Путеводитель по Одиссее: о жизни греков из уст Гомера

История Трои началась задолго до ахейской; земли будущего греческого соперника были заселены еще с середины IV тысячелетия до н. э. Археологи, исследующие территорию Илиона, разделяют телль Гиссарлык, то есть искусственно возведенный холм, на 11 археологических слоев, каждый из которых датируется по найденным в них артефактам. Легендарным основателем Трои был Ил, сын фригийского царя Троя. Трой, в свою очередь, как это водится среди великих династий, возводил свой род прямо к Зевсу: сын громовержца Дардан был отцом Эрихтония, деда Ила. Именно Ил, последовав за священной коровой, возвел город на том месте, где животное остановилось, и дал ему имя Илион. Великие стены Трои, которые позже считались неприступными, возвели для царя Лаомедонта, сына Ила, сами боги – Посейдон и Аполлон. Однако, когда работа была завершена, Лаомедонт отказался платить обещанную плату. За это оскорбление Посейдон наслал на город морское чудовище, а Аполлон – губительный мор. Именно нечестность Лаомедонта стала причиной первого разорения Трои. Геракл, проходивший мимо со своим войском, помог царю справиться с чудовищем, но вновь обманутый троянцем, собрал героев и взял город штурмом. Лаомедонт и все его сыновья, кроме младшего, Приама, были убиты. Так Троя была разрушена, но вскоре возродилась под властью сына нечестивца, который привел город к истинному расцвету.

Жаль, что мы так никогда и не узнаем, каким он был, не увидим тех многочисленных артефактов, которые он мог оставить после себя. Говорят, что у каждого врача есть свое маленькое кладбище; наверняка у каждого археолога есть свое маленькое, но гордое захоронение с ненароком уничтоженными археологическими свидетельствами – все совершают ошибки. Но того, что сделал Генрих Шлиман, хватило бы на один очень, очень большой курган с бесчисленным множеством могил. Именно он смог найти Трою, локализовав ее на Гиссарлыке, и он же разрушил ее еще раз. Это было его заветным желанием – обнаружить и исследовать тот самый город, о котором Гомер слагал свои песни, о богатстве и доблести которого уже в древности ходили легенды, который дал жизнь стольким героям. Знаете, что он сделал, когда ему это наконец удалось? Снял слой как нерелевантный и не соответствующий целям поисков. Поясним: слои Троя IX и Троя VIII относились первый к римскому, второй – к эллинистическому и классическому периоду соответственно, слой VIIb – ко времени после Троянской войны, к Темным векам, и слой VIIа – к Троянской войне и еще примерно сотне лет до нее. Шлиман снял верхние слои как слишком поздние, уничтожив артефакты, которые были в них найдены, описав и задокументировав лишь незначительную их часть – те, которые показались ему самыми симпатичными. Он дошел до слоя Троя II, который сегодня относят к 2500–2300 годам до н. э., и назвал его тем самым Илионом. Его можно понять: Шлиман всю жизнь был коммерсантом, искавшим свое истинное призвание, не получившим никакого исторического образования, и вряд ли мог понять, что именно он делает, проводя раскопки тем образом, какой был ему свойственен. Но оправдать его невозможно.

В рамках слоя VIIa был найден город с огромными, отлично сохранившимися стенами из известняковых блоков шириной до 8–9 метров с башнями и наклонным пандусом. Внутри укреплений археологи обнаружили тесно застроенные улицы с некрупными домами; огромное количество сохранившихся глиняных сосудов для зерна и масла говорит о том, что троянцы этого времени были подготовлены к длительной осаде. Для данного слоя характерно также бронзовое оружие, а наравне с ним – следы огня и обломков, свидетельства сильнейшего пожара. Вместо привычных захоронений были найдены непогребенные человеческие останки. Все это в совокупности свидетельствует о том, что в данной период город действительно подвергался осаде, был взят и разрушен – то есть, с учетом данных углеродного анализа, позволяющих датировать рассматриваемый слой, вполне соответствует описанному Гомером в «Илиаде».

В постдворцовый период Темных веков Греция оказалась в состоянии полного отсутствия стабильности и безопасности. Это спровоцировало начало колонизационного движения, в рамках которого наследники микенской цивилизации распространились как внутри бассейна Эгейского моря, так и за его пределами. Прежние центры пали, многие поселения оказались разорены, моря захватили пираты, и весь мир, некогда поражавший своим блеском, вступил в эпоху смятения и кризиса. Но об этом довольно сказано в других книгах. А сейчас – Одиссей.

