юля не спала, ждала его, и когда он вошёл, она молча встала, обняла его, и Виктор почувствовал, что она дрожит.

— Лужин? — спросила она.

— Лужин.

— Что теперь?

— Теперь мы ищем мотив. Дядя Гриша сказал про Цаплина. Это дело, в котором замешаны и Лужин, и Прохоров. Нужно узнать, что это за дело.

— Я могу позвонить в прокуратуру Москвы, — Юля сказала. — Но, может быть, проще — съездить в Феодосию. Там областная прокуратура, у меня есть знакомая, Лариса Петровна, она работала в Москве, она может помочь.

— Съезди, — кивнул Виктор. — А я пока пороюсь в библиотеке. Может, что-нибудь найду в подшивках газет.

Утром среды Юля уехала в Феодосию на «копейке», а Виктор пошёл в библиотеку. Библиотекарь, пожилая женщина в очках, с серебряной цепочкой на лбу, которая держала очки, посмотрела на него поверх очков:

— Молодой человек, вам что?

— Подшивки газет за семьдесят девятый — восемьдесят первый год. «Известия», «Правда», «Социалистическая индустрия».

— Сейчас посмотрю, — библиотекарь скрылась за стеллажами, и через минуту вынесла несколько толстых папок с подшивками. — Вот. Но учтите, газеты за те годы у нас не все. Некоторые потерялись.

Виктор сел в кресло, раскрыл первую папку, начал листать. Через час, когда у него уже болели глаза от мелкого шрифта и пожелтевшей бумаги, он нашёл то, что искал. Заметка в «Известиях» от семнадцатого марта тысяча девятьсот восьмидесятого года, на третьей полосе:

«В Москве завершено расследование уголовного дела инженера оборонного завода Цаплина Е. П., обвиняемого в хищении социалистической собственности в особо крупных размерах. Следствием установлено, что Цаплин Е. П., занимая должность начальника цеха, в течение трёх лет организовал хищение цветных металлов и комплектующих на сумму более ста тысяч рублей. Расследование велось оперативными сотрудниками МУРа Лужиным Г. П. и Прохоровым М. И. Цаплин Е. П. приговорён к десяти годам лишения имущества. Реабилитирован посмертно».

Виктор перечитал заметку дважды. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Аш-Шарим в его голове тихо произнёс:

«Кондратьева. Она вела дело Цаплина. Она — здесь, в санатории. Она — одна из москвичей».

— Это значит, что Кондратьева тоже замешана?

«Не обязательно. Но это значит, что она знает больше, чем показывает. Она знает, кто был осуждён, кто был оправдан, и кто на самом деле виновен. Если Цаплин реабилитирован посмертно — значит, он был невиновен. А если он был невиновен — значит, кто-то подставил его. И этот кто-то — или Лужин, или Прохоров, или оба».

Виктор открыл глаза. Библиотекарша, пожилая женщина в очках, посмотрела на него поверх очков:

— Молодой человек, вы что-то нашли?

— Да, — Виктор кивнул. — Я нашёл то, что искал.

Он поблагодарил библиотекаря, вышел. Юля вернулась к вечеру, с папкой, в которой были копии дела Цаплина. Она была бледная, потому что, как выяснилось, ей пришлось не только запросить дело, но и съездить к вдове Цаплина, которая жила в Феодосии, и которая рассказала ей такое, от чего у Юли, привычной к трупам и бандитам, не выходило из головы уже несколько часов.

— Витя, — она села на кровать, положила папку на тумбочку. — Я нашла.

— Что?

— Дело Цаплина. Лужин и Прохоров были оперативниками, которые вели дело. Они выбили из Цаплина признательные показания — били, не давали спать, угрожали семье. Цаплин не выдержал и подписал. Он умер в колонии через два года, от туберкулёза. — Юля помолчала. — А два года назад прокуратура Москвы пересмотрела дело, и выяснилось, что Цаплин был невиновен. Настоящие виновники — пятеро сотрудников МВД, в том числе и двое оперов, которые вели дело, то есть Лужин и Прохоров. Но срок давности по этому делу уже истёк, и дело закрыли.

