Между людьми. Том 1

— Принято. Хозяйка вы строгая, но справедливая. Прямо как ваш отец. Только он ещё требовал, чтобы я не трогал его заначку. Но заначки, увы, больше нет.

— Знаю, — сказала Ханыль. — Я нашла её, когда разбирала вещи. Он прятал деньги в книге «Капитал» Маркса. Ирония, которую я оценила только сейчас.

— Ваш отец был человеком с чувством юмора, — согласился Ток-Су. — Жаль, что я не смог присутствовать на его похоронах. Появляться на публике мне, знаете ли, не рекомендуется. Таковы условия Договора.

— Какого договора?

Но гоблин уже отвернулся к верстаку, взял в руки стамеску и принялся методично её затачивать. Разговор явно подошёл к концу.

Ханыль постояла ещё минуту, глядя, как маленькие ловкие пальцы скользят по металлу, потом развернулась и пошла к дому. На полпути обернулась:

— Ток-Су. Спасибо за рис.

Гоблин не ответил, только дёрнул ухом — но Ханыль показалось, что он улыбается.

В доме она налила себе чай, села к окну и долго смотрела на жёлтый прямоугольник света, падающий из двери сарая. В голове шумело. Не от страха — от переизбытка информации.

Итак. Мифические существа реальны. Они живут бок о бок с людьми, чинят трубы и смазывают петли. У них есть свой язык, свои законы и свои невидимые границы. И она, Кан Ханыль, ветеринарный хирург тридцати пяти лет, разведённая, бездетная, циничная до мозга костей, — она является частью этого мира. «Слышащая». Смешно. Когда-то она мечтала понимать животных — и вот, пожалуйста: теперь она понимает не только животных, но и тех, кто даже не считается животными.

«Ветеринар для монстров, — подумала она. — Звучит как название дешёвого фильма ужасов. Но если они платят наличными и не жалуются на счёт — почему бы и нет?»

Чай остыл. Она вылила его в раковину и легла спать. Завтра будет новый день, новые пациенты и, возможно, новые вопросы. Но одно она знала точно: она больше не будет убеждать себя, что голоса в голове — это мигрень.

Потому что иногда голоса в голове — это просто соседи.

Вежливые соседи с гаечными ключами, налобными фонариками и двадцатитрёхлетним стажем ремонта в её родительском доме.

А с соседями, как известно, лучше жить дружно.

Даже если сосед — мифический гоблин.

Глава 1

Дождь, пудель и лиса с претензией

Кан Ханыль проснулась не от будильника, а от того, что кто-то нагло тряс её за плечо и противным голосом, похожим на жужжание рассерженной мухи, повторял:

— Вставай, бездарь. Ты проспала. Пациенты умрут. Ипотека не выплатится. Бывший муж обрадуется.

Она открыла глаза, села в кровати и первым делом с ненавистью посмотрела на механический будильник, который предательски молчал. Завод кончился. Старая отцовская модель «Полет», пережившая трех хозяев и одного гоблина, очевидно, решила, что сыта по горло её бессонницей и взяла отгул.

Вторым делом Ханыль осознала, что голос, разбудивший её, исходил не извне, а изнутри. Это была её собственная мысль, облеченная в форму злобного внутреннего критика. Она потёрла виски, зевнула так, что челюсть хрустнула, и пробормотала:

— Если я начну разговаривать сама с собой вслух, то стану точной копией бабушки, только без её оптимизма. А это уже клиническая депрессия.

Она спустила ноги на холодный пол. Дощатый, нелакированный, скрипучий. Как и всё в этом доме. Отец говорил: «Дом должен дышать, а не лежать под пластиком, как труп в морге». Ханыль теперь понимала, что имел в виду не только архитектуру, но и всю жизнь в целом.

