Атомный Энергетик. Зелёная кровь. Книга 1

Фредерик поверил Неду. Он искренне верит, что однажды всё изменится, что они перестанут прятаться, что Кин сможет избавиться от этих проклятых меток и что он сам сможет жить, не боясь каждой царапины. Но сегодня не тот день. Сегодня первый день учёбы. Первая глава новой жизни.

Глава 1. Первый день

3 сентября 2018 года, понедельник. Квартира братьев Ашикура. Утро.

Фредерик стоял перед открытым шкафом. Он не любил яркие цвета — пожалуй, цвет его глаз и крови был единственным, что он мог себе позволить в этом смысле. Его гардероб строился на спокойных, глубоких оттенках: тёмно-синие, тёмно-серые и чёрные вещи, а также белый верх для контраста. Изредка — небесно-голубой или хаки, когда хотелось смягчить обычную мрачность.

За окном было пасмурно, термометр показывал + 21. Фредерик выбрал чёрные носки и футболку, тёмно-синие штаны-чиносы, поверх — чёрную водолазку с высоким воротом. Оделся не спеша, заправил водолазку, поправил ремень. Затем накинул лёгкую белую куртку-рубашку, не застёгивая. Взгляд упал на кольцо. Прохладный металл давно стал частью Фредерика, как зелёная кровь, как осторожность. Кольцо было модифицировано под выросшую руку и сидело идеально. Обычно Фредерик не прятал его, но сегодня вдруг почувствовал странную тревогу. Ему не хотелось, чтобы кто-то разглядывал его пальцы, задавал вопросы. Он достал из тумбочки чёрные митенки — плотные, до середины пальцев, скрывающие кольцо и костяшки. Натянул, пошевелил пальцами — удобно.

Фредерик вышел из комнаты. Из кухни доносился запах кофе — Кин успел встать. Фредерик заглянул на кухню. Брат сидел за столом в синей майке и серых шортах, сонный, взъерошенный, с кружкой кофе.

— Ты уже в универ? Решил пораньше выйти? — спросил Кин, не поднимая глаз, поскольку ещё не до конца проснулся.

— Да.

— Ну, удачи, брат.

— Спасибо.

— А тубус не возьмёшь? — Кин кивнул в сторону гостиной, где у дивана стоял тёмно-синий тубус, длиной около метра, диаметром — десять сантиметров, на крышке которого было широкое металлическое кольцо с гравировкой «F A.» и синим ремнём, фиксирующимся по длине, с кожаными вставками красного цвета.

— Не сегодня, — ответил Фредерик. — Ведь сегодня первый день учёбы, а я не хочу привлекать внимание.

Фредерик попрощался с братом, который собирался завтракать, и вышел из кухни. Он вернулся в комнату за рюкзаком: тёмно-серый, с антивандальной молнией у спины. Практичный человек о безопасности не забывал. На полу лежали два чёрных пакета — ровно по пять килограммов молочного шоколада в каждом. Вчера Нед дал поручение: купить для корпоративного десерта и заодно для какого-то эксперимента с фольгой. Фредерик вспомнил этот разговор.

2 сентября 2018 года, воскресенье. Квартира братьев Ашикура. Вечер. 21:30.

Нед не звонил, вместо этого приехал сам — без предупреждения, как всегда. Фредерик услышал, как проворачивается ключ в двери, он подошёл ближе и увидел, как дверь открыла знакомая фигура в плаще.

— Завтра первый день, — сказал Нед, переступая порог, даже не поздоровавшись. — У меня к тебе дело.

Фредерик молча пропустил его. Кин, сидя на кухне, поднял голову, но Нед даже не взглянул в его сторону. Они прошли в гостиную. Нед снял плащ, аккуратно повесив на руку, и повернулся к Фредерику.

— Послезавтра, четвёртого сентября, в НИИ будет небольшое корпоративное мероприятие. — Нед говорил довольно сухо, как будто зачитывал инструкцию. — Решили устроить что-то вроде… десертного вечера. Будем топить шоколад, поливать торт, макать клубнику.

Фредерик уже понял, что сейчас последует какое-то поручение.

— Мне нужен молочный шоколад. Десять килограммов. — Нед выдержал паузу. — Ты сходишь и купишь его прямо сейчас.

Фредерик посмотрел на часы. Половина десятого. Магазины ещё работали, но недолго.

— Вот деньги, — Нед достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол. — Денег там с запасом, а сдачу оставишь себе.