— И Прохоров начал шантажировать Лужина?

— Да. Прохоров, после выхода на пенсию, остался без денег, без семьи, без будущего. И он вспомнил про дело Цаплина. И он начал шантажировать Лужина — «плати, или я расскажу». Лужин платил. Но Прохорову было мало. И в этом отпуске он решил поговорить с Лужиным ещё раз. И Лужин решил, что хватит.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Вдова Цаплина. Она получила письмо от Прохорова неделю назад. Прохоров писал, что знает, кто настоящий виновник, и что он собирается «дожать» Лужина в этом отпуске, чтобы тот заплатил им обоим — и вдове, и ему. Вдова мне это письмо показала.

Виктор встал, подошёл к окну. За окном садилось солнце, и Генуэзская крепость, освещённая закатным светом, казалась нереальной, как декорация к историческому фильму. Внизу, на набережной, играла музыка — лёгкий, чуть хрипловатый мотив из переносной колонки смешивался с шумом прибоя и смехом отдыхающих.

«Лейтенант, теперь у нас есть мотив. Лужин боялся разоблачения. Прохоров шантажировал. Лужин убил. Это полная цепочка».

— Но нет прямых улик, — мысленно ответил Виктор. — У нас есть косвенные: ночное пение, пузырёк в парке, ужин на двоих, признание дяди Гриши. Но нет прямых. Пузырёк с наперстянкой — не доказательство, потому что мы не можем сказать, откуда он. Магическое сканирование — не доказательство, потому что магия в суде не котируется. И признание дяди Гриши — не доказательство, потому что дядя Гриша не может свидетельствовать против Лужина, не подставив себя.

«Тогда нужно, чтобы Лужин сам признался».

— Как?

«Устроить ловушку. Дать ему понять, что у нас есть улики, и заставить его прийти к нам. Или — заставить его сделать что-то, что его выдаст».

— Юль, — Виктор повернулся. — У меня есть идея.

— Какая?

— Ловушка. Мы через дядю Гришу передаём Лужину, что у нас есть компромат на него. Что мы знаем про Цаплина, про шантаж, про наперстянку. И что мы готовы передать материалы в прокуратуру. И что мы готовы встретиться с ним, чтобы поговорить, в Генуэзской крепости, в башне Кыз-Кула, в десять вечера. И он придёт, потому что ему некуда деваться.

— Витя, это опасно.

— Я знаю. Но у нас нет выбора. Прямых улик нет, и, если мы пойдём к Жбанникову с тем, что есть, он просто посмеётся. А если мы устроим ловушку — Лужин сам себя выдаст.

— А если Лужин тебя убьёт?

— Не убьёт. У меня есть Аш-Шарим.

— Витя...

— Юль, — Виктор подошёл к ней, обнял. — Доверься мне. Пожалуйста.

Юля помолчала. Потом кивнула:

— Ладно. Но я буду рядом. Я спрячусь у подножия крепости, в машине, с включённым двигателем. И, если что-то пойдёт не так — я вызову милицию. И — я возьму пистолет.

— Ты взяла пистолет? — Виктор удивился.

— Я — следователь прокуратуры. Я всегда беру пистолет, когда еду в отпуск. Это, Витя, не вопрос. Вопрос — в другом.

— В каком?

— В том, что ты мне не рассказываешь. О Аш-Шариме. О том, кто он, и что он может. Я не могу тебе помогать, если не знаю, на что он способен.

Виктор помолчал. Потом сказал:

— Юль, я расскажу. После ловушки. Обещаю.

— Ты уже обещал.

— Знаю. И сдержу. Но после ловушки.