Дождь всё-таки пришёл. Он не лил, а висел в воздухе мелкой противной взвесью, превращая двор в серую акварель, а настроение — в тугой комок раздражения. Ханыль подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и увидела, что у сарая горит тусклый свет. Ток-Су не спал. Она даже разглядела его сгорбленную фигурку, мелькавшую у верстака. На мгновение её посетила абсурдная мысль: подойти, постучать, спросить, не нужно ли ему масло для лампы. Но она отогнала её. Сначала работа, потом мистика. «Сначала я, все остальные по остаточному принципу» — это было не просто правило, это была конституция её выживания.

Она быстро собралась: старые джинсы, свитер с высоким горлом, волосы в небрежный пучок, который она сама называла «причёска человека, переставшего бояться общественного мнения». На работу — в клинику на другом конце города. В такую погоду общественный транспорт напоминал скотозаготовочный пункт: все толкаются, злятся, кашляют друг на друга. Ханыль предпочла бы ехать на машине, но машина осталась у бывшего мужа по решению суда, а покупать новую она не собиралась из принципа: «Не хочу, чтобы моё финансовое благополучие зависело от бензина и настроения других водителей».

Пока она ждала автобус на остановке, дождь усилился. Зонтик, купленный в переходе за три тысячи вон, предательски вывернулся при первом же порыве ветра. Ханыль смотрела на его сломанные спицы с философским спокойствием человека, который давно понял: вещи дешевле всего покупать, когда они ломаются, потому что тогда не жалко выбросить.

Автобус подошёл с опозданием на двенадцать минут. Внутри пахло мокрой шерстью, чесноком и чьей-то несостоявшейся карьерой. Ханыль забилась в угол у задней двери, зажав сумку с медицинской картой таксы (той самой, вчерашней) и термосом с кофе. Вокруг неё кипела жизнь: студентки шептались о дорамах, старуха громко обсуждала с кондуктором цены на редьку, пожилой мужчина в кепке читал газету и шевелил губами. Обычное утро. Обычные люди. И никому из них не приходит в голову, что в эту самую минуту в старом сарае на окраине города маленький гоблин точит стамеску и, возможно, готовит ей ужин.

Ханыль усмехнулась про себя. «Ветеринарный врач Кан Ханыль, 35 лет, разведена, бездетна, дружит с гоблином. Идеальная биография для вечернего ток-шоу, если бы меня не интересовало мнение бывшего мужа. Впрочем, его мнение меня не интересует даже в контексте ток-шоу».

В клинику она вошла ровно в 9:23, на двадцать три минуты позже начала смены. Администратор, госпожа Ю, встретила её взглядом, в котором смешались укор и плохо скрываемое любопытство.

— Доктор Кан, вы опоздали. Первый пациент уже ждёт в смотровой номер два. Это госпожа Хван с Пуделем. Она, кажется, плакала.

— Госпожа Хван всегда плачет, — отрезала Ханыль, стягивая мокрый свитер и натягивая рабочий халат. — Её пудель страдает от собственной красоты, а хозяйка страдает от того, что пудель не аплодирует её самопожертвованию. Классика.

Госпожа Ю поджала губы. Она была из тех людей, которые искренне верят, что вежливость — это единственное, что отделяет общество от хаоса. Ханыль относилась к этой теории скептически: хаос всё равно наступает, просто вежливо.

В смотровой номер два пахло дорогими духами и мокрой собакой. Госпожа Хван сидела на стуле, прижимая к груди карликового пуделя, одетого в вязаную жилетку цвета фуксии. Пудель дрожал, но не от холода, а от осознания собственной ничтожности перед лицом хозяйкиных амбиций. Ханыль это видела сразу: пёс был не болен, он был морально раздавлен.

— Доктор! — воскликнула госпожа Хван, вскакивая. — Мой Бобо! Он не ест! Он отвернулся от еды! Он в депрессии!

Ханыль надела перчатки, взяла пуделя из рук хозяйки и поставила на смотровой стол. Пёс тут же замер, поджал хвост и посмотрел на неё с выражением вселенской тоски, как узник концлагеря, которому сказали, что спасение отменяется.