— Но почему именно я? — спросил Фредерик. Не потому, что отказывался — просто из любопытства.

— Потому что я — профессор, доктор химических наук, глава НИИ, — произнёс Нед своим обычным ровным тоном, — а таскаться по магазинам с пакетами шоколада, не входит в мои обязанности. Ты молод, здоров и, к тому же, тебе не помешает подышать свежим воздухом перед первым днём учёбы.

Фредерик хотел сказать, что свежим воздухом можно подышать и без десяти килограммов шоколада, но промолчал. Нед был прав — Фредерик не мог ему отказать. Нед сделал для него слишком много. Нед был его опекуном, наставником, старшим братом, единственным взрослым, кто знал его тайну и принимал её.

— И ещё, — Нед поднял указательный палец. — Шоколад должен быть в фольге. Обязательно.

— Зачем? — удивился Фредерик.

— Возможно, я проведу несколько экспериментов. Шоколад пойдёт в дело. Фольга — тоже. Не в мусор же её выбрасывать, — Нед чуть прищурился с едва заметной усмешкой. — У меня есть некоторые соображения. Мысли. Гипотезы.

— Какие гипотезы? — удивлённо спросил Кин из кухни

Нед не ответил. Он не смотрел в сторону Кина. Фредерик взял конверт, пересчитал деньги. Сумма была приличная. Он убрал их в карман.

— Когда нужно принести?

— Завтра после занятий. Зайдёшь в лабораторию, расскажешь, как прошёл первый день. И шоколад принесёшь. — Нед уже надевал плащ.

— Нед, что ты собираешься делать с фольгой? — Фредерик не удержался.

Нед взглянул на Фредерика, на его лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее едва заметную усмешку.

— Посмотрим, — и вышел.

2 сентября 2018 года, воскресенье. Улица. 23:00.

Фредерик шёл по тёмному городу с двумя тяжёлыми пакетами в руках. В каждом — по пять килограммов молочного шоколада. Плитки, завёрнутые в яркую фольгу, уютно позвякивали при каждом шаге. Он вспомнил слова Неда: «Фольга тоже пойдёт в дело». Интересно, в какое? И тут Фредерик начал фантазировать.

Он представил себя с ног до головы обёрнутым в фольгу. Шлем из фольги на голове — как у тех чудаков из интернета, которые верили, что этот материал защищает от радиации. Нагрудник, наручи, поножи, в руке — меч из того же металла, щит — тоже из него. Целый рыцарь в сверкающем алюминиевом доспехе. Фредерик хмыкнул, усмехнувшись уголками губ. Затем он представил, как заходит в таком виде в лабораторию, а Нед, что для него вполне обычно, даже бровью не поведёт, только скажет: «Хорошо, раздевайся, приступаем к эксперименту». Фредерик помотал головой, отгоняя эту картинку из мыслей, улыбнулся и направился в сторону дома.

Завтра первый день учёбы. Фредерик как послушный подопечный принесёт Неду этот шоколад. А потом, может быть, узнает, зачем на самом деле нужна фольга, если, конечно, это была не шутка. Нед обычно не шутил, но иногда мог себе позволить это сделать.

3 сентября 2018 года, понедельник. Квартира братьев Ашикура. Утро.

Фредерик вышел в прихожую. Кроссовки он носил редко — только когда предстояло много ходить. Сегодня выбрал чёрные кожаные ботинки на плоской подошве: мягкие, удобные, проверенные. Шнурки завязал крепко, пользуясь боковой «молнией». Проверил карманы. Всё на месте. Он открыл дверь и шагнул на лестничную клетку. Тёплый воздух подъезда ударил в лицо.

— Всё, — прошептал Фредерик. — Началось.

Глава 2. Год назад. Картография

Сентябрь, 2017 – июнь, 2018. Карминбургский Картографический университет.

В августе 2017 года Фредерик поступил в Карминбургский Картографический университет сознательно. Мир картографии казался ему идеальным: карты, координаты, масштабы, условные знаки — ничего лишнего. Можно сидеть в тишине, чертить, и никто не лезет в душу. В первые месяцы он даже находил в этом успокоение.