Глава II

Любимец богов, многоумный Одиссей

Царь Итаки. Одиссей под Троей

Ходит среди филологов такая довольно старая, не очень смешная шутка. Я ее, конечно же, сейчас вам расскажу. Однажды Гомер захотел написать поэму, которую решил назвать «Странствие», и все никак не мог придумать имя ее герою, а потому назвал его… «Странствий». Уверена, вы не посмеялись. Филологам тоже грустно: реальную этимологию имени итакийского царя мы до сих пор не знаем. Существует, впрочем, две основных версии. Первая уже считается немного устаревшей: согласно ей, имя Ὀδυσσεύς восходит к ὀδύσσομαι, одюссомай, ненавидеть, и, таким образом, имя героя трактуется двояко – с одной стороны, ненавистный (судя по всему, что он претерпел, ненавистен он богам), с другой – ненавидящий, вызывающий боль и страдания. Вторая версия состоит в том, что мы вряд ли когда-нибудь узнаем, какова этимология его имени, потому что оно происходит из языков Малой Азии либо из Иллирии и Эпира. Сегодня она является превалирующей. Когда-то в ходу были и совсем фантастические варианты: так, Поль Фор в работе «Одиссей Критский» высказал предположение, что оно происходит от прилагательного ὀλίγος, олигос, малый (у имени есть альтернативные написания Ὀλυσσεύς и Ὀλισεύς), а Джордж Боллинг – что оно и вовсе связано с именем одного из предков Лаэртида, Αὐτόλυκος – Автолика.

С происхождением Одиссея все более однозначно: античные авторы единодушно признают его сыном Лаэрта и Антиклеи. После отплытия сына к берегам Трои Антиклея, тосковавшая по сыну, умерла; Одиссей встречает ее в Аиде и именно от нее узнает о положении дел в отчизне. Отцом Антиклеи считается Автоликон, сын Гермеса – бога, покровительствующего хитрецам и торговцам, посланника олимпийцев. Автоликон, будучи полубогом, умел менять облик как свой, так и предметов вокруг, и славился хитростью: если кто-нибудь и вынуждал его в чем-то поклясться, он всегда находил способ не выполнять обещанного, соблюдая при этом данный им обет. Другой его дочерью была Полимеда, мать Ясона; с племянником своей супруги Лаэрт участвовал в знаменитом походе аргонавтов, отправившихся к берегам Колхиды, чтобы добыть золотое руно. Существует версия, согласно которой истинным отцом Одиссея был Сизиф; некогда он надругался над Антиклеей, и Лаэрт взял ее в жены уже беременной. Этот гипотетический родитель итакийского царя появляется и в поэмах Гомера; в «Илиаде» он пишет:

«Есть в конеславном Аргоне град знаменитый Эфира;В оном Сизиф обитал, препрославленный                                      мудростью смертный,Тот Сизиф Эолид, от которого Главк породился»(VI.152–154).

В «Одиссее» же он встречается самому царю, спустившемуся в Аид, чтобы вопросить погибшего прорицателя Тиресия о своей судьбе. Сизиф предстает перед Одиссеем, исполняющим возложенный на него богами труд:

«Видел я также Сизифа, казнимого страшною казнью:Тяжкий камень снизу обеими влек он рукамиВ гору; напрягши мышцы, ногами в землю упершись,Камень двигал он вверх; но едва достигал до вершиныС тяжкою ношей, назад устремленный невидимой силой,Вниз по горе на равнину катился обманчивый камень.Снова силился вздвинуть тяжесть он, мышцы напрягши,Тело в поту, голова вся покрытая черною пылью»(XI.593–600).

Версию о происхождении своего героя от нечестивца Сизифа сам Гомер, очевидно, не разделяет; да она и появилась позднее и знакома нам по свидетельству Плутарха, историка I века н. э. Сам аэд называет отцом Одиссея именно Лаэрта, сына Аркисия, и отсюда происходит одно из имен героя: Лаэртид, Λαερτίδης; суффикс – ίδης указывал на патроним, практический аналог русского отчества в древнегреческом языке. Помимо путешествия Ясона, отец гомеровского героя участвовал и в охоте на калидонского вепря. Это ужасное чудовище, разоряющее калидонские поля и убивающее людей, которым не посчастливилось оказаться у него на пути, было наслано на этолийский город Артемидой в наказание за то, что царь Ойней не принес ей полагающихся жертв. Вот как описывает его Овидий, римский поэт I века до н. э.:

«Кровью сверкают глаза и пламенем; шея крутая;Часто щетина торчит, наконечникам копий подобно, —Целой оградой стоит, как высокие копья, щетина.Хрюкает хрипло кабан, и, кипя, по бокам его мощнымПена бежит, а клыки – клыкам подобны индийским,Молния пышет из уст: оиства от дыханья сгорает»(VIII.284–289).

