Заклинатель в погонах 3

Виктор открыл глаза. Юля сидела рядом, и в её взгляде было то особое выражение, какое бывает у следователей, когда они понимают, что происходит что-то, о чём им не говорят.

— Витя, — сказала она тихо. — Что ты от меня скрываешь?

— Юль, я ничего не скрываю. Просто у меня предчувствие.

— У оперов не бывает предчувствий. У оперов бывает опыт.

— Хорошо. У меня опыт. И опыт подсказывает, что с Прохоровым что-то не так.

— Что именно?

— Не знаю. Давай подождём до вечера. Если он не выйдет к ужину — пойдём к нему в номер.

— Витя, мы в отпуске. Мы не имеем права вмешиваться.

— Я знаю. Но если что-то случилось, мы не имеем права пройти мимо.

Юля помолчала. Потом кивнула:

— Хорошо. До ужина.

Но до ужина не дождались. В три часа дня, когда Виктор и Юля сидели в библиотеке и Юля листала подшивку «Науки и жизни», а Виктор делал вид, что читает, в коридоре раздался крик — короткий, сдавленный, женский, и потом — топот ног, и потом — голос Марьям, горничной, которая бежала по коридору и кричала:

— Помогите! Помогите! Там, в двести седьмом!

Виктор вскочил первым. Юля — следом. Они выскочили в коридор, и увидели Марьям, которая стояла у двери номера 207, белая, как стена, и держалась за сердце. Виктор подбежал, заглянул в приоткрытую дверь. И увидел.

— Там, — сказала Марьям, и голос её дрожал. — Там, в двести седьмом, подполковник... подполковник...

Она не договорила, потому что ноги у неё подкосились, и она осела на пол. Виктор подхватил её, усадил в кресло. Юля, которая уже взяла себя в руки, присела рядом, обняла её.

«Лейтенант, отпуск кончился. Пошли работать».

Глава 3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. УБИЙСТВО И РАССЛЕДОВАНИЕ

Глава, в которой в санатории обнаруживают труп, Виктора и Юлю втягивают в расследование, москвичи пытаются взять дело под контроль, а Аш-Шарим начинает понимать, что в этом мире он нашёл то, чего в своём не имел

Виктор оставил Юлю с Марьям, которая постепенно приходила в себя, и поднялся на второй этаж. В коридоре у номера 207 уже стояла Нина Павловна, бледная, с поджатыми губами, и рядом с ней — Тамара, старшая медсестра, которая держала в руках аптечку. Из номера доносился запах, который Виктор, как опер, привык узнавать с первого вдоха, — запах недавно умершего тела, смесь кала, мочи, чего-то сладковатого и чего-то ещё, чему нет названия, но что узнают все, кто хоть раз входил в комнату с мертвецом.

— Мальцев, — Нина Павловна подняла голову. — Идите сюда. Вы опер, вам виднее.

Виктор кивнул, подошёл, заглянул в приоткрытую дверь. Номер двести седьмой был стандартным: две кровати, разделённые тумбочкой с лампой, на стене — ковёр с изображением горного пейзажа, в углу — старый радиоприёмник «Маяк», у окна — стол и два стула. На одной из кроватей, на спине, лежал подполковник Матвей Ильич Прохоров, и глаза его были открыты, и смотрели они в потолок с тем особенным выражением, какое бывает у людей, которые умерли недавно и которые ещё не поняли, что умерли.

Виктор осмотрел номер, не входя. На столике у кровати — графин с водой, но стакан перевёрнут и лежит на полу, словно Прохоров выронил его в последний момент. На подоконнике — след пепла, хотя Прохоров не курил, по крайней мере, прилюдно. На тумбочке — пузырёк нитроглицерина, который, судя по всему, не открывали. На столе — остатки ужина: буженина, отварной картофель, соленья, и пустая бутылка из-под «Муската». Второй бокал — чистый, нетронутый.