Аудитории здесь пахли иначе, чем школьные кабинеты: пожелтевшей бумагой, тушью, въевшейся в волокна, старым деревом столов, впитавшим тысячи топопланов. Фредерику нравился этот запах. В нём было что-то вневременное. На стенах висели огромные карты. Линии рек, горные хребты, светотеневой рельеф, голубые пятна озёр — всё это создавало иллюзию порядка. В мире, где собственная природа была хаосом, карты дарили чувство, что этот хаос можно победить. Просто нанести на бумагу и обозначить. Вместо парт — массивные зелёные столы, исцарапанные циркулями и рейсфедерами, с засохшими каплями туши. Фредерику казалось, что в этих царапинах — своя история. Они напоминали: он не первый, кто сидит здесь. И не последний. «Ты часть чего-то большого», — как будто шептали столы. «Терпи». На таком столе можно было разложить ватман, и начать с главного: сетка координат, оси, базовые точки. Потом горизонтали — линии, соединяющие точки с одинаковой высотой. Потом рельеф, отмывка, штриховка. Всё подчинялось правилам, всё можно было предсказать. Мир, в котором есть порядок, — это безопасный мир. Фредерик цеплялся за эту мысль, когда внутри всё сжималось от безымянной тревоги.

Вместо интегралов и производных — горизонтали и условные знаки. Вместо абстракций — конкретные холмы и впадины. Математики на картографии давали ровно столько, чтобы посчитать масштаб или площадь. Фредерику этого было мало. Он чувствовал это, но не осознавал. Он погрузился в тишину. На лекциях Фредерик молчал, не задавал вопросов, просто впитывал. Он знал: если сидеть тихо, то он не привлечёт внимание. Преподаватели его не трогали — он хорошо учился. Студенты не замечали — он сидел на заднем ряду, у окна. Иногда Фредерику казалось, что он призрак. Иногда это было приятно, иногда — нет. Он мог бы быть активнее, если бы не был Энергетиком, если бы ему не приходилось скрываться. Фредерику считал, что всё правильно. Ему нужен был покой. И первые месяцы он его получил. Но тишина оказалась обманчивой. Внутри зрело нечто, чему Фредерик пока не находил названия. Скука? Разочарование? Понимание, что карты — не его? Он отгонял эти мысли.

К весне интерес стал угасать. Лекции по геодезии навевали тоску — при всём уважении к лектору. Профессор Пак искренне любил свой предмет и хотел передать эту любовь студентам. Он называл их «коллегами» и постоянно поправлял свои густые, кустистые брови — то поднимал вверх, то сводил к переносице. Они двигались сами по себе, и Фредерик иногда ловил себя на том, что следит за ними, а не за содержанием лекций, каждая из которых начиналась с одной и той же фразы:

— Коллеги, вы должны запомнить наизусть, что такое прямая и обратная геодезические задачи.

Профессор Пак повторял определения очень энергично, с расстановкой, глядя поверх очков. В его голосе не было раздражения. Только терпеливая, отеческая забота. Он верил: если повторять достаточно часто, то запомнит даже самый безнадёжный. Фредерик запомнил с первого раза. Но запомнить и полюбить — разные вещи. Профессор Пак относился к Фредерику с особым вниманием. Замечал на заднем ряду, кивал при встрече взглядов. Однажды, проверив контрольную, он сказал:

— Молодой человек, у вас отличные успехи. Вам бы в геодезию. У вас математический склад ума.

Фредерик вежливо поблагодарил. Было приятно, но в груди поднималась глухая волна тоски. «Не хочу, — подумал он. — Не хочу в геодезию. Не хочу в картографию. Не хочу на полигон». Он уважал профессора Пака — за терпение, доброту, бесконечные повторы. Но одного уважения было мало, чтобы полюбить предмет, который казался приземлённым, грубым, лишённым абстрактной красоты. Геодезия для Фредерика была про землю, грязь в полях, приборы, настраиваемые под солнцем, снегом, дождём. Он хотел ясности, чистоты, тишины — формул, не зависящих от погоды. Фредерик хотел фундаментальной математики.

Если лекции Пака были терпимы — сиди, слушай, записывай, — то практика превращалась в пытку. Вёл её другой преподаватель. Грубый, вечно недовольный мужчина лет шестидесяти с низким, рокочущим голосом. Фамилию Фредерик не запомнил — и не хотел. С первого занятия тот дал понять: студенты для него — тупое стадо, не способное отличить теодолит от нивелира. «В моё время, — любил повторять он, — ночей не спали, чтобы разобраться в приборах. А вы…» — и оглядывал аудиторию, как сплошное разочарование. Объяснял он ужасно: сбивчиво, на повышенных тонах, перескакивая с одного на другое. На уточняющий вопрос взрывался: «Вы что, на лекциях не были?! Это же элементарно!» — хотя на лекциях этого могли ещё не успеть объяснить. Понять с первого раза было невозможно. Студенты боялись его. Фредерик просто терпел.

