Паром

Пахло нагретыми шпалами, дымом и сухой травой.

До вечера оставалось несколько часов. Он вышел на улицу. Двое рабочих меняли подгнившую шпалу. Женщина у вокзала продавала пирожки. Мальчишка с ведром носил воду к подводам и получал за каждую кружку по копейке.

У колодца двое мужиков говорили о покосе. Заметив Александра, оба сняли картузы. Он ответил поклоном и пошел дальше, еще не привыкнув к тому, что люди прежде всего замечают его погоны.

На рассвете в дверь постучали.

— Господин прапорщик. Подвода готова.

У крыльца стояла крепкая телега, запряженная парой невысоких лошадей. Возница, бородатый мужик лет сорока, укладывал чемодан.

— Доброго утра, ваше благородие. К вечеру, Бог даст, будем на месте.

Сначала дорога шла вдоль реки, потом свернула в лес. Сосны стояли так тесно, что солнечный свет лишь местами доходил до земли. Телега мерно поскрипывала, лошади шли ровно, не сбиваясь на подъемах.

Возница поглядывал на Александра через плечо.

— Первая служба?

— Первая.

— В наших местах?

— Впервые.

— Ничего. Осмотритесь.

Некоторое время он молчал, потом добавил:

— Кто остается, привыкает быстро.

— А кто не остается?

— Всяко бывает. Одного переводят, другой сам просится. Дорога длинная, а служба еще длиннее.

После этого разговор иссяк. Слышался скрип колес, звон упряжи и редкие птичьи крики в кронах.

После полудня лес расступился. Перед ними открылась широкая долина. Внизу блестела река. На противоположном берегу виднелись крыши домов, длинные казармы и деревянная церковь с потемневшим куполом. Над флагштоком лениво шевелилось знамя.

— Усть-Каменск, — сказал возница.

Дорога спускалась к переправе.

Паром был устроен просто: настил на двух широких лодках и толстый канат, протянутый от берега к берегу. Двое паромщиков, упираясь ногами в мокрые доски, подтягивали его к сходням.

— Сейчас подойдет, — сказал возница и придержал лошадей.

Паром мягко ударился о сваи. Старший паромщик бросил сходни.

— Заезжай!

Лошади осторожно ступили на настил. Доски заскрипели под копытами, вода плеснула между лодками.

Когда паром отошел от берега, Александр подошел к краю. Река была широкой и спокойной. У носа медленно закручивались небольшие водовороты.

— Весной бывает хуже, — сказал паромщик. — Вода поднимется — по нескольку дней стоим.

— Другой переправы нет?

— Мост далеко.

Возница усмехнулся:

— Новые господа офицеры сперва сердятся.

— А потом? — спросил Александр.

— Потом знают: сердись не сердись, быстрее не будет.

Паромщик навалился на канат. Через несколько минут настил коснулся противоположного берега.

Телега поднялась от реки и остановилась у ворот гарнизона. Часовой вытянулся, приклад винтовки стукнул о землю.

— Смирно!

— Прапорщик Шмидт прибыл к месту службы.

Солдат распахнул калитку.

— Штаб прямо, ваше благородие.

Плац был почти пуст. Возле дальней казармы чинили крышу сарая, из кузницы доносились удары молота, у конюшни унтер-офицер показывал рекрутам, как затягивать подпругу. На нового офицера поглядывали, но никто не прекращал работу.

Александр поднялся на крыльцо штаба и постучал.

— Войдите.

За широким столом сидел сухощавый капитан с густыми седыми усами. Он снял очки, принял предписание и внимательно его прочел.

— Из училища недавно?

— Неделю назад выпущен.

— Дорога как?

— Благополучно.

Капитан кивнул и указал на стул.

— Садитесь. Вторая рота сейчас без командира: поручик Воронов объезжает заставы. Вернется через два дня. Пока будете при штабе, осмотритесь.

— Слушаюсь, господин капитан.

Капитан снова надел очки, но сразу снял их.

— В училище вас учили по уставу. Здесь тоже служат по уставу. Только сначала осмотритесь, потом распоряжайтесь.

Он позвонил в маленький колокольчик.

Почти сразу вошел пожилой фельдфебель — невысокий, широкоплечий, с густыми усами, уже тронутыми сединой.

— Звали, господин капитан?