«Кто-то здесь был, — тихо произнёс Аш-Шарим. — Кто-то, кто не должен был быть. Аура слабая, но явно не его. Чужая. И она ведёт на восток. Восточное крыло, где живут москвичи».

— Нина Павловна, — Виктор обернулся. — Я бы рекомендовал никого не пускать в номер до приезда милиции.

— Мальцев, вы в отпуске, — Нина Павловна посмотрела на него. — И это не наше дело.

— Это не наше дело, пока. Но если это убийство, а не сердечный приступ, то очень скоро это станет нашим делом. И вам, и мне, и Селивановой. Поверьте, моему опыту.

Нина Павловна помолчала. Потом кивнула:

— Хорошо. Тамара, закройте номер. Ключ — мне. Никого не пускать.

Тамара кивнула, прикрыла дверь, повернула ключ. Юля поднялась по лестнице, ведя под руку Марьям, которая уже могла идти, хотя и дрожала. Марьям, увидев Нину Павловну, всхлипнула:

— Нина Павловна, я... я зашла, чтобы убрать, как обычно... а он... он...

— Тише, тише, — Нина Павловна обняла её. — Иди с Тамарой. Иди. Тебе надо полежать.

Тамара увела Марьям. Юля, проводив их взглядом, повернулась к Виктору:

— Витя, — она посмотрела на него. — Что там?

— Прохоров, — Виктор покачал головой. — Мёртв.

— Сердечный приступ?

— Возможно. Но есть несколько мелочей, которые мне не нравятся.

— Каких?

— Потом расскажу. Сейчас — позвони в милицию. Скажи, что в ведомственном санатории умер отдыхающий, нужен следователь и эксперт. Скажи также, что есть признаки, подозрительные на насильственную смерть.

— Я не имею права... — Юля начала.

— Юль, — Виктор посмотрел ей в глаза. — Ты — старший лейтенант следствия прокуратуры. Ты имеешь право на всё. Особенно — на звонок в милицию.

Юля кивнула и пошла к телефону-автомату в холле. Нина Павловна, проводив её взглядом, повернулась к Виктору:

— Мальцев, я понимаю, что вы опер. Но я бы попросила вас... не лезть.

— Нина Павловна, — Виктор посмотрел на неё. — Если это естественная смерть — я не полезу. Если нет — я полезу, и вы меня не остановите, потому что вы понимаете, что я прав.

— Ладно, — Нина Павловна вздохнула. — Ладно. Идите. Я буду в кабинете.

Милиция Судака приехала через два часа. Старший наряда — капитан Жбанников, грузный, потный, ленивый на вид, но не глупый мужик, в мятой форме, с папкой под мышкой, осмотрел номер, опросил Нину Павловну, Марьям и Тамару, и постановил, что смерть, судя по всему, наступила от сердечного приступа — у Прохорова и раньше было больное сердце, и в карточке, которую ему передал Векслер, значилось «ишемическая болезнь сердца, гипертония второй стадии». Эксперта вызвали из Феодосии, но это было дело формальное, и Жбанников, который явно не хотел возиться с делом в такую жару, был намерен закрыть его к вечеру.

Юля, которая к этому моменту уже успела взять себя в руки, подошла к Жбанникову и показала удостоверение. Жбанников, увидев прокурорские корочки, поднял бровь, и в его взгляде мелькнула та особенная усталость, какая бывает у местных следователей, когда в их дела вмешиваются приезжие.

— Старший лейтенант Селиванова, следствие прокуратуры города Кубинска, — сказала Юля ровным голосом. — Я бы попросила вас провести экспертизу на предмет отравления.

— Зачем? — Жбанников поднял бровь. — Человек умер от сердечного приступа. У него и раньше было больное сердце.

— Тем не менее, я бы попросила. Есть обстоятельства, которые меня смущают.

— Какие обстоятельства?

— Перевёрнутый стакан на полу. Нетронутый пузырёк нитроглицерина. След пепла на подоконнике, хотя покойный не курил. И — пустая бутылка «Муската» на столе, при том, что Прохоров, по свидетельству метрдотеля, пил только водку.