На площадке перед корпусом Фредерик устанавливал теодолит на штативе, смотрел в окуляр, настраивал прибор, записывал показания в полевой журнал, пересчитывал углы. Круг лево, круг право… Он умел это делать — чистая механика, можно выучить за вечер. Но делать это приходилось каждую неделю под пристальным взглядом вечно недовольного преподавателя, который только и ждал, чтобы придраться.

— Ашикура! Что ты там насчитал? Покажи журнал!

Фредерик протягивал. Преподаватель пробегал глазами, хмурился, возвращал:

— Ладно, сойдёт.

И шёл к следующему — унижать.

Фредерик делал всё молча, без жалоб. Но внутри с каждым разом нарастало глухое, тянущее чувство: «Это не моё. Точно не моё». И дело даже не в грубости — он мог бы стерпеть. Дело в самом предмете. В этой прикладной, топорной работе, которая не имела ничего общего с красотой, что он однажды почувствовал в математике. Геодезия для Фредерика была про капли дождя на объективе, про споры о том, где поставить вешку. Это было физическое, грубое, шумное.

Фредерик хотел тишины. Он не знал, где его место. Но точно знал — не здесь. И только на парах по высшей математике, которую читали картографам в урезанном виде, он неожиданно для себя просыпался. Вёл этот предмет доцент Микко Усаги. Мужчина сорока семи лет, среднего роста, в тёмно-синем костюме, который был слегка великоват в плечах Микко не здоровался, не улыбался, не пытался понравиться. Просто входил в аудиторию, подходил к доске и начинал говорить. Без лишних слов, без бумажек.

— Математический анализ. Первый семестр. Записывайте.

В его голосе не было тепла. Он звучал ровно, сухо, почти механически — как метроном. Но в этой ровности таилась странная, гипнотическая сила. Тишина в аудитории наступала сама собой. Даже те, кто обычно перешёптывался на задних рядах, замолкали и начинали слушать. Не потому что боялись — он не повышал голос. Просто его лекции заставляли думать. Фредерик записывал и не мог остановиться.

Микко выстраивал материал с безупречной, кристальной логикой. Каждое новое определение вырастало из предыдущего, как ветка из ствола. Каждая теорема имела стройное, краткое, почти элегантное доказательство. Он не объяснял — он раскладывал математику перед студентами, как часовщик раскладывает механизм часов: на детали, винтики, шестерёнки. В этом механизме не было ничего лишнего. Каждая деталь лежала на своём месте. И каждое место имело свою деталь.

Фредерик увидел математику не как набор формул, которые надо заучить, не как инструмент, который надо применить. Он увидел её как единый живой организм, в котором всё взаимосвязано, логично и красиво. Это было не объяснение, а откровение. Он ловил себя на том, что не просто слушает, а действительно понимает и предвосхищает следующий шаг, угадывает следующую формулу. Когда Микко писал очередную формулу на доске, Фредерик чувствовал короткий, острый всплеск удовлетворения — как будто отгадал загадку. На лекциях по математике учёба переставала быть обязанностью, она становилась удовольствием.

Тогда Фредерик и записался в техническую библиотеку, засиживаясь там допоздна. Читал учебники по математическому анализу, которые брал по совету Неда «для общего развития». Сначала — чтобы убедиться, что понял правильно, потом — потому что стало интересно. А затем — потому что без этого не мог уснуть. Формулы кружились в голове, складывались в стройные конструкции, требовали продолжения. Фредерик ждал лекции Микко больше, чем все остальные. Садился на первый ряд, чтобы видеть каждую формулу. В груди, разгоралось то, чему он не находил названия. Это были высокие чувства к царице наук — Математике. Не страсть — слишком громко. Не интерес — слишком слабо. Скорее, это было тихое, ровное пламя, которое грело и вело вперёд. Фредерик по-настоящему полюбил математику.

Однажды, после лекции, когда аудитория опустела, Микко окликнул его:

— Ашикура, задержитесь.

Фредерик подошёл. Микко посмотрел на него без выражения, но с новым, прежде не замеченным вниманием. Фредерик не понимал, что читает во взгляде доцента, но чувствовал, что в нём разглядели не студента, а задачу, которую никто не может решить.