— Звал. Господин прапорщик Шмидт, назначен во вторую роту. Покажите ему гарнизон и разместите в офицерском бараке.

Фельдфебель повернулся к Александру.

— Савельев, ваше благородие.

Он произнес это спокойно, без подобострастия.

На крыльце Савельев первым делом спросил:

— Чемодан где?

— У ворот.

Он подозвал пробегавшего солдата.

— Егоров! Чемодан господина прапорщика — в офицерский барак. Смотри не урони.

Солдат подхватил чемодан обеими руками и пошел вперед.

Савельев повел Александра через плац.

— Здесь первая казарма, дальше вторая. Кухня за ней. Лазарет возле церкви. Баня по субботам, если печь не закапризничает. Конюшни за сараями.

Возле кухни двое солдат кололи дрова. Увидев офицера, они выпрямились.

— Здравия желаем, ваше благородие!

Александр ответил. Савельев ничего не сказал, только едва заметно кивнул.

Офицерский барак стоял у края плаца. Комната была невелика, но чиста: кровать, стол, шкаф, умывальник. Из открытого окна тянуло сосновой смолой и хлебом из кухни.

Егоров поставил чемодан у стены.

— Еще что прикажете?

— Ничего. Благодарю.

Солдат замялся, будто не ожидал благодарности, потом козырнул и вышел.

Савельев проверил, есть ли вода в умывальнике, открыл шкаф и провел пальцем по полке.

— Пыль вытерли, — сказал он с удовлетворением. — Значит, знали, что офицер едет.

— Давно знали?

— Третий день. Егоров с утра дважды сюда заглядывал. Первый раз вытер, второй — проверил, не появилась ли снова.

Александр улыбнулся.

Фельдфебель подошел к двери.

— Через полчаса обед. Господа офицеры собираются вместе. Я пришлю Егорова.

— Благодарю, Савельев.

Тот козырнул и вышел.

Александр остался один. С улицы доносились команды, стук молота и голоса у конюшни. На подоконник села муха, немного поползала по стеклу и снова вылетела наружу.

Он открыл чемодан. Сверху лежал новый офицерский мундир, аккуратно сложенный еще в училище. Александр вынул его, расправил на кровати и заметил на рукаве тонкую светлую нитку. Видимо, портной не убрал наметку.

Он нашел ножницы, срезал нитку и только после этого стал переодеваться.

Глава восьмая

После первых недель службы Александр перестал считать дни.

Жизнь гарнизона оказалась совсем не такой, какой представлялась ему еще в училище. В Иркутске говорили о тактике, уставах, маневрах, истории войн. Здесь же каждый день начинался одинаково: подъем, утренний развод, осмотр караулов, строевые занятия, проверка конюшен, рапорты унтер-офицеров, просьбы солдат и бесконечные бумаги, значение которых в училище представлялось весьма приблизительно.

Очень скоро оказалось, что большая часть службы состоит из самых обычных дел: солдат должен быть накормлен, лошадь — не хромать, патроны — лежать на месте, заболевший — вовремя попасть к фельдшеру, а обоз — не потеряться между заставами.

Иногда Александру казалось, что в гарнизоне знают всё. Если у казака захромала лошадь, к вечеру об этом говорил весь двор. Если в соседней деревне медведь задрал корову, капитан узнавал об этом раньше, чем хозяин успевал пожаловаться. Если где-нибудь за десяток верст переселенцы начинали строить новую заимку, через несколько дней в штабе уже лежала записка с числом дворов, фамилиями хозяев и количеством детей.

— Откуда это известно? — однажды не выдержал Александр.

Капитан усмехнулся.

— А вы думаете, в Петербурге знают, у кого здесь захромала лошадь?

Он подошел к окну. На плацу Савельев что-то объяснял молодым солдатам.

— Отсюда и знают. Один заметил, другой записал, третий донёс.

— В наших местах без телеги иной раз больше узнаешь, чем из десятка бумаг.

Постепенно Александр стал замечать, что офицеров знали далеко за пределами гарнизона. Крестьяне снимали шапки не из страха, а просто по привычке. Военные приезжали тогда, когда требовалось решить то, что больше решить было некому: разобрать спор о земле, передать распоряжение, проверить новую заимку, осмотреть дорогу, выслушать жалобу. Иногда они сопровождали священника, иногда — фельдшера, а иногда ехали одни.