Отцом Лаэрта был Аркисий, царь нескольких островов в Ионическом архипелаге, в том числе Итаки и Кефаллении; сам он, в свою очередь, был сыном либо Кефала, либо самого Зевса. Именно по имени Кефала назван остров Кефалления; его супругой, матерью Аркисия, была Прокрида – та самая женщина, некогда соблазненная царем Миносом. Наконец, отцом Кефала был Деион, сын Эола и, таким образом, Одиссей вел свой род от самих небожителей: Еврипид называет отцом Эола Зевса, Псевдо-Гигин – Посейдона, а Фукидид – Девкалиона, спасшегося вместе с женой после всемирного потопа, устроенного Кронионом.

О детстве Одиссея Гомер сообщает немногое: период до возмужания мальчиков долгое время оставался за пределами интереса античных авторов и практически никогда не описывался. Он родился в Итаке; в детстве за ним ходила Евриклея, рабыня, дочь Опса Певсенорида. Она была куплена Лаэртом, будучи юной девушкой, и отец гомеровского героя уважал ее наравне с собственной супругой; вопреки своему праву домовладыки и господина, он никогда ее не касался и не обращался с ней так, как мы привыкли думать об отношении к рабам. Напротив, он доверил ей своего единственного наследника, и после воцарения Одиссея и рождения его сына, Телемаха, няня стала ходить за юным царевичем. Она показана как член семейства, женщина, выделяющаяся из общей толпы домашних рабынь. Гомер нередко называет ее разумной; Пенелопа обращается к ней как к περίφρων, перифрон, мудрой, а Телемах доверяет ей тайну своего отъезда к Нестору и Менелаю. Даже и сам Одиссей поручает Евриклее заботу о женской части дома в момент расправы над женихами. Два других эпизода из детства гомеровского героя мы узнаем из его собственной речи, произнесенной царем перед Лаэртом, не верящим, что его сын наконец возвратился в отчизну:

«Прежде тебе укажу я на этот рубец; мне поранилНогу, ты помнишь, клыком разъяренный кабан на Парнасе;Был же туда я тобою и милою матерью посланК Автоликону, отцу благородному матери, много(Нас посетив) посулившему дать мне богатых подарков.Если ж желаешь, могу я тебе перечесть и деревьяВ саде, которые ты подарил мне, когда я однажды,Бывши малюткою, здесь за тобою бежал по дорожке.Сам ты, деревья даря, поименно мне каждое назвал:Дал мне тринадцать ты груш оцветившихся,                                            десять отборныхЯблонь и сорок смоковниц; притом пятьдесят виноградныхЛоз обещал, приносящих весь год многосочные грозды:Крупные ж ягоды их, как янтарь золотой иль пурпурный,Блещут, когда созревают они благодатью Зевеса»(XIV.331–344).

Прямо перед началом Троянской войны у Одиссея родился первенец, Телемах; когда царь был вынужден покинуть берега Итаки, его сын еще лежал в колыбели. И раз уж так вышло, что вся настоящая книга посвящена «Одиссее» и тому, как Одиссей странствовал по морям, чем занимались его домашние в это время и с кем он сталкивался на протяжении всего путешествия, в настоящей главе нам остается описать Троянское прошлое гомеровского героя и некоторые его характерные черты.

Необходимо понимать, что «Илиада», действие которой охватывает 51 день десятого года Троянской войны, не дает нам систематического изложения судеб всех ее героев. Действие поэмы сосредотачивается вокруг гнева и подвигов Ахиллеса, и в этой ослепительной вспышке трагического света другие вожди ахейцев видны словно в отсветах пожара. Фигура Одиссея среди них, прославленных воителей и умелых полководцев, выделяется не ратными подвигами; он – советник, посол и дипломат, оплот разума в стане сборного греческого войска. Впервые Одиссей появляется в момент глубочайшего кризиса. Агамемнон, обманутый божественным Сном, посланным Кронионом, решает испытать свое войско, предложив ему отплыть домой. Гомер с беспощадной правдивостью показывает, как многотысячная армия, собранная в первую очередь из простых воинов, а не прославленных воителей-героев, десять лет осаждавшая Трою, мгновенно превращается в обезумевшую толпу:

«… с криком ужаснымБросились все к кораблям; под стопами их прах, подымаясь,Облаком в воздухе стал; вопиют, убеждают друг другаБыстро суда захватить и спускать на широкое море»(II.149–152).

Ахейцы готовы бросить осаду, забыв о клятвах и чести. В этот момент Афина Паллада, неизменная покровительница Одиссея, сходит с Олимпа и внушает ему спасительную мысль. Лаэртид не обладает властью Агамемнона Атрида или силой Ахилла, но он действует мгновенно, жестоко и хитро. Сначала он отнимает у Агамемнона царский скипетр, знак власти анакта, и бежит к кораблям. Здесь с вождями и знатными мужами он говорит как равный с равными, убеждая их остаться разумом. С простыми же воинами он поступает иначе:

«Смолкни, несчастный, воссядь и других                              совещания слушай,Боле почтенных, как ты! Невоинственный муж                                                и бессильный,Значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах.Всем не господствовать, всем здесь                          не царствовать нам, аргивянам!Нет в многовластии блага; да будет                                 единый властитель,Царь нам да будет единый, которому Зевс прозорливыйСкиптр даровал и законы: да царствует он над другими»(II.200–206)

Слова Одиссея отрезвляют воинство: толпа затихает, а когда на сцену выходит наглый смутьян Терсит, именно Одиссей без колебаний пресекает его речи ударом скипетра. В этом эпизоде впервые проявляется одна из главных черт Одиссея – он герой общего дела, а не личной славы, скрепляющий войско силой слова и действия.

Одиссей не участвует в единоборстве Париса и Менелая в III песне, но Гомер находит изящный способ напомнить о нем. Царь Приам и старейшины Трои, сидя на возвышенной Скейской башне, наблюдают за выходящими ахейскими вождями. Елена, похищенная Парисом супруга Менелая, брата Агамемнона, ставшая причиной Троянской войны, называет их по именам. И когда она указывает на могучего Аякса Теламонида и на царя Агамемнона, Приам вопрошает:

«Ныне скажи и об этом, дитя мое: кто сей данаец?Менее целой главой, чем великий Атрид Агамемнон,Но, как сдается мне, он и плечами и персями шире.Сбруя его боевая лежит на земле плодоносной;Сам же, подобно овну, по рядам ратоборным он ходит.Он мне подобным овну представляется, пышному волной,В стаде ходящему между овец среброрунных»(III.192–198).

И когда Елена отвечает, что имя этого героя – Одиссей, Антенор, троянский старейшина, вспоминает, как Одиссей и Менелай прибыли в Трою еще до начала войны, требуя выдать Елену. В собрании троянцев они говорили стоя. Менелай выступал с речью ясной, но немногословной. Одиссей же, когда вставал говорить, стоял, потупив взор, недвижимо сжимая скипетр, будто он разгневан или безумен. «Но когда издавал он голос могучий из персей, / Речи, как снежная вьюга, из уст у него устремлялись! / Нет, не дерзнул бы никто с Одиссеем стязаться словами» (III.221–223). Этот портрет – ключ к образу Одиссея в «Илиаде»: в нем сошлись напускная внешняя невзрачность и скрытая за ней сокрушительная сила убеждения. В IV песне, когда война разгорается с новой силой, Гомер разворачивает панораму битвы, где каждый ахейский герой ищет себе жертву. И здесь Одиссей, который до сих пор был оратором и умиротворителем, берет в руки копье. Его целью становится Антиф, только что убивший Левка, друга Лаэртида, однако копье настигает другого воина – Демокоона, незаконнорожденного сына Приама, прибывшего в войско своего отца из Абидоса. Одиссей поражает его копьем в висок; это первое прямое убийство, совершенное Одиссеем в рамках действия «Илиады». После данного эпизода Одиссей на некоторое время пропадает из поля зрения слушателей аэда. Он вновь появляется лишь в VIII песне, где убегает с поля боя, пока Диомед, стремящийся сойтись в поединке с Гектором, кричит вслед итакийскому царю:

«Сын благородный Лаэрта, герой Одиссей многоумный!Что ты бежишь, обращая хребет,                               как в толпе малодушный?Пику тебе, берется, вонзят бегущему в плечи.Стань, Одиссей, отразим мы от старца свирепого мужа»(VIII.93–96).

В IX песне Одиссей действует в составе посольства, направленного к Ахиллесу, чтобы вернуть отказавшегося от участия в сражениях из обиды на Агамемнона воина на поле битвы. Когда Нестор предлагает отправить к разгневанному герою избранных мужей, Одиссей назначается одним из трех послов наряду с Фениксом и Аяксом. Прибыв к шатру мирмидонцев, Одиссей входит внутрь впереди других. После приветствия Ахиллеса и общей трапезы именно Одиссей первым обращается к Пелиду с речью. Он наполняет кубок вином и, подняв его, излагает Ахиллесу просьбу ахейцев: смягчить гнев и выступить на защиту войска, которому грозит гибель от рук Гектора и защитников ненавистного Илиона:

«Грозную гибель, питомец Крониона, близкую видя,В трепете мы, в неизвестности, наши суда мы избавим,Или погубим, ежели ты не одеешься в крепость!Близко судов, под стеной уже нашею стан положилиГордые мужи трояне и их дальноземные други;В стане кругом зажигают огни и грозятся, что болеИх не удержат, что прямо на наши суда они грянут.Им и Зевес, благовестные знаменья вправе являя,Молнией блещет!»(IX.229–237).

Одиссей подробно перечисляет дары, обещанные Агамемноном: золото, треножники, коней, пленниц, возвращение Брисеиды, руку одной из трех дочерей царя и семь укрепленных городов. Он убеждает Ахиллеса пожалеть стесненных данаев, обещая ему великую славу в случае победы над Гектором. Однако, услышав решительный отказ Ахиллеса и его угрозу отплыть на родину, Одиссей более не настаивает. Вместе с Аяксом он принимает участие в возлиянии богам и покидает шатер. Возвращаясь, Одиссей идет впереди остальных, чтобы первым передать Агамемнону и вождям суровый ответ Ахиллеса – тот не вступит в битву, пока Гектор не придет к стану мирмидонского войска, чтобы спалить дотла его собственные корабли. Этот эпизод – один из самых выразительных в отношении образа Одиссея. В своей долгой речи итакийский царь действует по всем правилам античной риторики. Сначала он хвалит Ахиллеса, затем переходит к делу, как будто даже немного запугивая своего слушателя. Он играет на гордости, на страхе, на надежде. Но когда Ахиллес, чей гнев перешел в бесконечную обиду, отвергает все его обещания и увещевания, заявляет, что уплывет завтра же и что никогда не придет на помощь оскорбившему его анакту, Одиссей не умоляет, не спорит. Он молча принимает отказ, поднимается и уводит посольство. Это молчание – его высшая мудрость: когда слово бессильно, лучше уйти.

Десятая песнь – единственная в «Илиаде», где Одиссей становится абсолютным главным героем. Это знаменитая «Долония», ночная вылазка. После неудачного дня ахейцы в отчаянии. Агамемнон и Менелай не спят. И вот Нестор предлагает отправить в троянский стан разведчика. Диомед вызывается, чтобы исполнить этот замысел, и просит о том, чтобы Лаэртид отправился вместе с ним:

«Ежели мне самому избрать вы друга велите,Как я любимца богов, Одиссея героя забуду?Сердце его, как ничье, предприимчиво; дух благородныйТверд и в трудах и в бедах; и любим                               он Палладой Афиной!Если сопутник мой он, из огня мы горящего обаК вам возвратимся: так в нем обилен                                на вымыслы разум»(X.242–247).

Одиссей не ждет, когда его попросят; он готов немедленно отправиться в стан вражеского войска. Однако в то же самое время в троянском лагере Приам собирает собственного соглядатая, Долона (забавно, что греческое δόλων, долон, означает потаенное оружие). Конечно же, несчастный попался в руки ахейцев; здесь «многомудрость» и хитрость проявляются у Одиссея в полной мере. Он не убивает Долона сразу, но, обманув его и заставив отринуть мысли о скорой кончине, выведывает у него все: где стоит Гектор, где фракийцы, где сторожевая цепь. Когда же Одиссей наконец завершает свои расспросы, прямому и безжалостному Диомеду остается лишь обезглавить троянца: это не спорт, не жестокость, но военная необходимость. Бинарность двух героев проявляется и в последующих событиях этой песни. Они проникают в лагерь фракийцев, и в то время как Диомед героически устраивает резню, убивает царя Реза и его воинов, Одиссей оттаскивает тела с дороги в сторону, чтобы беспрепятственно выкрасть легендарных царских коней. По преданию, если однажды они напьются вод бурной реки Ксанф, Троя падет. Расчет Лаэртида был вполне понятен. При всей своей героичности, – два воителя под покровом ночи разоряют лагерь противника, – весь эпизод описан отчасти даже комически, как безудержный кутеж двух друзей, который и завершается соответствующе:

«Свистнул потом Одиссей, подавая знак Диомеду.Тот же стоял и думал, что еще смелого сделать…Думы герою сии обращавшему в сердце, АфинаБлизко предстала и так провещала Тидееву сыну:«Вспомни уже об отшествии, сын благородный Тидея!Время к судам возвратиться, да к ним не придешь                                                  ты бегущий,Если троянских мужей небожитель враждебный                                                    пробудит»(X.502–502, 507–511).

В XI песне два героя снова оказываются рядом, на этот раз – бок о бок сражаясь с троянцами. Одиссей убивает Молиона, клеврета Приама, Гипподама, Гипороха, ранит и повергает многих других защитников ненавистного города, пока наконец не сходится в поединке с Соком, ранившим его в грудь. Впрочем, схватка эта для юноши заканчивается гибелью, а вот итакиец, закрываемый Аяксом Теламонидом и Менелаем, покидает поле битвы. Он как будто противостоит самому себе из X песни, Долонии. Если ночью Одиссей – герой хитрости, трикстер, то днем он превращается в воителя, отказывающегося избегать боя даже будучи раненым, даже оставшись один на один с вражескими толпами:

«… толпою ходилиОкрест героя враги, как меж гор кровожадные волкиОкрест еленя рогатого, коего муж звероловецРанил из лука стрелой; от него избежал быстроногий,Мчася, доколе вращались горячая кровь и колена;Но когда его мощь одолела стрела роковая,Хищные волки его, между гор растерзав, пожираютВ мрачной дубраве, и льва истребителя демон приводит;Волки кругом рассыпаются: добычу лев пожирает, —Так вокруг Одиссея, искусного в битвах, ходилиМужи троянские, многие, сильные, он же, бесстрашный,Вкруг обращаясь, копьем отражал роковую годину»(XI.473–484).

В XIV песне, когда положение ахейского войска вновь усугубилось, Агамемнон в отчаянии предложил спустить корабли на воду и бежать под покровом ночи. Услышав это, Одиссей, который во II песне с анактовым скипетром в руках взывал к мужеству и мудрости простых воинов и ахейских предводителей, теперь оказался вынужден напоминать Агамемнону о стойкости и мудрости. Он произносит по-настоящему гневную речь:

«Слово какое, властитель, из уст у тебя излетело?Пагубный! лучше другим бы каким-либо                                       воинством робкимТы предводил, а не нами владел, не мужами, которымС юности нежной до старости Зевс подвизаться назначилВ бранях жестоких, пока не погибнет с оружием каждый!Или ты хочешь троянский сей град многолюдный                                                    оставить,Град, вкруг которого столько ужасных мы бед                                                  претерпели?Смолкни, чтоб кто-либо здесь не услышал еще из ахеянРечи, какой никогда и в устах иметь не захочет,Кто говорить разумеет согласное с разумом здравым,Кто скиптродержец, кому повинуются столько                                                         народов,Сколько тебе, неисчетных аргивских племен повелитель!»(XIV.83–94)

На самом деле, Одиссей уже не первый раз совершенно не стесняется в выражениях в разговорах с Агамемноном. Когда царь царей ведет себя уважительно и благоразумно, и Одиссей отвечает ему почтением; если же Агамемнон пытается упрекать своих соратников, принуждать их к чему-либо, словно забывая о том, что они подчинены ему лишь номинально, а на деле остаются властителями своих народов и приведенных к стенам Илиона воинов, Одиссей отстаивает себя, и вверивших ему свои жизни людей со всей яростью, а порой, как здесь, прямо указывает на то, насколько отвратительны ему замыслы и поведение Атрида. Лаэртид полностью отвергает решение спустить корабли на воду посреди битвы и смятения, ибо тогда ахейцы не выдержат сражения, начнут озираться, оставят доблесть и помчатся прочь, а совет Агамемнона приведет всех к погибели. После того как Диомед предложил идти в битву, а самим удерживаться вдали от стрел, чтобы не получить новые раны, но вместе с тем поощрять других, цари покорились. Тогда Одиссей вместе с Агамемноном и Диомедом отправился к сражению. Наконец удача склонилась на сторону данаев, чтобы вскоре вновь от них отвернуться и наконец вернуть Ахиллеса на поле брани.