— Давно он не ест? — спросила Ханыль, ощупывая живот.

— Со вчерашнего вечера! Я давала ему специальный паштет из утки с трюфелем, но он отвернулся. Я думала, он умирает!

Ханыль проверила зубы, дёсны, глаза, послушала сердце. Потом взглянула на карточку: Бобо, возраст три года, вес 2,4 кг. Норма для породы. Но живот был плотный, как набитый барабан.

— Чем вы его кормили до этого?

— Только лучшим! Рис с лососем на пару, куриная грудка, иногда немного творога.

— А клубника? Печенье? Шоколад?

Госпожа Хван отвела глаза.

— Ну... возможно, я давала ему по праздникам... маленький кусочек сыра. Он так смотрит, когда я ем...

— Ясно, — Ханыль сняла перчатки. — У вашего пуделя не депрессия, госпожа Хван. У него запор. Он переел белка и не получает клетчатки. Давайте ему отварную тыкву, кабачок, немного отрубей, и через сутки всё наладится. И не кормите его со стола. Собаки не должны есть человеческую пищу, особенно такую изысканную. Их организм не приспособлен к трюфелям и сыру с плесенью.

— Но он же аристократ! — возмутилась госпожа Хван.

— Аристократы, знаете ли, тоже страдают подагрой, если жрут без меры, — буркнула Ханыль, но тут же взяла себя в руки. — Я выпишу вам диетическую схему. Соблюдайте её хотя бы месяц. Если аппетит не вернётся — приходите.

Госпожа Хван закивала, схватила пуделя и выплыла из смотровой, оставляя за собой шлейф парфюма и невысказанного недовольства. Ханыль проводила её взглядом и мысленно занесла в список «люди, которые считают питомца аксессуаром». Таких было большинство.

До обеда она приняла ещё троих: кота с абсцессом, попугая с подозрением на аспергиллёз и хомяка, которого дети решили покрасить фломастером. Кот царапался, попугай орал, хомяк пах кислотой. К двум часам дня Ханыль была выжата, как губка после мытья посуды. Она сидела в ординаторской, пила уже четвёртую чашку растворимого кофе и смотрела в окно, за которым дождь лил не переставая. Настроение было серым, как небо, и тяжёлым, как мокрый плед.

В дверь постучали.

— Доктор Кан, там пришли без записи. Говорят, срочно. Животное пострадало. Просят вас лично.

Госпожа Ю заглянула в ординаторскую, и по её лицу Ханыль поняла: что-то не так. Не «привезли сбитую собаку», а именно «не так».

— Что за животное?

— Лиса. Настоящая дикая лиса. И молодой человек... странный. В дорогом костюме, но грязный. Настаивает, что только вы можете помочь.

Ханыль поставила чашку, надела халат и вышла в приёмный покой. Там, у стойки, стоял мужчина лет тридцати, в элегантном тёмно-сером костюме, но с заметными пятнами грязи на обуви и брюках. В руках он держал переноску из грубого пластика, откуда раздавалось тихое поскуливание. Запах от переноски шёл странный: не просто звериный, а с примесью гари, металла и чего-то пряного, как жжёный имбирь.

— Вы доктор Кан? — спросил мужчина. Голос у него был мягкий, но напряжённый, как струна перед обрывом.

— Я. Проходите в смотровую, — она кивнула, не задавая лишних вопросов.

Мужчина аккуратно поставил переноску на смотровой стол и открыл дверцу. Изнутри высунулась узкая рыжая морда с чёрными ушками. Лиса. Настоящая, не домашняя. Но глаза… Глаза были слишком большими, слишком умными, и в них плескалась такая человеческая мука, что Ханыль на миг забыла о профессиональном хладнокровии.