— Вы довольно хорошо решаете, — сказал Микко. — Не просто механически. Вы думаете. А это редкость.

Он протянул Фредерику листок.

— Попробуйте это.

Это был «вип-вариант» — задачи повышенной сложности, выходящие за рамки курса. Фредерик взял листок, мельком глянул. Уравнения, пределы, доказательства — всё выглядело значительно сложнее обычного. Внутри, где-то под рёбрами, зажглось желание: «Хочу решить. Хочу понять».

Вечером, вернувшись домой, он сел за стол и решил не вставать, пока не решит всё до конца Горела настольная лампа, за окном стемнело, а Фредерик всё водил ручкой по бумаге, перечёркивал, начинал заново. И улыбался — краешком губ, сам того не замечая.

На следующей лекции Фредерик вернул Микко решённый листок. Тот взял, пробежал глазами, задержался на последней задаче, затем поднял голову, посмотрев на Фредерика:

— Верно, — сказал он и положил листок в папку.

Это было единственное поощрительное слово, которое Фредерик услышал от него за весь год, но оно стоило больше, чем все пятёрки и похвала других преподавателей вместе взятые. Потому что Микко не раздавал комплименты просто так. Если он сказал «верно» — значит, так оно и было. С тех пор Микко давал Фредерику «вип-варианты» после каждой практики. Фредерик решал их с азартом, которого сам в себе не подозревал. Он не просто «отбывал номер» — он учился. Техническая библиотека стала его вторым домом. Математический анализ — страстью.

И вдруг он осознал то, о чём раньше не задумывался: математика интересна ему не как инструмент для картографии или набор формул для зачёта, а как язык, как способ мыслить, как красота, которую можно открывать бесконечно. Мир карт был миром готовых ответов. Мир математики — миром вопросов, ответы на которые рождались в голове, а не на карте.

К концу весны созрело решение. Тихо, без надрыва, как созревает плод. Фредерик осознал: он не хочет быть картографом — он хочет стать математиком. Преподавателем. Таким же, как Микко. Молчаливым, строгим, но способным открыть студенту красоту там, где раньше видели только сухие формулы.

Но был и другой повод — прозаичный, опасный, не терпящий отлагательств.

В конце первого курса картографам предстояла обязательная летняя практика на геодезическом полигоне — две недели в поле, с теодолитами и нивелирами, с утра до вечера на ногах. Для допуска требовалась прививка от туляремии. Её делали методом скарификации — насечек на коже. Для обычного человека — это не проблема. Для Фредерика —катастрофа. Если медсестра увидит зелёную, флуоресцирующую кровь — очевидно, всё будет кончено. Нейтрализаторы Неда работали при наружных травмах, но вакцинация — не порез бумагой. Кровь попадёт в шприц, её увидят, зафиксируют, запишут. Затем зададут вопросы, а Фредерик практически не умел врать. Лицо становилось каменным, голос — слишком ровным. Слишком спокоен. Слишком собран. Слишком не по-человечески.

Фредерик позвонил Неду. Как всегда разговор был коротким.

— Ты не поедешь на полигон. И прививку делать не будешь. Уходи оттуда, — сказал Нед своим обычным ледяным тоном. Ни тени сочувствия, ни вопроса о том, как Фредерик себя чувствует. Просто инструкция. Указание. Нед помолчал. Фредерик слышал, как на том конце провода скрипнуло кресло.

— Впрочем, — добавил Нед, — если тебе это нужно, я могу организовать прививку у нас, в НИИ. Без лишних глаз. Решай сам.

Фредерик задумался на секунду. Но решение уже созрело.

— Не надо, — ответил он. — Я ухожу.

Нед не стал уговаривать. Не спросил, уверен ли. Просто сказал:

— Хорошо. Забирай документы.

И положил трубку.

Фредерик и сам уже всё решил, но услышать это от Неда было легче — словно кто-то снял с плеч тяжёлый груз. Он не пойдёт на полигон, не будет делать прививку и, соответственно, не будет рисковать. Он забрал документы. Спокойно, без истерик. Пересдал вступительные экзамены — уже зная, что математика — его стихия. И в конце августа, за семнадцать дней до описываемых событий, был зачислен на математическое направление в Карминбургский Химико-Биологический Университет. Он шёл вперёд. Делая первый шаг к новой жизни. Не зная, кто встретится ему на дороге.