Однажды утром капитан, просматривая бумаги, сказал так буднично, словно поручал проверить караул:

— Завтра поедете с фельдшером в Никольскую заимку.

Александр поднял голову.

— Там ночью родился ребенок. Надо осмотреть младенца, записать рождение и доставить сведения для церковной книги.

Капитан, кажется, ожидал удивления.

— Полагаю, в училище вас этому не учили?

— Никак нет.

— И не могли, — сказал он, закрывая папку. — Здесь люди рождаются, умирают, женятся. А сведения сами в книгу не попадут.

Капитан подвинул к себе следующую папку.

— Слушаюсь.

— Вот и хорошо. Завтра на рассвете отправитесь.

Александр вышел из кабинета, всё ещё думая о поручении. Рождение ребёнка меньше всего походило на дело военного ведомства, но утром ехать предстояло именно ему.

Такие поездки случались постоянно. Иногда путь занимал несколько вёрст, иногда приходилось ночевать в дороге; заимки появлялись быстрее, чем их успевали наносить на карты.

Новый двор попадал в ведомости, рождение и смерть — в книги. Иногда Александр приезжал туда, где год назад стояла одна изба, и находил уже три.

На рассвете следующего дня у ворот уже стояла легкая телега. Фельдшер Иван Матвеевич, сухощавый человек лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородкой, проверял содержимое двух кожаных саквояжей.

Увидев Александра, он приветливо кивнул.

— Доброго утра, ваше благородие.

— Доброе утро.

— Дорога неблизкая. Верст двадцать пять.

— Часто приходится ездить?

Фельдшер улыбнулся.

— Если бы только ездить...

Он похлопал по саквояжу.

— Здесь вся моя больница.

Телега мягко покатилась со двора. Некоторое время ехали молча. Потом Александр спросил:

— Вы давно здесь служите?

— Двадцать третий год.

— Значит, всех знаете?

— Нет, — фельдшер покачал головой. — Всех знать невозможно. Но почти всех детей я принимал собственными руками.

Он сказал это совершенно спокойно, без малейшего хвастовства, будто говорил о погоде. Помолчав, добавил:

— Забавная штука получается. Сначала человек помещается у меня на ладонях. Потом через двадцать лет приходит в гарнизон новобранцем. Еще лет через десять привозит крестить собственного сына. Жизнь здесь длинная, господин прапорщик. Если никуда не уезжать.

Дорога постепенно уходила в тайгу. Сосны становились выше, воздух пах смолой и нагретой хвоей. Иногда между деревьями мелькали небольшие поляны с одинокими избами. Возле одной женщины полоскали белье, возле другой босоногие мальчишки гнали к речке гусей.

— И сюда часто ездите? — спросил Александр.

Фельдшер посмотрел на него с любопытством.

— Приходится.

Телега свернула с наезженной дороги на едва заметную колею.

— Почти приехали, — сказал фельдшер.

Между соснами показалась просторная поляна. На ней стояли четыре избы, чуть поодаль — амбар, баня и несколько хозяйственных построек. Из трубы крайней избы лениво поднимался дым. Во дворе возился мальчишка лет восьми. Увидев подъехавшую телегу, он бросился к крыльцу.

— Батя! Приехали!

Дверь распахнулась. На пороге появился высокий бородатый мужик. Снял картуз.

— Слава Богу... Думал, не дождемся.

— Дождались, — спокойно ответил фельдшер. — Как хозяйка?

— Спит. Ночь тяжело прошла.

— Ну, это дело привычное.

Фельдшер легко спрыгнул с телеги.

— Показывай.

Он повернулся к Александру.

— Пойдемте, ваше благородие.

В сенях пахло свежими сосновыми досками, хлебом и дымом. Изба была просторной. У дальней стены на широкой кровати лежала молодая женщина, рядом в деревянной люльке тихо посапывал младенец.

Пожилая бабка, очевидно повитуха, перекрестилась при виде вошедших.

— Слава Богу, приехали.

Фельдшер только кивнул. Вымыл руки, неторопливо осмотрел женщину, потом осторожно поднял ребенка. Мальчик недовольно сморщился, но почти сразу снова уснул.

— Крепкий, — улыбнулся фельдшер. — Бог даст, вырастет.

Женщина облегченно вздохнула. Все напряжение последних суток будто сразу исчезло.

Фельдшер дал несколько простых советов, проверил, что в доме есть чистая вода и дрова, еще раз посмотрел на младенца и только потом повернулся к Александру.

— Теперь наша очередь.

Хозяин уже поставил на стол толстую свечу. Александр достал из кожаной сумки папку, походную чернильницу и несколько чистых листов, раскрыл их, макнул перо.

Чернила ложились ровно.

— Имя отца?

— Дементий Федоров.

— Фамилия?

— Дементьев.

— Имя матери?

— Аксинья Ивановна.

Перо тихо поскрипывало.

— Когда родился младенец?

— Вчера... перед самым рассветом.

— Пол?

— Сын, — хозяин даже удивился вопросу.

Александр невольно улыбнулся.

Записал.

— Имя уже выбрали?

Муж с женой переглянулись.

— Пока нет... Батюшка после крестин скажет, — едва слышно ответила женщина.

Александр кивнул. В графе оставил свободное место, потом перечитал написанное, аккуратно поставил дату, подпись и промокнул чернила.

Листы еще несколько секунд сохли.

Хозяин следил за пером так внимательно, будто от каждой строки что-то зависело.

Хозяин осторожно взял документ обеими руками, словно боялся помять.

— Благодарствуем, ваше благородие...

Они уже собирались уходить, когда хозяин неожиданно остановил фельдшера.

— Иван Матвеевич...

— Что?

— Может... еще взглянете? — Он кивнул в сторону люльки.

Фельдшер усмехнулся.

— Второй раз за четверть часа?

— Для спокойствия...

Он подошел к ребенку, поправил одеяльце и положил ладонь на маленькую грудь. Младенец тихонько сопел.

— Спокойно. Жить будет.

Хозяин облегченно выдохнул. Бабка-повитуха перекрестилась.

— Господи, слава Тебе...

Во дворе хозяин помог уложить саквояжи обратно в телегу, потом вдруг снял картуз.

— Простите, ваше благородие... Можно спросить?

— Спрашивайте.

— А это правда... что теперь про нашего мальца и в самом Петербурге знать будут?

Александр на секунду растерялся. Фельдшер, услышав вопрос, отвернулся к сбруе.

— Не сразу, — сказал Александр. — Сначала сведения попадут в церковную книгу. Потом куда положено.

Мужик серьезно кивнул.

— Значит... будет человек.

— Разве он и без того не человек?

— Для нас — человек. А теперь и для государства.

Некоторое время никто не говорил. Потом хозяин снова надел картуз.

— Спасибо вам. Счастливого пути.

Телега тронулась. Деревня медленно скрылась за деревьями. Некоторое время оба молчали.

Потом Александр сказал:

— Никогда не думал, что обычная запись может столько значить.

Иван Матвеевич поправил полость на коленях.

— Для вас запись. Для них — сын.

Лошади мерно тянули телегу. Ветер шевелил верхушки сосен.

Глава девятая

Прошло семь лет.

Сначала Александр ещё отмечал годовщины своего приезда в Усть-Каменск, потом перестал. Служба незаметно стала жизнью — не остановкой перед чем-то важным, а самой жизнью, со своим ритмом, заботами и людьми.

Капитан постарел. Волосы поседели окончательно, спина согнулась, но взгляд остался прежним — внимательным, спокойным. Он всё реже выезжал в заимки и всё чаще оставлял это Александру.

— Вы теперь знаете людей лучше меня, — сказал он однажды.

Александр не стал спорить.

За семь лет он объездил всю округу. Знал заимки, семьи, дороги. Помнил, где три года назад родился ребёнок, где прошлой зимой умер старик, где поставили новую баню, где соседи всё ещё спорили из-за межи. Знал, на каком подъёме весной вязнут телеги и у какого хозяина можно без долгих уговоров сменить уставшую лошадь.

Крестьяне встречали его без опаски. Снимали шапки скорее по привычке, чем по обязанности. Звали зайти на чай, просили рассудить спор, иногда спрашивали совета о вещах, к военной службе никакого отношения не имевших.

Александр привык и к этому.

Иван Матвеевич давно перестал быть просто сослуживцем. Они ездили вместе так часто, что иной раз проезжали десяток вёрст молча, а иной — говорили обо всём подряд: о погоде, людях, урожае, о том, кто женился и у кого опять прохудилась крыша.

Однажды, возвращаясь из дальней заимки, фельдшер сказал:

— Вы, ваше благородие, стали здешним.

Александр посмотрел на него.

— Здешним?

— А как же. Уедете — вспоминать будут.

— Как офицера?

Иван Матвеевич усмехнулся.

— Офицеров здесь много бывало. Вас — как человека.

Александр ничего не ответил. Впереди дорога уходила между редкими берёзами, колёса негромко поскрипывали в сухой колее. Слова фельдшера не казались похвалой. Скорее подводили итог тому, чего он сам за собой не заметил.

Дни и в самом деле были похожи один на другой. Утренний развод, караулы, строевые занятия, конюшни, рапорты, бумаги, поездки в заимки. На следующий день многое начиналось заново.

Но одинаковыми эти дни были только издали. В одной роте заболевал солдат, на заставе ломалась упряжь, у переселенцев рождался ребёнок, весной разливало дорогу, осенью требовалось успеть с подвозом до первых снегов. За каждой строкой в ведомости стояло дело, которое кто-то должен был сделать вовремя.

Александр больше не ждал от службы минуты, когда начнётся что-то «настоящее». Настоящим давно стало именно это: люди, за которых он отвечал, и порядок, который держался не сам собой.

Летом тысяча девятисотого года в гарнизон приехал курьер.

Александр как раз проверял строевую подготовку молодых солдат. Увидев всадника, остановил занятие.

Курьер спешился, отдал честь и протянул пакет.

— Капитану. Срочное.

— Отдохните. В канцелярии покормят.

Александр взял пакет. На сургуче была печать окружного штаба.

Он отнёс его капитану. Тот читал долго. Потом отложил бумагу, снял очки и потёр переносицу.

— Китай, — сказал он.

Одного слова оказалось достаточно, чтобы привычный день вдруг стал другим.

Капитан снова взглянул в бумагу.

— Восстание. Ихэтуани. Нападения на иностранцев, миссии. Формируют международные силы. Из Сибири, Забайкалья, Приамурья требуют людей.

Он поднял глаза.

— Нам велено выделить офицера и двадцать пять человек. Лучших.

Некоторое время оба молчали. За открытым окном на плацу продолжались занятия; донеслась команда унтер-офицера, потом размеренный топот сапог.

Ещё несколько минут назад Александр сам следил за этим строем и знал, чем будет занят после обеда.

— Вы готовы? — спросил капитан.

Он подумал не об училище и не о том, чего когда-то ждал от военной службы. Перед глазами почему-то возникли знакомые лица: хозяин с дальней заимки, Иван Матвеевич, солдаты, которых он годами видел на разводе.

— Готов.

Капитан кивнул.

— Через неделю выступаете. Сборный пункт — Уссурийск. Дальше получите распоряжения на месте.

Он встал и подошёл к окну.

— Людей выбирайте сами. Только добровольцев. Семейных не торопите. Совсем молодых не берите. Нужны крепкие и надёжные.

Потом обернулся.

— Это уже не учения, Александр Адольфович.

— Понимаю.

Неделя прошла быстрее обычного. Нужно было выбрать людей, проверить оружие и снаряжение, сдать бумаги, распределить то, что оставалось в гарнизоне. Двадцать пять человек согласились идти. Кто-то попрощался с семьёй вечером накануне, кого-то утром провожали у ворот.

Иван Матвеевич тоже пришёл.

Телеги были уже нагружены. Солдаты ждали команды.

— Вернётесь? — спросил фельдшер.

Александр посмотрел на него.

— Не знаю.

Иван Матвеевич кивнул.

— Тогда одно запомните. Там много смертей будет — чужих и своих. Не превращайте людей в число.

Александр помолчал.

— Постараюсь.

— Вот и хорошо.

Они пожали друг другу руки.

Дорога на восток была долгой. Сначала ехали телегами, потом поездом, потом снова телегами. В Иркутске к ним присоединились другие отряды: сибирские стрелки, казаки, артиллеристы. Все двигались в одну сторону.

Никто не кричал «ура» и не размахивал шашками. Люди проверяли ремни, считали ящики, ругались из-за места в вагонах, искали кипяток на станциях. Война приближалась через самые обыкновенные хлопоты.

Потом начали попадаться раненые, возвращавшиеся с передовой. Беженцы — китайцы, русские, европейцы. Сожжённые деревни. Брошенные повозки.