Она надела перчатки, осторожно вытащила животное. Лиса была некрупной, но поджарой, как спортсмен. На задней лапе — рваная рана, уже загноившаяся, с запахом омертвевшей ткани. Ханыль поморщилась. Но что удивило её больше — по краям раны шли странные чёрные разводы, как от ожога, только не огнём, а чем-то другим. Кожа была словно оплавлена, но не пузырилась, а затвердевала, образуя коросту с серебристым отливом.

— Что с ней случилось? — спросила Ханыль, не отрывая взгляда от раны.

— Наступила в капкан. Браконьерский. Мы вытащили, но рана загноилась. В обычную клинику везти... проблематично. Вы же понимаете.

Ханыль не понимала, но кивнула. Ей было всё равно, откуда пациент. Работа есть работа. Она начала обрабатывать рану, ловко срезая омертвевшие края скальпелем. Лиса тихонько скулила, но не пыталась укусить. Это было странно: дикие животные в стрессе обычно кусаются. А эта лиса смотрела на неё с такой благодарностью, что Ханыль почувствовала неловкость.

— Держите её, — бросила она мужчине. — Будет больно, она может дёрнуться.

Мужчина придержал лису за холку, что-то тихо зашептал. Ханыль не вслушивалась, сосредоточившись на работе. Но краем уха она уловила, что он говорит не на корейском. И не на английском. На том самом языке, который она старалась не замечать последние пятнадцать лет.

Она замерла на секунду, потом продолжила. Скальпель легко ходил по тканям. Наложила швы, обработала антисептиком. Лиса снова заскулила, и в этом скулеже Ханыль различила нечто вроде слов.

— Скажите ему, чтобы не смел трогать меня больше. Я сама виновата, но он не должен винить себя. И ещё... доктор, вы не могли бы не сообщать ему, что я умею говорить? Это будет наш маленький секрет.

Голос прозвучал у неё в голове отчётливо, как радиопередача на соседней частоте. Женский, усталый, с хрипотцой. Лиса смотрела прямо на неё, и в глазах её светился разум.

Ханыль глубоко вдохнула, выдохнула и продолжила работать, не подав виду. Профессионализм взял верх над шоком. Она была хороша в этом: делать вид, что всё нормально, когда всё совсем не нормально.

Закончив перевязку, она ввела антибиотик, сделала обезболивающее и повернулась к мужчине.

— Рану я обработала, швы наложила. Нужен покой, смена повязок раз в два дня, антибиотики по схеме. Я выпишу. И ещё — никакой магии, если вы понимаете, о чём я.

Мужчина вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Простите?

— Рана не от капкана. Я видела раны от капканов. Это другое. Похоже на контакт с чем-то энергетически активным. Не буду спрашивать, что именно, но имейте в виду: если это повторится, лечить будет сложнее.

Мужчина побледнел, потом поклонился — низко, почтительно, как кланяются старейшинам.

— Спасибо, доктор. Я знал, что вы... что вы особенная. Мой дядя говорил о вас.

— Ваш дядя? — Ханыль вскинула бровь. — И кто же ваш дядя?

— Со Гым-Хо. Возможно, вы о нём не слышали. Но он слышал о вас. И он очень хотел бы познакомиться. Позвольте, я оставлю визитку.

Он протянул ей картонный прямоугольник. Ханыль машинально взяла. На визитке было выгравировано только имя — Со Гым-Хо, — и номер телефона. Ни должности, ни адреса. Только имя и цифры.

— Позвоните мне, если будут осложнения, — сказала она, пряча визитку в карман халата.

— Она поправится?

— Если будете соблюдать мои рекомендации — да. И не кормите её трюфелями. У них от этого запор.

Мужчина улыбнулся — впервые за время визита. Улыбка у него была приятная, но с каким-то неуловимым оттенком, как у человека, который привык улыбаться, чтобы не показывать зубы.

— Обязательно учту. И ещё, доктор... спасибо, что не задаёте лишних вопросов. Это ценное качество.

Когда он ушёл, унося переноску с лисой, Ханыль опустилась на стул в ординаторской и уставилась в потолок. В голове крутились обрывки: гоблин в сарае, лиса с человеческими глазами, дядя с визиткой, и Слышащая, которая теперь уже не может притворяться, что это нервное.

«Я не хочу быть особенной, — подумала она. — Я хочу, чтобы всё было скучно, как приём у проктолога. Но, кажется, кто-то наверху решил, что скука — это не для меня».

Она достала визитку, повертела в пальцах. Со Гым-Хо. Имя звучало как название старинного сорта чая. Или как шифр. Она спрятала визитку обратно.

Вечером, добравшись домой, она застала на крыльце знакомую плошку с рисом и на этот раз жареную рыбу. Ток-Су явно старался. Ханыль улыбнулась, подняла плошку и постучала в дверь сарая.

— Ток-Су, вы не знаете случайно, кто такой Со Гым-Хо?

Дверь приоткрылась. Гоблин выглянул, щурясь.

— О, вы уже познакомились с его семьёй? Быстро. Этот лис — большая шишка в нашем сообществе. Кумихо. Девятихвостый. Очень старый, очень хитрый, очень богатый. И, говорят, у него на вас большие планы, доктор Кан.

— Планы? — переспросила Ханыль, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не волнуйтесь, он не ест людей. Уже давно. Предпочитает бизнес и благотворительность. Но любит, когда всё идёт по его правилам. А вы, как Слышащая, для него — ценный ресурс. Так что ждите гостей.

Ханыль постояла, переваривая услышанное. Потом усмехнулась, покачала головой и пошла в дом.

«Ценный ресурс, — подумала она, закрывая дверь. — Ну что ж, как говорил один умный человек: если вы не можете изменить ситуацию, измените своё отношение к ней. А если и это не помогает — берите с них оплату вперёд».

Она заварила себе чай, села к окну и уставилась на серую пелену дождя. Где-то там, в городе, живёт девятихвостый лис, который считает её ценной. А в сарае точит стамески гоблин, который помнит её отца. И всё это происходит в мире, где есть говорящие лисы.

Похоже, скучная жизнь закончилась.

Но об этом она подумает завтра. Сегодня у неё ещё есть чай, плошка риса и ощущение, что она, возможно, сошла с ума. Или весь мир сошёл с ума, а она — единственный адекватный свидетель.

Второй вариант нравился ей больше. В нём хотя бы было меньше ответственности.

Глава 2

Утро, счета и незваный гость

Будильник сработал в 6:45, и Ханыль встретила его с тем же энтузиазмом, с каким дантист встречает пациента с запущенным пульпитом. Она села на кровати, не открывая глаз, и прислушалась к звукам дома. Тишина. Только где-то за стеной противно капает вода — капля за каплей, с интервалом в четыре секунды. Она мысленно поставила диагноз: либо подтекает труба под раковиной, либо это Ток-Су издевается. Второе было бы в его духе.

— Если это ты, гоблин, то знай: я не выспалась, у меня нет кофе, и моё человеколюбие закончилось вчера в 23:47, — пробормотала она, спуская ноги на пол.

Ответа не последовало, но капля продолжала падать. Ханыль открыла глаза, нашарила тапочки и поплелась в ванную. По пути она зацепилась взглядом за собственное отражение в зеркале старого шкафа и хмыкнула: «Выглядишь как человек, который платит ипотеку за квартиру, где живёт другой». Мысль про ипотеку возникла сама собой, как утренняя зубная боль.

Она умылась холодной водой, почистила зубы, стянула волосы в хвост. В голове, как несмазанная кассета, прокручивалась одна и та же фраза: «Со Гым-Хо». Имя это не давало покоя. Вчерашняя лиса, точнее её спутник, говорил так, будто она уже должна была знать, кто это. А гоблин подтвердил: девятихвостый кумихо, старый, хитрый, богатый. И у него на неё планы. Какие планы могут быть у мифического лиса на ветеринара, у которого из активов — старый дом, потрёпанная гордость и кредитный долг перед банком?

Ханыль заварила кофе — на этот раз нормальный, из турки, которую она всё-таки распаковала накануне вечером. Пока вода грелась, она открыла старый кухонный шкафчик, куда вчера засунула счета. Сверху лежало уведомление из банка.

«Ежемесячный платёж по ипотечному кредиту. Сумма... Срок... Проценты...»

Она пробежала глазами по строчкам и ухмыльнулась. Не потому, что сумма была смешной — она была скорее наглой, — а потому, что формулировка «жилой объект, переданный в пользование бывшего супруга» звучала как приговор. Ипотека. Кредит за квартиру в Сеуле, где теперь жил её бывший муж с новой женой и, кажется, двумя котами. Квартиру, которую они покупали вместе, вложив её накопления и его умение красиво говорить. После развода суд постановил, что квартира остаётся за ним, потому что он «инвестировал больше средств в её приобретение». А кредитный договор, оформленный на неё как на созаёмщика, остался. И теперь каждый месяц она платит за чужой комфорт. «Совместно нажитое» — это когда вместе наживают не только имущество, но и долги, но делят их почему-то не поровну.

Ханыль отхлебнула обжигающий кофе и хмыкнула.

— Знаешь, Ханыль, — сказала она себе, — если бы ты была чуть менее доверчивой, то сейчас бы жила в пентхаусе и пила бы кофе из фарфоровой чашки. Но ты дура. Признай это и иди дальше. Потому что самобичевание не покрывает банковский долг, а только добавляет морщин.

Она сунула счёт обратно в шкафчик, натянула рабочие брюки, рубашку, сверху — тёплый кардиган, потому что утро было промозглым. Вчерашний дождь оставил после себя лужи и запах прелых листьев. На улице, судя по свету за окном, солнце так и не решило, стоит ли ему выходить из-за туч.

Прежде чем уйти, Ханыль бросила взгляд в сторону сарая. Дверь была прикрыта, но из-под щели пробивался тусклый желтоватый свет. Она подошла ближе, прислушалась. Внутри кто-то мерно постукивал.

— Ток-Су, — выдохнула она. Стук был размеренный, как сердцебиение. Не дождавшись ничего необычного, она развернулась и пошла к калитке.

Но тут за её спиной раздался голос — нежданно, вкрадчиво, как сквозняк из подпола:

— Доктор Кан, будьте осторожны. Сегодня у вас будет необычный день.

Ханыль замерла, не оборачиваясь.

— Ток-Су, ты опять подглядываешь? — спросила она.

— Я не подглядываю, я наблюдаю, — возразил гоблин, выныривая откуда-то из-за кустов. Он был всё в том же синем комбинезоне, но сегодня на голове вместо налобной лампы красовался старый твидовый берет, из-под которого торчали рожки. В лапках он держал маленькую метёлку. — И наблюдение подсказывает, что к вам сегодня придут с предложением, от которого трудно отказаться.

— Ты говоришь как плохой актёр из гангстерского кино, — поморщилась Ханыль.

— Я говорю как существо, прожившее триста лет среди людей и выучившее их дурацкие клише, — парировал Ток-Су, подметая воображаемую пыль. — Но я серьёзно. Лис не оставит вас в покое. Он уже знает, что вы Слышащая. А Слышащие в нашем мире — редкость, как честный политик или неподдельная улыбка у стоматолога.

— И что мне делать? — поинтересовалась Ханыль, не оборачиваясь.

— Ничего. Просто будьте собой. И не подписывайте никаких бумаг, пока не прочитаете мелкий шрифт. А ещё лучше — не подписывайте вообще. Кто знает, что этот лис напишет в графе «цена контракта».

Ханыль фыркнула и вышла за калитку, не удостоив гоблина прощального слова. Она поймала себя на том, что почему-то верит ему. И это раздражало больше, чем сам факт существования мифических существ.

Автобус пришёл почти вовремя. Людей было меньше, чем вчера, но воздух внутри был таким же спёртым. Ханыль села у окна и уставилась на город, проплывающий мимо. Серые дома, мокрые витрины, люди с зонтами, похожие на недовольных грибов. Она подумала о том, что раньше, до развода, она ездила на работу на метро и всегда слушала плеер. Теперь плеера нет — бывший муж забрал в счёт «раздела имущества», хотя плеер был подарен ей ещё до свадьбы. «Мелочь, — сказала она себе, — зато ты больше не слушаешь его любимый джаз».

В клинике её ждало то же, что и всегда: госпожа Ю с расписанием, запах хлорки и ряды переносок. Первым пациентом оказался мопс с отитом. Мопс храпел так, будто в его черепе поселился маленький трактор. Ханыль осмотрела уши, выписала капли, велела хозяину не кормить собаку сладким. Вторым — волнистый попугай, которого хозяйка научила ругаться, а теперь не знала, как отучить. Ханыль посоветовала перестать ругаться самой. Хозяйка обиделась. Третий пациент — кошка, которую сбила машина. Рентген (старый аппарат, гудел как растревоженный улей) показал перелом задней лапы. Пришлось накладывать шину. Кошка орала, Ханыль терпела.

К полудню она была голодна и зла. Госпожа Ю заглянула в ординаторскую с подносом, на котором стояла тарелка с кимчхи и рисом. Ханыль кивнула, не поблагодарив. Ей было не до вежливости. Она хотела, чтобы день закончился без сюрпризов, но внутри зрело предчувствие, что сегодняшний день скучным не будет.

В дверь постучали.

— Доктор Кан, к вам посетитель. Без записи. Говорит, что по личному вопросу.

Ханыль отложила палочки.

— Какой ещё посетитель?

— Пожилой мужчина. В очень дорогом пальто. С ним телохранитель. И ещё... — госпожа Ю понизила голос до шёпота. — С ним женщина. Очень красивая. Но какая-то странная. У неё зрачки вертикальные, как у кошки.

Ханыль вытерла рот салфеткой.

— Пусть подождут в отдельном кабинете. Я закончу обед.

— Но он настаивает на немедленной встрече.

— Пусть настаивает. Я не ела уже полдня. Даже если передо мной явится сам император династии Чосон, он подождёт, пока я доем свой рис.

Госпожа Ю удалилась, поджав губы. Ханыль медленно доела, запила чаем и надела свежий халат. Она знала, кто пришёл. И знала, чего он хочет. Вернее, не знала, но догадывалась. Пора было познакомиться с девятихвостым лисом лично.

Она вышла в коридор. У двери отдельного кабинета стоял здоровенный мужчина в тёмном костюме, похожий на шкаф с руками. Он посмотрел на неё, кивнул и открыл дверь, пропуская внутрь.

Кабинет был небольшим, с кушеткой, столом и несколькими стульями. На столе стояла чашка нетронутого чая. У окна, спиной к ней, стоял мужчина. Он был невысок, но держался с таким достоинством, будто занимал собой всё пространство. На нём было длинное тёмно-серое пальто с воротником, какие носят старые аристократы, и лаковые туфли, сияющие, как полированные панцири черепах. Рядом, на стуле, сидела женщина. Ханыль увидела её и на мгновение забыла, как дышать.

Красива — не то слово. Она была из тех, кого называют «роковыми», хотя это слово давно истёрлось. Волосы — чёрные, блестящие, как мокрая смола. Кожа — фарфоровая, без единого изъяна. А глаза... Да, зрачки были вертикальными, как у змеи или кошки, но в остальном лицо казалось почти человеческим, только слишком правильным, слишком симметричным. Женщина улыбнулась, и улыбка её была холодной, как зимнее море.