Глава 3. Математический анализ

3 сентября 2018 года, понедельник. Дорога в университет. Утро.

Фредерик вышел из подъезда и взглянул на небо — серое, ровное. Воздух прогрелся до + 23, ветер едва шевелил воротник куртки. Погода выдалась шикарная: не жарко и не холодно. Он перекинул лямки рюкзака и направился к остановке, но, подходя, заметил автобус и передумал. Решил идти пешком. В транспорте — толпа, давка, случайная царапина; зелёная кровь — и всё кончено. Лучше пройтись одному, без риска. К тому же хотелось подышать и собраться с мыслями. Первый день — не шутка, даже если вы первокурсник во второй раз.

Шагая к университету, Фредерик думал, что сегодня всё начинается заново. Только математика. Никакой геодезии, теодолитов и грубых преподавателей. Но он не учёл расстояния: с десятью килограммами шоколада в руках и рюкзаком за плечами он шёл медленнее, чем рассчитывал. Время утекало, но он не стал ускорять шаг — лекция уже началась. Лучше прийти спокойным, чем запыхавшимся. Он просто шёл, шаг за шагом, ощущая тяжесть пакетов и давление рюкзака на плечи.

3 сентября 2018 года, понедельник. Университет.

На КПП Фредерик задержался: первокурсникам не выдали пропуска, пришлось показать студенческий. Охранник сверился со списками и открыл турникет. Фредерик поднялся по крыльцу, вошёл в здание. Пакеты шуршали при каждом шаге. На лестнице было пусто — все на занятиях. Он понимал, что опоздал: если лекция длится полтора часа, он войдёт к середине или под занавес. Надеялся застать хотя бы конец.

Наконец он поднялся на седьмой этаж. В коридоре было тихо. Фредерик подошёл к открытой двери, поставил пакеты на пол и достал телефон — экран загорелся белым: 10 : 00.

— Десять?.. — прошептал он.

Пара началась в девять. Он растерянно моргнул: рассчитывал дойти вовремя, но пакеты и волнение замедлили его. С досадой покачал головой — отступать некуда. Лекция до 10 : 30, он успеет войти. Фредерик открыл расписание: «Пн, 03.09.18, 9 : 00 – 10 : 30. 1-я пара, верхняя неделя. Математический анализ (лекция). Доцент Микко Усаги». Он замер. Секунду смотрел на экран, потом перечитал ещё раз.

— Это что, тот самый Микко?.. — прошептал Фредерик.

Он не знал, что доцент перевёлся в этот университет. Знал только, что сейчас войдёт в аудиторию и увидит того, кто сказал ему: «У вас талант к абстрактному мышлению. Вам бы заниматься чистой математикой, в крайнем случае, прикладной, а не карты чертить».

Фредерик глубоко вздохнул, поднял пакеты и двинулся к двери. Из аудитории доносился ровный, негромкий голос. Дверь находилась в самом верху аудитории, нужно было спуститься по ступеням. Он переступил порог и сразу увидел Микко — тот стоял у доски и писал мелом про множества. Мел скрипел по зелёной поверхности доски, оставляя белые символы. С заднего ряда донёсся недовольный голос:

— Кто это вообще? Опоздал ещё и пакетами шуршит.

Фредерик услышал наглый, резкий тон, но не обернулся — просто продолжил спускаться. Микко повернулся. Его взгляд скользнул по аудитории и остановился на вошедшем. На секунду он задумался, словно что-то вспоминая. Затем обратился к аудитории.

— Товарищи! — произнёс он своим ровным, уверенным голосом. — Забыл сказать. Не стоит опаздывать на мои пары. Это может плохо кончиться. Фредерик посмотрел прямо на Микко. В груди кольнуло. «Это и правда он… Жаль, что тихо спуститься не получилось». Он продолжил спускаться. Пакеты нещадно шуршали.

— Давайте быстрее, — раздался голос Микко. — Вы мешаете.

— Здрасьте, извините… — пробормотал Фредерик, чувствуя, как краска заливает уши.

На третьем ряду сидел Альфред Фатихоглу. Он смотрел на Фредерика, и в его голове пронеслось: «Какой же он шумный... Нужно что-то сделать». Как староста, он отвечал за группу, за каждого студента, даже за того, кого видел впервые. Он не хотел, чтобы кто-то с первого дня заработал репутацию «того самого опоздавшего с пакетами». Когда Фредерик поравнялся с его рядом, Альфред воскликнул: