Паром

На столе возле окна остался кусок бересты с кривым колесом. Адольф хотел выбросить его вместе с крошками, но Мария забрала бересту и положила рядом с рубахой.

Адольф погасил лампу на крыльце. В темноте пахло остывшими углями, хлебом и нагретыми за день досками нового дома.

Глава пятая

Александр проснулся от шороха точильного камня. Отец сидел во дворе на низкой скамье и правил косу. Было ещё прохладно; над огородами висел туман, а трава у крыльца сразу намочила мальчику босые ноги.

— Сегодня сенокос?

Адольф провёл камнем по лезвию ещё раз и посмотрел вдоль кромки.

— Сегодня.

— Я тоже пойду.

— Обуйся сначала.

Александру другого согласия и не требовалось. Он бросился в дом и через минуту вернулся в сапогах, с застёгнутым поясом и старой шляпой Карла, сползавшей на уши.

Мария сняла с него шляпу.

— Эту оставь. До первого куста дойдёшь — и потеряешь.

Она дала ему лёгкую полотняную шапку, сунула в телегу узелок с едой и проверила, закрыт ли бочонок с водой.

К лугу ехали несколькими телегами. Косы лежали вдоль бортов, зубья грабель торчали над головами. Колёса поскрипывали в сухих колеях. Женщины переговаривались о погоде, мужчины курили. Александр сидел возле отца и изо всех сил старался не показать, как ему хочется спрыгнуть первым.

На месте взрослые сразу разошлись по делу. Косцы проверяли лезвия, женщины разбирали грабли, подростки снимали с телег верёвки и вилы. В высокой траве ещё держалась роса; она холодила сапоги, хотя солнце уже поднялось над лесом.

Луг тянулся до самой излучины. У ближнего края трава была мягкой, с клевером и ромашкой, дальше поднималась почти по пояс. Старики спорили, откуда начинать: один показывал на низину, другой боялся, что там ещё сыро. Пока спорили, Адольф прошёл по траве, попробовал землю сапогом и встал в первый ряд косцов. Остальные разошлись за ним.

Александр подошёл к отцу.

— Дай и мне работу. Настоящую.

Адольф оглянулся на телегу. Гнедая кобыла щипала траву у колеса.

— Будешь смотреть за водой и за лошадью. Бочонок держи в тени, кружку не бросай где попало. Кобылу привяжи к берёзе, только не за тонкую ветку.

— Я умею привязывать.

— Вот и хорошо.

Адольф передал ему повод и ушёл к косцам.

Сначала дело показалось слишком простым. Александр отвёл кобылу к краю луга, выбрал берёзу потолще и дважды обернул повод вокруг ствола. Бочонок они с Павлом придвинули к заднему борту телеги. Александр открыл крышку, наполнил кружку и понёс вдоль первого прокоса.

Бочонок был почти ему по пояс. Чтобы зачерпнуть воду, приходилось вставать на колени и придерживать крышку локтем. В первый раз кружка ушла в воду целиком, и Александр долго шарил за ней рукой. Павел всё видел, но старательно возился с верёвками.

Мужчины пили по очереди. Один облил водой затылок, другой попросил принести ещё через час. Никто не называл Александра маленьким и не спрашивал, не тяжело ли ему. Это ему понравилось.

На второй полосе его уже окликали по имени. Александр шёл вдоль валка, неся кружку обеими руками, чтобы не расплескать. Возле старика Еремея остановился сам: тот выпрямился, опёрся на косу и ждал, пока перестанет кружиться голова.

— Много не пей сразу, — сказал кто-то из косцов.

Еремей сделал несколько глотков, смочил ладонь и провёл по лицу. Кружку вернул почти полной.

— Остальным оставил, — сказал он Александру, хотя тот ни о чём не спрашивал.

Косы шли одна за другой. Трава с мягким шорохом ложилась длинными полосами, пахла остро и сладко. За косцами двигались женщины с граблями. Время от времени кто-нибудь окликал соседа, просил подать верёвку или поправить валок. Голоса мешались с шелестом травы и коротким звоном лезвий.

Александр несколько раз носил воду, потом сел возле кобылы. Та стояла смирно, отгоняя хвостом мух. Узел на берёзе держался. Мальчик потрогал его и решил, что завязал даже крепче, чем показал бы отец.

На дальнем конце луга подростки начали собирать первый стог. Один стоял наверху и принимал сено на вилы, двое подавали снизу. Работа у них не ладилась: верхушка съезжала, сено осыпалось, все трое кричали друг на друга и смеялись.

Александр подошёл ближе. Ему дали вилы и велели подгрести рассыпавшееся сено. Он взялся охотно. Потом наверху запели — сначала один голос, за ним второй. Песня пошла над полем, и с дальних полос ей ответили женщины.

Александр вспомнил о кобыле, когда услышал скрип колеса.

Она отошла от берёзы и тянула телегу к молодой траве у канавы. Повод волочился по земле. Колесо попало в выбоину, телегу накренило. Бочонок, который после последней воды поставили у борта, опрокинулся, крышка слетела. Вода быстро уходила в сухую землю.

Александр бросил вилы и побежал. Кобыла, увидев его, пошла быстрее. Он схватился за повод, поскользнулся на траве, но удержался. Лошадь остановилась только у кустов и недовольно дёрнула головой.

— Стой же. Стой.

Он отвёл её обратно, обмотал повод вокруг берёзы и затянул первый попавшийся узел. Потом поднял бочонок. На дне плескалось совсем немного.

Косцы были далеко и случившегося пока не заметили. Александр поставил крышку на место, попытался вытолкнуть колесо из выбоины. Телега качнулась, но колесо осталось в земле.

Он налёг плечом сильнее. Ничего. Тогда принёс камень и начал подсовывать его под обод. Камень выскочил, прижав ему палец. Александр сел в траву, сунул ушибленную руку в рот и оглянулся на работающих.

Скоро люди снова придут за водой.

Он подошёл к отцу. Адольф как раз остановился поправить косу.

— Вода вылилась.

— Вся?

— Почти. Лошадь ушла. Я её плохо привязал.

Адольф положил косу на землю.

— Где она?

— Уже у берёзы. Телега колесом села.

Они пошли к краю луга. Адольф проверил лошадь, снял повод и протянул сыну.

— Привяжи заново.

Александр сделал петлю. Отец молча подождал. Мальчик вспомнил, как тот вязал дома, распустил узел и затянул другой — ниже, вокруг ствола, оставив короткий конец.

Адольф дёрнул повод.

— Теперь держит. Бери оглоблю.

Вдвоём они вытащили колесо. Потом Адольф закрепил бочонок на телеге верёвкой.

— До ключа доедем. Воду наберёшь сам.

Ключ бил под склоном в четверти версты от луга. Александр вёл кобылу за повод, Адольф шёл рядом. О случившемся он больше не спрашивал. У воды они вымыли бочонок, поставили под желоб и ждали, пока тонкая струя наполнит его хотя бы наполовину.

В тени у ключа было прохладно. На мокрых камнях рос мох, вода стекала по желобу с ровным негромким звуком. Кобыла тянулась к ручью, но Адольф велел сначала ослабить подпругу. Александр возился с пряжкой, пока отец придерживал бочонок.

— Я сам хотел всё поправить.

— Я видел камень под колесом.

— А не вышло.

— Колесо тяжёлое.

Адольф закрыл бочонок.

— На обратном пути придерживай. Здесь дорога трясёт.

Когда они вернулись, косцы уже отдыхали. Павел спросил, куда пропала вода. Александр ответил, что кобыла ушла и бочонок опрокинулся. Павел посмотрел на его испачканную рубаху, но смеяться не стал. Он помог снять бочонок, и кружка снова пошла по рукам.

Мария развернула узелок с хлебом, луком и варёными яйцами. Александр сел рядом с родителями. Палец, прижатый камнем, начал ныть только теперь. Мать заметила содранную кожу, обмыла её остатком воды из кружки и обвязала полоской ткани.

— Лошадь цела? — спросила она.

— Цела.

— Тогда ешь.

За время привала никто больше не говорил о происшествии. Косцы обсуждали низину и решали, успеют ли пройти её до вечера. Еремей лежал на спине, прикрыв лицо шляпой. Подростки снова пытались сложить стог и спорили, кому стоять наверху.

После короткого привала работа продолжилась. Солнце стояло высоко. Сено сохло прямо на глазах, под ногами шуршали жёсткие стебли. Александр держался возле телеги. Он носил воду по дальним полосам, возвращал кружку на крышку бочонка и каждый раз проверял узел на берёзе.

Один раз кобыла сильно потянула повод, заметив лошадей у другой телеги. Узел затянулся, но не пополз. Александр успокоил её, расправил сбившуюся гриву и только потом понёс воду дальше.

Песня снова поднялась над лугом. На этот раз Александр слушал её из-под берёзы. Гнедая переступила, потянулась к траве, но повод удержал.

— Не достанешь. Стой уж, — сказал он и подвинул ей охапку сена.

Под вечер косцы шли медленнее. Тени стали длиннее, воздух остыл. Александр отнёс последнюю воду к дальнему стогу. Старик Еремей выпил, вернул кружку и спросил:

— Кобыла на месте?

— На месте.

— Ну и ладно.

Когда начали собираться, Александр сам закрыл бочонок, привязал его к борту и отвёл кобылу от берёзы. Повод пришлось распускать обеими руками: узел за день затянулся крепко. Адольф ждал у телеги и не помогал. Наконец верёвка поддалась.

— Завтра так же завяжешь, — сказал он.

Александр кивнул и забрался в телегу.

Обратно ехали уже в сумерках. Телеги покачивались на выбоинах, лошади сами держали дорогу. Кто-то продолжал песню вполголоса, кто-то дремал сидя.

Александр устроился возле бочонка. Сказал отцу, что вовсе не хочет спать, и почти сразу привалился к мешку с верёвками.

Во двор въехали в темноте. Адольф поднял сына на руки. Александр что-то пробормотал и обхватил его за шею, не просыпаясь.

Мария открыла дверь.

— Набегался?

— Наработался.

Адольф отнёс мальчика в дом, снял с него сапоги и уложил на кровать. От рубахи и волос пахло солнцем, лошадью и свежим сеном.

Глава шестая

Сибирь. Зима 1882/83 года.

Мороз ударил ночью. К рассвету снег под сапогами уже не проминался, а отзывался коротким сухим скрипом. Над крышами стоял прямой сизый дым; в безветрии далеко разносились лай собак и удары топора.

Адольф вышел во двор ещё затемно. Накормил лошадь, вынес сбрую и принялся запрягать. Мария появилась на крыльце в полушубке, наброшенном поверх домашнего платья.

— Александра возьмёшь?

Адольф подтянул ремень и проверил пряжку.

— Возьму.

— Только смотреть?

— Ружьё ему пока рано.

Будить мальчика не пришлось. Он уже сидел на печи одетый. Валенки оказались перепутаны, полушубок застёгнут криво, шапка съехала на глаза.

Мария поставила его на пол, переобула и застегнула верхнюю пуговицу полушубка.

— От отца не отходи. Скажет остановиться — стой.

— Я знаю.

— Вот и проверим.

Адольф взял ружьё и мешок с едой. Александр первым выскочил во двор.

Сани шли легко. Деревня быстро скрылась за поворотом, впереди потянулся белый лес. Иней лежал на каждой ветке. Когда солнце поднялось над соснами, снег вспыхнул так ярко, что Александр заслонил глаза рукавицей.

У опушки дорогу пересекли лисьи следы. Александр сразу показал на них, но Адольф лишь придержал лошадь, давая сыну рассмотреть. Отпечатки шли ровной цепочкой, будто зверь ступал по натянутой нитке. Через несколько шагов след нырнул в кусты и исчез.

Александр несколько раз собирался что-то спросить, но в лесу невольно говорил тише и реже. Даже полозья здесь звучали громче, чем в деревне.

Под высокими соснами Адольф придержал лошадь. Привязал повод к молодой ели, поправил попону и достал мешок.

— Дальше пешком.

У старого пня Адольф присел и показал на снег. Александр увидел цепочку небольших отпечатков.

— Заяц.

— Когда прошёл?

Мальчик наклонился ниже. В лунки уже осыпался лёгкий снег, края потеряли резкость.

— Ночью?

Адольф кивнул.

Они пошли по следу. Сначала отпечатки тянулись почти прямо, потом свернули к ельнику и раздвоились. Александр двинулся по дальней цепочке, но отец коснулся его плеча и показал назад. Под кустом след возвращался к прежней тропе.

Под ветвями лежал рассыпанный снег. Адольф отвёл еловую лапу, пропуская сына. Александр пригнулся поздно, шапку сбило с головы, и за ворот посыпался иней. Он отряхнулся, подобрал шапку и дальше уже следил не только за землёй.

Мальчик долго смотрел на перепутанные лунки.

— Он обратно прыгнул?

— Петлю сделал. Зайцы здесь часто так ходят.

Адольф обошёл кусты широкой дугой. Александр ступал за ним, стараясь попадать в его следы. На открытом месте снег стал глубже; несколько раз мальчик провалился почти до колена, сам выбирался и спешил догнать отца.

Отец шёл медленнее обычного, хотя ни разу не обернулся и не предложил передохнуть. Александр это заметил, но промолчал.

У края молодой осиновой поросли Адольф поднял руку. Александр замер.

Под сосной сидел заяц. На снегу его выдавали лишь тёмные кончики ушей да глаз. До него было шагов сорок, между людьми и зверем стояли тонкие осинки.

Адольф медленно снял ружьё с плеча, поднял ствол и выждал. Заяц прижался к снегу. Ветер качнул верхушки молодняка, одна из веток легла поперёк прицела.

Ружьё опустилось.

Заяц сорвался с места, пересёк просвет и исчез в ельнике.

— Почему не выстрелил? — шёпотом спросил Александр.

— Далековато, и ветки мешают. Дробь рассеется — только подранка сделаем.

Адольф снова надел ремень на плечо и пошёл дальше. Александр оглянулся на пустое место под сосной, потом двинулся за ним.

След зайца вскоре потерялся среди старых отпечатков. Теперь Александр и сам замечал, где снег примят беличьими лапами, где птица сбила иней с ветки, а где из-под коры торчала свежая щепа после дятла. Один раз он принял собачий след за волчий. Адольф положил рядом ладонь в рукавице, и мальчик увидел: отпечаток слишком мал.

У осины снег был истоптан мелкими копытцами. Александр решил, что здесь прошёл олень. Адольф раздвинул ветки и показал на обглоданную кору почти у самой земли.

— Косуля, — сказал он.

Мальчик провёл пальцем по светлой полосе на стволе. Следы уходили в густой кустарник; туда они не пошли.

К полудню они вышли на поляну с огромной сосной посередине. За ней лежал поваленный ствол, почти занесённый снегом. Там и остановились.

Мария завернула хлеб, сало и варёный картофель в старое полотенце. На морозе всё быстро остыло, но Александр ел с аппетитом. Адольф бросил несколько хлебных крошек на снег. С нижней ветки отозвалась синица. Через минуту птиц было уже три; они слетали вниз по очереди и тотчас возвращались в крону.

От горячего чая в маленькой фляге поднимался пар. Александр грел рукавицы о кружку. Снег на валежнике под ними примялся, вокруг остались следы сапог и несколько картофельных очистков; Адольф собрал их обратно в полотенце.

Александр протянул крошку на ладони. Синица приблизилась, но сесть не решилась.

— Долго ждать? — спросил он.

— Может, и долго.

Мальчик подержал руку ещё немного, потом положил крошку на ствол.

Где-то за поляной тяжело треснула ветка. Адольф сразу повернул голову. Александр вскочил, забыв про хлеб.

Между деревьями появился лось. Он шёл медленно, высоко вынимая ноги из снега. Из ноздрей валил пар, на тёмной спине лежал иней. Зверь остановился у молодой осины, потянул к себе ветку и несколькими движениями губ обобрал её.

Адольф положил ладонь сыну на плечо. Александр стоял неподвижно.

Лось пересёк поляну и скрылся в лесу. Ещё некоторое время оттуда доносился хруст веток, потом всё стихло.

— Вот это большой... — выдохнул Александр.

Отец убрал руку с его плеча и начал складывать остатки еды.

Александр хотел пойти туда, где прошёл зверь, но Адольф покачал головой. Они ещё немного постояли, пока лес снова не затих.

— Пора обратно.

Шли другой дорогой. Солнце поднялось выше, с ветвей время от времени осыпались тяжёлые хлопья инея. Александр устал и реже смотрел по сторонам, но, когда Адольф внезапно остановился, сам заметил впереди свежий след копыт.

На спуске к оврагу мальчик поскользнулся и сел в снег. Ружьё Адольф держал на другом плече; свободной рукой помог сыну подняться и сразу отпустил. Александр отряхнул штаны. На следующем крутом месте уже не спешил.

— Тот самый?

— Скорее всего.

Мальчик присел и коснулся края глубокой лунки. Снег ещё не успел осыпаться.

До саней оставалось немного. Лошадь встретила их фырканьем и потянулась к хозяину. Адольф проверил упряжь, снял попону и помог Александру устроиться.

— Мы ничего не добыли, — сказал мальчик, когда сани тронулись.

— Не сегодня.

Александр немного подумал и посмотрел на лес, уходивший назад между стволами.

— А лося я всё равно видел.

Адольф поправил вожжи.

— Видел.

Мария услышала сани и вышла на крыльцо. Сначала посмотрела на пустое место за сиденьем, куда обычно клали добычу, потом на сына.

— Замёрз?

— Нет. Мы зайца нашли. Отец стрелять не стал — ветки мешали. А потом лось пришёл. Совсем близко.

Он рассказывал уже в доме, стягивая полушубок. Слова спешили одно за другим: след, петля у ельника, синицы, пар над лосиной спиной. Мария поставила перед ним кружку горячего молока и слушала, пока он наконец не замолчал ради первого глотка.

Адольф вынес во двор мешок, вытряхнул из него снег и вернулся к печи. Александр всё ещё показывал руками, какой высоты был лось. С каждой минутой зверь в его рассказе становился выше, но отец не поправлял.

— Весной опять меня возьмёшь? — спросил Александр.

Адольф повесил ружьё на стену.

— Возьму.

* * *

Внезапное и непонятное путешествие по городу нельзя сказать что утомляло, но встречи с неожиданными людьми и их рассказы, оживавшие как кадры кинофильма, все-таки были чреваты усталостью.

Время вроде бы не бежало, но и не стояло на месте – было уже за полдень, а своих обширных планов на сегодня я не выполнил.

С такими мыслями я оказался на узенькой улочке, зажатой между небольшой крепостной стеной и рядом деревянных домиков, различного возраста и архитектуры. Из-за крепостной стены раздавалась громкая музыка, похожая на джаз, а из деревянных домиков время от времени выходили странно одетые люди, очевидно из ещё одного самодеятельного коллектива – театра или хора. Сарафаны, шаровары, сапоги, косоворотки – «Со вьюном я хожу» можно было ожидать в любой момент.

И вот в этой конфликтующей между собой обстановке, на лавочке чуть поодаль сидел мужчина и курил папиросу. Я, как давно некурящий человек да к тому же живущий в обществе, где, чтобы закурить надо было уже спрятаться примерно так же тщательно, как если б вам приспичило в туалет, был немало удивлен такой открытостью и нахальством.

По мере приближения я понял, что мужчина этот поджидает меня, потому что смотрел он на меня так же нахально, как и курил. И только приблизившись я разглядел, что это офицер царской армии в чине… Ну царских военных чинов я не знаю, но это был точно один из них.

— День добрый, — сказал он, когда я поравнялся с лавочкой.

— Здравия желаю, — ответил я и сам удивился выбранной форме.

Офицер чуть заметно усмехнулся.

— Не служили?

— Нет. Просто решил соответствовать обстановке.

— Похвально. В нашем деле соответствие иногда спасает больше, чем храбрость.

— В вашем деле?

Он поднялся, стряхнул пепел с папиросы и поправил ремень портупеи.

— В стрелковом.

Я посмотрел на его погоны, потом на папиросу, потом снова на погоны. Всё это должно было что-то мне сообщить, но сообщало, как обычно, недостаточно.

— Простите, я не силён в военных чинах.

— Это даже к лучшему. Меньше поводов ошибиться.

Он снял фуражку, будто представлялся не мне одному, а всей улице.

— Капитан сорок второго Сибирского стрелкового полка Громов. Пётр Андреевич.

Глава седьмая

Последний экзамен закончился еще до полудня.

Когда дежурный офицер объявил, что испытания завершены, никто не бросился к дверям. Юнкера выходили спокойно, словно каждый старался хоть немного продлить последние часы своей училищной жизни.

Во дворе уже строились младшие курсы. Над плацем раздавались привычные команды:

— Равняйсь!.. Смирно!..

Александр остановился на крыльце. Четыре года назад от этих команд у него начинало сильнее биться сердце. Теперь он слышал их иначе.

Детство с отцовским двором, школой и первыми уроками осталось далеко позади; четыре училищных года успели стать отдельной жизнью.

— Александр Адольфович!

Он обернулся. К нему шел Громов.

— Ну что, господин будущий прапорщик?

— Пока еще юнкер.

— Ненадолго.

Они пошли вдоль казарм. Под окнами зеленели молодые тополя. Когда их посадили, тонкие стволы едва доставали до нижних рам; теперь ветви уже закрывали половину первого этажа.

— Помнишь, какими они были? — спросил Громов.

— Помню.

— А мне казалось, здесь вообще ничего не меняется.

У старой кузницы он задержался и посмотрел на низкую дверь.

— Вот тут я получил первые трое суток.

— За дело.

— Разумеется. Тогда, правда, я считал иначе.

— Ты подрался со старшим юнкером.

— Он первый сказал.

— Что?

Громов нахмурился, пытаясь вспомнить, потом махнул рукой.

— Уже неважно.

Младший курс заканчивал строевые занятия. Командир роты медленно шел вдоль шеренги:

— Левое плечо назад... Подбородок выше...

Александр сам не заметил, как стал отмечать неровный шаг, плохо пригнанный ремень, запоздалый поворот головы.

— Видишь? — спросил Громов.

— Что?

— Уже не с ними стоишь.

Александр ничего не ответил.

После полудня выпускной курс построили на плацу. Прочли приказ о производстве, затем отслужили короткий благодарственный молебен. Начальник училища, седой генерал, обошел строй и остановился перед выпускниками.

Он говорил недолго. Напомнил, что теперь им будут доверены люди, велел не искать лёгкой службы и не принимать офицерский чин за привилегию.

— Служите честно, господа, — сказал он в заключение. — Остальному жизнь научит сама.

После построения преподаватели пожимали выпускникам руки. Возле фотографа сразу собралась очередь. Он долго рассаживал юнкеров, сердился на тех, кто поворачивал голову, и дважды переставлял Громова с места на место, потому что тот оказывался выше соседа то справа, то слева.

— Не шевелитесь! — наконец приказал фотограф и скрылся под черным покрывалом.

Несколько секунд все смотрели прямо перед собой.

Потом вспыхнул магний, и строй распался.

На следующий день выпускникам начали выдавать предписания. Дежурный офицер вызывал каждого по фамилии. Получив пакет, юнкер отходил к окну, быстро пробегал глазами несколько строк и тут же искал товарищей.

— Шмидт!

Александр подошел к столу, расписался и принял конверт.

— Поздравляю, господин прапорщик.

— Благодарю, ваше благородие.

В коридоре он вскрыл пакет. Название гарнизона ему ничего не говорило.

Усть-Каменск.

Он перечитал еще раз, словно во второй раз место могло оказаться ближе.

— Куда? — спросил Громов.

Александр показал ему бумагу.

— Далеко, — сказал Громов.

— Похоже на то.

— А меня оставили в Иркутской губернии. Матушка решит, что меня вернули домой.

— Вернули?

— По ее меркам. Всего несколько дней дороги.

Они пожали друг другу руки. Сначала как офицеры, потом крепче — как люди, прожившие рядом четыре года.

Через несколько дней поезд уже шел на восток.

Первые сутки Александр почти не отходил от окна. Потом леса, реки и маленькие станции начали сливаться в одну длинную дорогу. На крупных остановках пассажиры снимали с полок вещи, прощались и исчезали на перроне. В вагоне становилось все свободнее.

На шестой день кондуктор открыл дверь купе.

— Господин прапорщик, следующая ваша.

Александр застегнул шинель, взял чемодан и вышел в тамбур.

Станция появилась за поворотом: деревянный вокзал, водокачка, пакгауз и несколько подвод у перрона. Поезд остановился ненадолго. Александр едва успел сойти, как паровоз свистнул и состав снова тронулся.

Через несколько минут за поворотом исчез последний вагон. Сразу стало тихо. Только ветер шевелил сухую траву возле полотна.

У станционного дома сидел пожилой жандарм и пил чай из жестяной кружки. Увидев офицера, он поднялся.

— Господин прапорщик Шмидт?

— Да.

— Предписание позвольте.

Он долго читал бумагу, водя пальцем по строкам.

— До Усть-Каменска еще день пути. Сегодня подвода уже не пойдет.

— Где можно остановиться?

— Здесь. Комната свободна.

Жандарм вернул пакет и посмотрел на небо.

— Только бы ночью дождя не было. Иначе завтра лошадям придется сапоги надевать.

Комната оказалась маленькой: кровать, стол, два стула, потемневшая икона в углу. Под окном стоял кувшин с водой. Александр поставил чемодан у стены, снял шинель и распахнул окно.