Юля посмотрела на него. Потом кивнула:

— Ладно. После ловушки.

Ловушку они готовили весь следующий день. Юля через дядю Гришу передала Лужину записку: «Полковник Лужин. У меня есть материалы, компрометирующие вас по делу Цаплина Е. П. Я готова передать их в прокуратуру, но прежде хочу поговорить с вами. Сегодня, 22:00, башня Кыз-Кула, Генуэзская крепость. Селиванова». Дядя Гриша, передавая записку, был невозмутим, как будто передавал приглашение на ужин.

— Товарищ полковник, барышня просила передать. Лично.

Лужин взял записку, прочитал, кивнул. Больше ничего не сказал. Дядя Гриша, вернувшись, доложил Виктору:

— Прочитал. Спрятал в карман. Улыбнулся.

— Улыбнулся?

— Улыбнулся. Знающей такой улыбкой. Я его знаю, лейтенант. Он понял, что его зовут на разговор. И он пойдёт. Потому что ему некуда деваться.

В пять вечера Виктор и Юля выехали из санатория. Юля осталась у подножия крепости, в машине, с включённым двигателем. Виктор, который взял с собой фляжку-амулет с ртутью и нож, поднялся по каменным ступеням к башне Кыз-Кула.

В башне было темно. Виктор встал в тени, у входа, и стал ждать. Ждал недолго. Через десять минут послышались шаги — тяжёлые, уверенные, — и в проёме двери появился силуэт. Лужин.

— Селиванова? — голос Лужина был ровным, деловым. — Вы здесь?

— Селиванова внизу, в машине, — Виктор вышел из тени. — А я — Мальцев. Здравствуйте, полковник.

Лужин остановился. В руке его был пистолет — табельный, Макаров. Лужин направил его на Виктора, и в его глазах, обычно холодных и контролируемых, мелькнуло что-то — может быть, страх, может быть, ярость, может быть, и то, и другое.

— Лейтенант, — Лужин усмехнулся. — А я думал, ты умнее.

— Я достаточно умён, чтобы понять, что вы убили Прохорова, — Виктор говорил спокойно, и Аш-Шарим в его голове тихо добавил: «И достаточно глуп, чтобы стоять перед человеком с пистолетом». — Я знаю про Цаплина. Знаю про шантаж. Знаю про наперстянку. Знаю, что вы заказали у дяди Гриши «Мускат» два дня назад, ту же бутылку, которую потом заказал Прохоров. Знаю, что вы приходили к Прохорову вчера вечером. Знаю, что вы пели «По долинам и по взгорьям», когда шли из его номера в парк, чтобы закопать пузырёк. И знаю, что Свечников, которого вы послали копать, не нашёл пузырёк, потому что я его нашёл первым.

— Откуда ты знаешь? — Лужин нахмурился.

— Это не важно. Важно то, что я знаю.

Лужин помолчал. Потом усмехнулся:

— Ладно, лейтенант. Ты знаешь. И что? Ты думаешь, ты можешь меня сдать? У меня связи. У меня друзья в генералитете. Меня не тронут. А тебя, лейтенант, если полезешь не в своё дело, раздавят.

— Может быть, — Виктор кивнул. — Но прежде, чем меня раздавят, я успею передать материалы в прокуратуру. И тогда тебя, полковник, раздавят тоже. И твои друзья в генералитете тебе не помогут, потому что дело Цаплина — это не просто убийство. Это ещё и реабилитация. И тут уже Москва не спрячет.

— Ты не успеешь, — Лужин поднял пистолет. — Потому что ты не выйдешь из этой башни.

Виктор стоял неподвижно. Аш-Шарим в его голове активировал Ледяную стрелу. Влага из воздуха начала концентрироваться между его пальцами, и через секунду в его руке, вытянутой вперёд, была стрела — прозрачная, невесомая, хищная, как игла изо льда.

— Полковник, — Виктор сказал тихо. — Опустите пистолет. У вас есть шанс сдаться. Если сдадитесь — дело будет судом, а не расстрелом. Если нет — будет плохо.

— У меня нет шанса, — Лужин покачал головой. — И у тебя нет тоже.

Он нажал на курок. В этот момент Виктор отпрыгнул влево, и Аш-Шарим, видевший траекторию на долю секунды раньше, чем пуля покинула ствол, направил его тело так, чтобы пуля прошла мимо. Грохот выстрела гулким эхом отразился от стен башни, и где-то вдалеке, внизу, мигнули фары — это Юля, услышавшая выстрел, начала сигналить.

Виктор вытянул руку. Стрела — прозрачная, невесомая, хищная — метнулась к Лужину и пробила его запястье. Рука, державшая пистолет, разжалась, и пистолет упал на каменный пол с тихим звоном. Лужин, побледневший от боли, схватился за руку, и в его глазах, обычно холодных, было теперь нечто, чего Виктор не видел никогда, — ужас. Настоящий ужас человека, который столкнулся с чем-то, чего не может объяснить.

— Что... что это? — прошептал он.

— Лёд, — Виктор ответил ровно. — Просто лёд.

Он подошёл, поднял пистолет, спрятал в карман. Лужин, который сидел на полу, держа почерневшую руку, смотрел на него с ненавистью.

— Ты не лейтенант. Ты — кто?

Виктор молчал. Аш-Шарим в его голове тихо произнёс:

«Наконец-то хоть один догадался. Впрочем, он не расскажет».

— Пойдёмте, полковник, — Виктор сказал ровно. — Игра окончена. Там вас ждут.

Внизу, у подножия крепости, мигали фары — это местная милиция, вызванная Юлей заранее. Виктор подошёл к Лужину, помог ему подняться. Лужин, который был бледен и тяжело дышал, посмотрел на него:

— Мальцев, — он сказал. — Я тебя не понимаю. Ты — лейтенант. Ты — провинция. Откуда у тебя... это?

— Это, полковник, — Виктор ответил, — моё личное дело.

Лужин поднялся. Они вышли из башни. Солнце уже село, и небо было тёмно-фиолетовым, и в нём загорелись первые звёзды, и Генуэзская крепость, чёрным силуэтом выступающая на фоне тёмного неба, казалась нереальной, как декорация к историческому фильму. У подножия крепости стояли две машины — «копейка» Виктора и Юли, и «Волга» местной милиции.

— Мальцев, — Жбанников, который подошёл к ним, посмотрел на Лужина, на его руку, на Виктора. — Я, конечно, извиняюсь. Но как вы его...

— Длинная история, капитан, — Виктор устало улыбнулся. — Когда-нибудь расскажу.

— Хорошо, — Жбанников кивнул. — Я оформлю. Идите отдыхать.

Виктор и Юля спустились к «копейке». Юля обняла его, прижалась, и Виктор почувствовал, что она дрожит.

— Витя, — прошептала она. — Я так боялась.

— Я тоже, — Виктор тихо ответил. — Но всё кончилось.

— Кончилось?

— Почти, — Виктор посмотрел на башню Кыз-Кула, чёрным силуэтом выступающую на фоне тёмного неба. — Почти.

После ареста Лужина прошло три дня, в течение которых Виктор и Юля формально не имели статуса в местном следствии, но фактически работали как консультанты, потому что Жбанников, который после ночи в крепости понял, что Виктор — не просто лейтенант, а нечто большее, обратился к ним с просьбой помочь оформить дело. Юля, которая была строже Виктора в юридических вопросах, настояла на том, чтобы все их показания были даны под протокол, и чтобы каждый допрос фиксировался в журнале, который Жбанников, по её настоянию, завёл в первый же день.

Допросы проводились в кабинете Нины Павловны, которая любезно уступила его на время следствия. Кабинет был небольшой, с окном на парк, со столом, заваленным бумагами, и с портретом Дзержинского на стене, который смотрел на всех с тем особенным выражением, какое бывает у портретов людей, давно умерших и потому особенно принципиальных. Жбанников сидел за столом, в расстёгнутой форме — жара стояла невыносимая, и кондиционера в кабинете не было, только вентилятор, который гудел, как старый трактор, и разгонял тёплый воздух из одного угла в другой. Виктор и Юля сидели сбоку, на стульях, которые им принесли из столовой.

Первым допрашивали Свечникова. Он пришёл утром, бледный, с красными глазами, в мятой рубашке, и сел на стул, который ему указали, и Мальцев, глядя на него, подумал, что этот человек, который ещё неделю назад играл в бильярд и пытался блистать перед Юлей, теперь выглядит как человек, который не спал трое суток.

— Капитан Свечников, — Жбанников поднял на него глаза. — Расскажите всё, что вы знаете о смерти подполковника Прохорова.

— Я... — Свечников сглотнул. — Я не убивал.

— Этого мы пока не знаем, — Жбанников кивнул. — Расскажите, что вы знаете. С самого начала.

— С самого начала, — Свечников помолчал. — Лужин мне позвонил. Третьего августа. Сказал, что Прохоров «копает» под него, и что Прохоров знает про какое-то старое дело, и что если Прохоров не замолчит, то Лужин сядет, и я сяду, потому что я, оказывается, тоже замешан. Я не замешан! Я не знал, что дело было фальсифицировано. Я узнал только год назад, когда прокуратура Москвы пересмотрела дело Цаплина. И тогда же Лужин мне сказал: «Артём, если будет расследование, мы все сядем. Так что давай помогай». — Свечников сглотнул. — Я не хотел помогать. Но Лужин сказал, что, если я не помогу, он расскажет про одну мою историю. — Он замолчал.

— Про какую историю? — Виктор спросил.

Свечников посмотрел на него, потом на Юлю, потом на Жбанникова. Потом опустил голову.

— Я... в восемьдесят восьмом году был в командировке в Тбилиси. И там... там был один случай, когда я, будучи пьяным, сбил человека на машине. Насмерть. Лужин это прикрыл — он тогда был майором, и у него были связи в грузинском МВД. Он закрыл дело, записав как «наезд неизвестного водителя». И с тех пор я у него на крючке.

Виктор кивнул. Юля, которая записывала, пометила что-то в журнале.

— И что было дальше?

— Лужин позвонил мне третьего июля. Сказал, что Прохоров шантажирует его, и что он, Лужин, «решит вопрос». Я спросил: «Как?» Он ответил: «Не твоего ума дело. Но ты будешь нужен, чтобы спрятать одну вещь». Я спросил: «Какую вещь?» Он ответил: «Пузырёк». Я понял, что он собирается его убить. Но я не поверил. Я думал, что он пугает.

— Но вы всё-таки помогли, — Виктор сказал.

— Да, — Свечников кивнул. — В ночь, когда Прохоров умер, Лужин позвонил мне в номер. Сказал: «Артём, иди ко мне возьми пузырёк. Выкопай ямку, спрячь его». Я пошёл. Выкопал ямку, спрятал пузырёк. И ушёл. Я не знал, что в пузырьке наперстянка. Я думал, что это просто бутылёк из-под лекарства, которое Лужин давал Прохорову. Я не знал, что Прохоров уже мёртв.

— Но вы догадывались, — Юля сказала.

— Да, — Свечников кивнул. — Я догадывался. И поэтому я не пошёл к Прохорову в номер. Я побоялся. — Он закрыл лицо руками. — Я трус. Я знаю. Но я не убийца.

— Вы не убийца, — Жбанников кивнул. — Но вы — соучастник. И вам это, капитан, ещё припомнят.

Свечников молчал. Потом встал, кивнул, и вышел из кабинета. Юля, глядя ему вслед, тихо сказала:

— Бедный дурак.

— Бедный дурак, который человека помог спрятать, — Виктор покачал головой. — Ему за это светит.

— Светит, — Жбанников кивнул. — Но не расстрел. Это уже хорошо. Для него.

Второй допрашивали Кондратьеву. Она пришла после обеда, в строгом сером платье, с блокнотом в руке, и села на стул с той особенной прямой осанкой, какая бывает у людей, которые привыкли сидеть на допросах, но с другой стороны. Виктор, глядя на неё, подумал, что она — самый сложный из всех, потому что она — следователь, и она знает, как работают следователи, и она знает, что говорить, а что — нет.

— Майор Кондратьева, — Жбанников начал. — Расскажите всё, что вы знаете.

— Я знаю немного, — Кондратьева сказала ровным голосом. — Но я готова рассказать.

— Начнём с дела Цаплина. Вы вели это дело.

— Я вела. В семьдесят восьмом году. Я была молодым следователем, только что назначенным. Дело было передано мне от моего начальника, который, как я потом поняла, был в доле. — Она помолчала. — Я не знала, что Цаплин невиновен. Я видела признательные показания, которые, как мне сказали, были даны добровольно. Я видела улики, которые, как мне сказали, были найдены при обыске. Я верила. Я была молодой, глупой, и я верила.

— А потом?

— А потом, через два года, я узнала, что Цаплин умер в колонии. И я начала сомневаться. И я начала искать. И в восемьдесят седьмом году я нашла — нашла доказательства, что показания были выбиты, что улики были подброшены, и что настоящими виновниками были Лужин и Прохоров. — Она снова помолчала. — Я подала рапорт. Мне сказали: «Ира, не лезь. Это дело закрыто». Я не послушала. Я подала ещё один. И мне сказали: «Ира, если ты не замолчишь, мы тебя уволим». Я замолчала. — Она посмотрела на Юлю. — Я знаю, что это позор. Я знаю, что я должна была идти до конца. Но у меня семья. Дети. И я испугалась.

— И вы приехали в этот санаторий, — Виктор сказал.

— Да. Лужин пригласил. Он сказал: «Ира, поехали отдохнём. Поговорим». Я поняла, что он хочет поговорить про Прохорова. Прохоров в последний месяц стал нервным, пуганым, и Лужин это заметил. И Лужин боялся, что Прохоров «расколется». — Она помолчала. — Я не знала, что он собирается его убить. Я думала, что он хочет с ним поговорить, как-то уладить. Я не думала, что он пойдёт на убийство.

— Но вы что-то заподозрили, — Юля сказала.

— Да. Когда Прохоров не вышел к завтраку в понедельник, я поняла, что что-то не так. Лужин был спокоен, слишком спокоен. И я решила наблюдать. — Кондратьева помолчала. — Я не вмешалась, потому что боялась. Боялась, что Лужин и меня уберёт. Боялась, что, если я пойду к Жбанникову, Лужин это узнает, и тогда мне конец. Я — трусиха. Я знаю. Но я хоть наблюдала.

— Что вы заметили?

— Я заметила, что Свечников в ночь гибели Прохорова выходил из санатория. Я видела его из окна — я не спала. Я заметила, что Лужин в ту ночь тоже выходил — я слышала, как он прошёл по коридору. Я заметила, что дядя Гриша что-то знает, но молчит. И я заметила, что вы, — она кивнула Виктору, — что-то знаете. Но я не могла понять, что именно.

— И вы записывали, — Юля сказала. — В блокноте.

— Да. Я записывала. На всякий случай. Если бы Лужин попытался уйти, я бы передала блокнот следствию. Я готова это сделать сейчас. — Она достала из сумки блокнот, положила на стол. — Здесь — всё. Даты, время, кто куда выходил, кто что говорил. Если это поможет — берите.