Жбанников помолчал. Потом пожал плечами:

— Ладно. Экспертизу назначим. Но я вас предупреждаю: это формальность. Сердечный приступ есть сердечный приступ. Человек был старый, больной, пил, нервничал. Я видел десятки таких. И всё.

— Спасибо, — Юля кивнула. — Я понимаю.

Пока Юля разговаривала с Жбанниковым, Виктор тихо обошёл номер. Аш-Шарим активировал Путеводную Нить, привязав её к ауре, которая осталась на перевёрнутом стакане. Нить потянулась из номера в коридор, и вела на восток — в восточное крыло, где жили москвичи.

«Восточное крыло, — подумал Виктор. — Где живут москвичи. Где живёт Лужин. Где живёт Кондратьева. Где живёт Свечников».

— Аш, ты можешь определить, чья именно аура?

«Нет, лейтенант. Слишком мало маны, слишком давно. Я могу только направление указать. Но направление — на восток. Этого достаточно».

— Этого достаточно.

Виктор вышел в коридор. Москвичи — Лужин, Кондратьева, Свечников — стояли у окна, негромко переговариваясь. Лужин, увидев Виктора, кивнул:

— Лейтенант, что скажете?

— Скажу, что дело не моё, — Виктор пожал плечами. — Местная милиция разбирается.

— И что они говорят?

— Сердечный приступ.

— Я так и думал, — Лужин помолчал. — Матвей был... больной человек. Сердце. Нервы. Война, знаете ли, оставляет следы. Он был в Афганистане, в восьмидесятом, при штабе армии. Потом — несколько лет в Анголе. Потом — пенсия, и... — Лужин махнул рукой. — Вот.

— Вы с ним воевали? — Виктор спросил это как бы между прочим, но в его голосе была та особенная нотка, какую оперы используют, когда хотят, чтобы собеседник проговорился.

— Нет, — Лужин покачал головой. — Я пришёл в систему позже. Но Матвей мне рассказывал. Он был в Афганистане, в штабе сороковой армии, и видел там такое, что не рассказывают за ужином. Потом Ангола и несколько лет в Москве, в центральном аппарате. Потом — пенсия, и... — Он снова махнул рукой. — Вот.

— Жаль, — Виктор кивнул. — Соболезную.

— Спасибо, — Лужин отвернулся.

Виктор и Юля вышли из санатория, пошли по аллее в парк. Было жарко, и от нагретых камней шёл густой запах, который обычно называют «запахом юга», но который на самом деле — смесь можжевельника, нагретого камня, нагретой хвои и моря, которое здесь, на склоне горы, было слышно, но не видно. Где-то вдалеке, на пляже, играла музыка — «Малиновый закат» из магнитофона, и кто-то смеялся, и Аш-Шарим в голове Виктора подумал, что жизнь идёт, даже когда кто-то умирает, и что это, наверное, правильно.

— Витя, что ты думаешь? — спросила Юля, когда они дошли до старого фонтана, в котором, как обычно, не было воды, а только сухие листья и какой-то мусор.

— Думаю, что это не сердечный приступ.

— А что?

— Убийство.

— Точно?

— Юль, я не могу сказать точно, пока не будет токсикологии. Но есть четыре мелочи, которые меня смущают. Перевёрнутый стакан — если человек хватается за сердце, он не роняет стакан, он роняет графин или хватает за грудь. Нетронутый нитроглицерин — если сердце прихватило, первое, что делает сердечник, это лезет в карман за нитроглицерином. Пепел на подоконнике — Прохоров не курил, а кто-то у него курил. И «Мускат» — Прохоров пил водку, а «Мускат» кто-то ему принёс. Четыре мелочи. И все указывают на то, что у Прохорова был гость.

— Аш-Шарим? — Юля нахмурилась. — Что он?

— Он говорит, что в номере есть чужая аура.

Юля помолчала. Потом спросила:

— Витя, ты мне наконец расскажешь, кто такой Аш-Шарим?

Виктор остановился. Повернулся к ней. Посмотрел в её голубые глаза, в которых в этот момент было что-то среднее между страхом, надеждой и усталостью.

— Юль, — он взял её за руки. — Я расскажу. Но не сейчас. Когда мы закроем это дело. Я обещаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Хорошо, — Юля кивнула. — Я подожду. Но учти, Витя: ты дал слово.

— Знаю.

Они постояли ещё минуту, держась за руки, и Аш-Шарим в голове Виктора промолчал, потому что даже он понимал: это не его момент.

Вернулись в санаторий к ужину. Москвичи сидели за своим столиком, и за их столом было одно пустое место — место Прохорова. Лужин, увидев Виктора и Юлю, поманил их к себе. Виктор подошёл, Юля — следом.

— Лейтенант, Селиванова, — он сказал негромко, но так, чтобы слышали все вокруг. — Я хочу поговорить с вами. После ужина. В моём номере.

— Слушаю.

— Дело в том, что Матвей был моим товарищем. Не близким, но товарищем. Я лично прослежу за ходом расследования, и, если понадобится, позвоню в Москву. Я бы хотел, чтобы вы, как коллеги, держали меня в курсе.

— Полковник Лужин, — Юля посмотрела на него. — Дело — в юрисдикции местной милиции. Любые вмешательства должны быть согласованы с прокурором города.

— Я знаю, — Лужин усмехнулся. — Но вы же понимаете, как это работает. У меня связи. У меня друзья в генералитете. Я могу ускорить дело, могу замедлить, могу привлечь экспертов из Москвы.

— Понимаю, — Юля кивнула. — Но связи — это не полномочия. Полномочия — у Жбанникова и у прокурора Судака. Пока они не передали дело в Москву, оно — местное.

Лужин посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось нечто среднее между уважением и раздражением. Потом кивнул:

— Хорошо. Но если вы заметите что-то, что требует моего внимания — дайте знать.

— Дадим, — кивнул Виктор.

Лужин вернулся к своему столику. Кондратьева, наблюдавшая за разговором, сделала пометку в блокноте. Свечников, который в этот момент смотрел куда-то в сторону, бросил на Виктора быстрый, злой взгляд, который Виктор поймал и запомнил.

После ужина Виктор и Юля поднялись в номер. Юля, закрыв дверь, повернулась к Виктору:

— Витя, давай начнём сначала. Что у нас есть?

— У нас есть труп с признаками насильственной смерти, но без явных следов насилия. У нас есть перевёрнутый стакан, нетронутый нитроглицерин, пепел на подоконнике и пустая бутылка «Муската». У нас есть гость, который приходил к Прохорову вчера вечером и который, судя по ауре, был из восточного крыла. У нас есть четыре москвича, которые приехали в санаторий вместе и которые что-то друг от друга скрывают. И у нас есть Аш-Шарим, который говорит, что Прохоров не уехал и не уснул, а умер, и что кто-то ему в этом помог.

— Хорошо. С чего начнём?

— Начнём с горничной. Утром поговорим с Марьям.

— А ночью?

— А ночью я пойду в парк. Аш-Шарим говорит, что в парке кто-то копался. Я хочу посмотреть, что он там копал.

— Витя, это опасно.

— Юль, я опер. Я привык.

— Я знаю, что ты опер. Но ты в отпуске.

— Я в отпуске, пока не обнаруживаю труп. После — я на работе.

Юля помолчала. Потом кивнула:

— Хорошо. Но я иду с тобой.

— Нет, — Виктор покачал головой. — Ты остаёшься здесь. Если кто-то полезет в номер — ты должна быть здесь. Если кто-то придёт к нам — ты скажешь, что я сплю.

— Витя...

— Юль, не спорь. Пожалуйста.

Юля посмотрела на него. Потом вздохнула:

— Ладно. Но если через час не вернёшься — я иду искать.

— Договорились.

Ночью, когда Юля заснула, Виктор тихо оделся, вышел на балкон, закурил. Было темно, луна пряталась за облаками, и только где-то вдалеке, на горизонте, мигал маяк, и слышен был шум моря, который в ночные часы становился тише, но глубже, как дыхание спящего великана. Парк внизу был чёрным, как чернила, и в нём, как обычно бывает в южных парках, шуршало что-то — может быть, ящерицы, может быть, кошки, может быть, что-то ещё, чего лучше не знать.

«Готов?» — спросил Аш-Шарим.

— Готов.

«Тогда спускайся через балкон. По водосточной трубе. Я проверил — держит».

Виктор перелез через парапет балкона, ухватился за трубу, спустился. Труба была тёплой от жары и шершавой от ржавчины, и руки его скользили, но Аш-Шарим, который, кажется, умел управлять даже трением, помогал. Через минуту Виктор стоял на земле, в тени кустов, и прислушивался. Тишина. Только сверчки, только море, только где-то далеко, в городе, лаяла собака.

В парке было темно и тихо. Только сверчки стрекотали в траве, да где-то далеко, в городе, лаяла собака. Виктор шёл по аллее, стараясь ступать тихо, как учил дед Фёдор, — на носках, пяткой внутрь, и Аш-Шарим в его голове помогал, направляя каждый шаг, чтобы ни одна ветка не хрустнула, ни один камень не звякнул. Дойдя до старого фонтана, который в свете луны, иногда пробивавшейся сквозь облака, казался чёрным провалом в земле, Виктор остановился и прислушался.

У фонтана кто-то копался в земле. Виктор остановился за деревом, прислушался. Звук был тихий, но отчётливый: кто-то копал землю, маленькой лопаткой или совком, и при этом тяжело дышал, как человек, который торопится и который боится.

— Стой! — Виктор шагнул вперёд. — Милиция!

Фигура не стала ждать. Она бросила совок, которым копала, и метнулась в сторону, в кусты. Виктор рванул следом, и Аш-Шарим в его голове закричал:

«Вправо, лейтенант, вправо!»

Виктор метнулся вправо, но было поздно: фигура уже скрылась в чаще, и только треск веток говорил о том, куда она ушла. Виктор пробежал ещё метров десять, остановился, прислушался. Тишина. Фигура ушла, и Виктор, который понимал, что догнать её в темноте невозможно, вернулся к фонтану.

«Ушёл, лейтенант. Ушёл. Но кое-что он нам оставил».

Виктор вернулся к фонтану. В земле, рядом с ямкой, которую успел выкопать ночной гость, лежал свёрток — небольшой, в промасленной бумаге, перевязанный бечёвкой. Виктор поднял его, развернул. Внутри был пузырёк — маленький, из тёмного стекла, с притёртой пробкой, и в нём плескалась какая-то тёмная жидкость.

«Настойка наперстянки, — сказал Аш-Шарим. — Я узнаю этот запах за километр. В высоких дозах вызывает остановку сердца. Симптомы — те же, что при сердечном приступе. Особенно у человека с больным сердцем».

— Это улика, — Виктор спрятал свёрток в карман. — Это первая настоящая улика.

«Первая, но не последняя. Пошли, лейтенант. Утром поговорим с горничной».

Виктор вернулся в санаторий тем же путём, каким ушёл — через крышу веранды и балкон. Юля спала, и он, не включая свет, тихо лёг рядом, и Юля, не просыпаясь, повернулась, прижалась к нему, и Виктор почувствовал, как она вздохнула — коротко, счастливо, как вздыхают люди, которым хорошо.

«Лейтенант, я хочу, чтобы ты знал. Тот, кто копался в земле — не Лужин».

— Почему ты так думаешь?

«Я чувствовал его ауру. Это аура человека молодого, лет тридцати пяти, не старше. Лужину пятьдесят один. Это не он».

— Тогда кто?

«Не знаю. Но у меня есть подозрение».

— Какое?

«Свечников».

Виктор помолчал. Потом мысленно спросил:

— Почему Свечников?

«Потому что у Свечникова аура — нервная, суетливая, как у человека, который что-то скрывает и боится, что его раскроют. И потому что он молодой. И потому что он, как я видел в субботу на бильярде, тебя боится».

— Но Свечников — не убийца. Он бы не стал копать землю в одиночку. Кто-то его послал.

«Кто-то, у кого есть на него влияние. Кто-то, кто знает его слабость».

— Лужин.

«Лужин».

Виктор закрыл глаза. Сон не шёл. Юля спала рядом, и её дыхание было ровным и спокойным, и Виктор подумал, что завтра будет день, который потребует от него всего, что у него есть, и ещё немного.

Утром вторника Виктор первым делом поговорил с Марьям. Горничная сидела в комнате отдыха, бледная, с заплаканными глазами, и рядом с ней сидела Тамара, которая держала её за руку и время от времени подносила к её носу ватку с нашатырём.

— Марьям, я знаю, что вам тяжело. Но мне нужно задать вам несколько вопросов. Это важно.

Марьям кивнула.

— Вчера вечером вы убирали номер подполковника Прохорова?

— Да, — Марьям тихо заговорила. — Я убирала, как обычно, в восемь вечера. Подполковник был в номере, один. Я помыла пол, вынесла мусор, и ушла. Он был... нормальный. Спокойный. Сказал мне «спасибо, Марьям», как всегда.

— А потом?

— Потом я ушла. Но... — Марьям замялась.

— Что?

— Через полчаса я проходила по коридору, и слышала голоса. Из номера.

— Чьи голоса?

— Подполковника и ещё одного мужчины. Я не разобрала слов, но слышала, что подполковник говорил тихо, а второй — громко, почти сердито. Как будто они спорили.

— Вы видели второго?

— Нет. Я только слышала голоса. Но я видела... — Марьям помолчала. — Я видела, как из номера вышел мужчина, минут через сорок. Я как раз шла по коридору, и он вышел из двести седьмого, и пошёл к лестнице. Я не видела его лица, потому что он шёл быстро, но я видела... — Она снова замолчала.

— Что вы видели?

— Я видела, что у него в руке был какой-то предмет. Маленький, блестящий. Может быть, ключи. Может быть, что-то другое.

— Марьям, вы не могли бы описать его подробнее? Цвет волос? Походку?

— Я не видела волос, у него была шляпа. Походка... быстрая, нервная. Как у человека, который торопится. И ещё — он был высокий. Выше меня. Но это, наверное, все.

Виктор кивнул. Описание подходило и Лужину, и Векслеру, и даже Свечникову, если натянуть. Но деталь про блестящий предмет, который второй держал в руке, была интересна. Ключи? Может быть. Но может быть — и пузырёк, в котором была наперстянка.

— Марьям, спасибо. Вы нам очень помогли.

Горничная кивнула и заплакала. Тамара обняла её, повела в медпункт. Виктор вышел в коридор, и Юля, которая ждала его у окна, тихо спросила:

— Что?

— Гость вчера был. Высокий, худой, в шляпе. С блестящим предметом в руке. Описание подходит к Лужину, Векслеру, и даже к Свечникову, если натянуть.

— А к Прохорову? — Юля усмехнулась.

— К Прохорову не подходит, потому что Прохоров был в это время в номере. Но он подходит к каждому из москвичей. И к Векслеру, хотя Векслер ниже ростом.

— Что будем делать?

— Для начала — поговорим с дядей Гришей. Я заметил, что он вчера странно смотрел на Лужина. Может быть, он что-то знает.

Дядя Гриша сидел в малом зале столовой, перебирая какие-то бумаги. Виктор и Юля вошли, сели напротив. Дядя Гриша, увидев их, отложил бумаги, посмотрел на Виктора тем самым взглядом, который он использовал, когда хотел сказать что-то важное, но не решался.

— Дядя Гриша, — Виктор начал. — Я хочу спросить вас кое о чём.

— Спрашивай, дорогой, — дядя Гриша кивнул. — Если знаю — скажу.

— Вчера вечером подполковник Прохоров заказывал ужин в номер?

— Заказывал, — дядя Гриша помолчал. — И не один. На двоих.

— Что было в меню?

— Буженина, отварной картофель, соленья, бутылка «Муската».

— «Мускат»? — Виктор поднял бровь. — Прохоров, по моим сведениям, пил только водку.

— Водку, — дядя Гриша кивнул. — Всегда водку. Я сам удивился, когда он заказал «Мускат». Но я не спрашиваю, дорогой, я подаю. У нас так принято.

— А кто был вторым?

— Этого я не знаю, дорогой. Я принёс поднос к номеру, постучал. Подполковник открыл дверь, взял поднос, сказал «спасибо, Григорий Ашотович», и закрыл дверь. Я не видел второго.

— Но вы слышали?

— Слышал, что разговаривают. Два мужских голоса. Один — подполковника, второй — не знаю, глухой, низкий.

— Дядя Гриша, — Виктор посмотрел ему в глаза. — Я вижу, что вы что-то знаете. Или подозреваете. Скажите.

Дядя Гриша помолчал. Потом вздохнул:

— Ладно, лейтенант. Скажу, потому что ты — опер, и потому что я тебе верю. Я знаю, кто вчера был у Прохорова.

— Кто?

— Полковник Лужин.

— Вы видели его?

— Нет, не видел. Но я знаю, что Лужин заказывал у меня два дня назад «Мускат» — такую же бутылку, что потом заказал Прохоров. Я ещё тогда подумал: странно, Лужин пьёт только коньяк, зачем ему «Мускат»? А теперь понимаю. Он не для себя покупал. Он для Прохорова покупал.

— Зачем?

— Этого я не знаю, дорогой. Но я тебе скажу вот что: Лужин и Прохоров раньше были в хороших отношениях. А последние дни — перестали. Я видел, как они встречались в коридоре, и Лужин отворачивался, а Прохоров смотрел ему вслед с таким выражением... — Дядя Гриша покачал головой. — Я такое выражение видел. Давно. В Ереване. Когда один человек знает про другого что-то такое, что может его посадить. И когда он готов это использовать.

Виктор кивнул. Дядя Гриша помолчал, потом добавил:

— Лейтенант, я тебе скажу ещё одну вещь. Я тебе её скажу, потому что ты опер, и потому что я знаю, что ты меня не выдашь. — Он понизил голос. — Я слышал, как Лужин разговаривал с Прохоровым в коридоре, дня три назад. Прохоров сказал: «Гена, я знаю про Цаплина. И ты знаешь, что я знаю. Давай решим это по-хорошему». А Лужин ответил: «Матвей, не лезь. Я тебя прошу. Не лезь». И ушёл. А Прохоров стоял и смотрел ему вслед, и в его глазах было... — Дядя Гриша снова помолчал. — В его глазах было то, что я видел только один раз в жизни. У одного человека, который знал, что умрёт.

— Цаплин? — переспросил Виктор. — Что за Цаплин?

— Этого я не знаю, дорогой. Но если хочешь узнать — спроси в архиве прокуратуры Москвы. Там все дела хранятся. Или — спроси Кондратьеву. Она следователь, она должна знать.

Виктор кивнул. Юля, которая молчала всё это время, тихо спросила:

— Дядя Гриша, а почему вы нам это рассказываете? Вы ведь могли бы промолчать.

Дядя Гриша посмотрел на неё долгим взглядом, в котором была та особенная южная серьёзность, какую Виктор у него уже видел.

— Барышня, — сказал он. — Я работаю в этом санатории двенадцать лет. Я за эти двенадцать лет навидался всякого. И я научился отличать хороших людей от плохих. Вы — хорошие. И лейтенант — хороший. А Лужин — плохой. Я это знаю. И я не хочу, чтобы плохой человек ушёл. — Он помолчал. — Я видел, как уходят плохие люди. Это, барышня, хуже, чем когда они приходят.