После семи лет, в которых почти вся служба сводилась к тому, чтобы сохранять порядок и чью-то повседневную жизнь, эти следы действовали сильнее, чем рассказы о далёком восстании.

Однажды вечером, когда отряд остановился на ночлег, к Александру подошёл молодой солдат.

— Ваше благородие...

— Что?

— А правда, что там, в Китае, всё горит?

Александр посмотрел на него. Парню было лет девятнадцать. Наверное, впервые так далеко от дома.

— Не знаю, — ответил он. — Скоро увидим.

Солдат кивнул и ушёл к кострам.

Над степью медленно садилось солнце. От лошадей тянуло тёплым потом, возле телег звякала посуда, кто-то негромко ругался из-за сыроватых дров.

На востоке уже шла война.

А здесь пока было тихо.

Александр сидел у колеса телеги и слушал эту тишину, зная, что теперь она ненадолго.

Глава десятая

Поезд шёл уже шестые сутки.

За окнами медленно менялась страна.

Сначала были знакомые сибирские станции — длинные деревянные платформы, телеги у пакгаузов, бабы с молоком и горячими пирогами. Потом станции стали реже. Всё чаще на путях стояли воинские эшелоны. Где-то грузили лошадей, где-то подтягивали артиллерию. Иногда встречные поезда проходили совсем медленно, и солдаты молча смотрели друг на друга через открытые двери теплушек.

К шестому дню разговоры в вагоне стихли.

Первые два дня говорили много. Вспоминали дом, спорили, сколько продлится поход, пытались угадать, что представляет собой Китай.

Александр переходил из вагона в вагон, разговаривал с людьми, проверял, не заболел ли кто, иногда присаживался рядом, но долго нигде не задерживался.

За семь лет службы он привык быть там, где его могли найти.

На одной из больших станций эшелон простоял почти три часа.

Солдаты получили разрешение выйти размяться. Возле соседнего состава стояли моряки. Чуть дальше расположилась казачья сотня. У водокачки толпились офицеры разных частей.

Незнакомый капитан, судя по погонам артиллерист, кивнул Александру.

— Тоже в Китай?

— Похоже.

— Все сейчас туда.

Он закурил.

— Говорят, иностранцев там собралось больше, чем китайцев.

— Кто говорит?

Капитан усмехнулся.

— Да все!

Оба понимали цену таким разговорам. Почти никакую.

Чем дальше на восток уходил поезд, тем чаще навстречу попадались санитарные составы. На дверях вагонов мелом были выведены красные кресты. На коротких остановках санитары торопливо носили носилки.

Иногда удавалось разглядеть бинты. Иногда — только неподвижные сапоги, выглядывавшие из-под серых солдатских шинелей.

Вечером Александр долго стоял на открытой площадке последнего вагона. Поезд медленно втягивался в очередной подъём. Далеко позади таяли огоньки станции. Ветер пах нагретыми шпалами, угольным дымом и чем-то ещё, новым, едва уловимым.

Он подумал, что совсем недавно самым дальним его путешествием была дорога к заимке, где рожала молодая женщина. Тогда казалось, что дальше уже не бывает. Оказалось — бывает.

К Уссурийску подошли ранним утром. Станция уже не вмещала всех. На запасных путях стояли составы с войсками. Между ними непрерывно двигались люди, подводы, обозные лошади. Где-то перекликались команды, лязгали сцепки вагонов, сердито шипели паровозы.

Казалось, сюда стянули половину Сибири.

Пока солдаты выгружали имущество, Александр отправился в штаб сборного пункта.

В длинном деревянном здании было тесно.

Адъютанты переходили из комнаты в комнату с пачками бумаг. Связные входили и выходили почти бегом. За столами, заваленными картами, офицеры быстро ставили подписи, сверяли списки, отдавали распоряжения.

Никто не повышал голоса. Все просто торопились.

Полковник, принимавший прибывающие части, едва взглянул на бумаги.

— Усть-Каменск?

— Так точно.

— Двадцать пять человек?

— Двадцать пять.

Полковник поставил подпись.

— Сегодня отдыхаете. Завтра получите дальнейший маршрут.

Он уже потянулся к следующему пакету, но вдруг поднял глаза.

— Ваши люди обстреляны?

— Нет.

— Это даже лучше.

Александр невольно удивился. Полковник понял.