Исправить

Была семья.

Дети.

Внуки.

Работа.

Успех.

Он смеялся.

Ругался.

Отдыхал.

Любил машины.

Иногда слишком много работал.

Он жил.

Чернобыль не сидел у него каждое утро возле кровати.

Но были дни, когда всё возвращалось.

Двадцать шестое апреля.

Запах керосина.

Ил-76 над городом.

Телефонный звонок от старого товарища.

Очередные похороны.

И вопрос, который невозможно доказать и невозможно опровергнуть.

Что было бы, если бы тогда я просто сказал правду?

До последней встречи с командиром.

Тот уже сильно похудел.

Эраст привёз хорошее грузинское вино.

Командир посмотрел на бутылку.

— Дурак.

— Почему?

— Мне нельзя.

— Мне тоже.

— Тогда открывай.

Открыли.

Пили понемногу.

За окном шёл дождь.

Командир долго рассматривал его поверх бокала.

— Ты ведь всё ещё думаешь.

Вопросом это не было.

Эраст не стал притворяться.

— Думаю.

— Сколько можно?

— Пока не узнаю.

— Чего?

— Что было бы, если бы я сказал правду.

Командир устало покачал головой.

— Ничего ты не узнаешь.

— Вот именно.

— Значит, отпусти.

— Хороший совет.

— Я тебе его тридцать лет даю.

Помолчали.

Потом командир вдруг сказал:

— Хочешь, расскажу, что было бы?

Эраст посмотрел на него.

— Давай.

— Ты говоришь: «Командир, мне плохо».

Он поставил бокал.

— Я тебя снимаю.

Эраст молчал.

— Вызываю врача. Тебя увозят. Я требую другого бортинженера.

— И?

— И мы летим.

— Без меня.

— Без тебя.

Эраст долго смотрел на него.

— Значит, ничего бы не изменилось.

Командир помедлил.

— Возможно.

Одно слово.

Возможно.

Эраст тихо рассмеялся.

— Очень помог.

— А чего ты хотел?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Командир наклонился ближе.

— Но одно знаю.

— Что?

— Ты не отвечал за наш выбор.

— Я скрыл болезнь.

— Да.

— Я нарушил всё, что мог нарушить.

— Да.

— Я мог...

— Мог.

Командир раздражённо ударил ладонью по столу.

— Но ты не можешь прожить жизнь ещё раз, Эраст!

Стало тихо.

Командир тяжело дышал.

Потом произнёс уже совсем спокойно:

— Никто не может.

Через четыре месяца его не стало.

Эраст остался один.

Последний из экипажа.

В тот вечер он сидел в своём кабинете до ночи.

Перед ним стояли четыре рюмки.

Глупость.

Но поставил четыре.

Налил.

Одну выпил сам.

Три остались стоять.

— Эраст Вахтангович!

Голос Дато прорвался сквозь память.

Эраст открыл глаза.

Тбилиси. Август. Две тысячи двадцать шестой год. А всё проскочило как вчера.

Дато держал его за плечо.

— Скорая едет. Вы слышите?

Эраст попытался ответить.

Не получилось.

Боль заполнила грудь целиком.

Левую руку почти не чувствовал.

Холодный пот стекал по вискам.

Он посмотрел на ладонь.

Там всё ещё лежал металлический Ил-76.

Четыре фамилии.

Провёл пальцем по первой.

Второй.

Третьей.

Своей.

Последний.

Смешное слово.

Будто победитель.

На самом деле просто тот, кто задержался дольше других.

Где-то внизу завыла сирена.

Эраст услышал.

Несмотря на просьбу.

Вот засранцы.

И почему-то улыбнулся.

Дато наклонился:

— Сейчас будут.

Эраст хотел сказать ему, что уже не надо.

Но воздуха не хватило.

Комната темнела по краям.

Странно.

Он всегда думал, что перед смертью вспомнит родителей.

Жену.

Детей.

Первую мастерскую.

Первый заработанный миллион.

Какую-нибудь большую победу.

Вместо этого увидел Толика.

Молодого.

Тот сидел в кабине и издевался:

«Ты грузин. Тебе положено быть красивым».

Серёга смеялся.

Командир ругался.

Все молодые.

Все живые.

Эраст закрыл глаза.

— Простите...

— Что? — наклонился Дато.

Но Эраст говорил уже не ему.

— Простите, пацаны.

Сердце ударило.

Сильно.

Пауза.

Ещё раз.

И наступила тишина.

Первым вернулся запах.

Керосин.

Горячий металл.

Резина.

Эраст решил, что так пахнет смерть.

Потом услышал:

— Эраст!

Голос был молодой.

Знакомый.

Невозможный.

Он открыл глаза.

Перед ним находилась панель бортинженера Ил-76.

Эраст смотрел на неё, не понимая.

Стрелочные приборы.

Тумблеры.

Лампы.

Потёртые ручки.

Он опустил глаза.

Руки.

Молодые.

Без пятен.

Без выступивших вен.

Эраст медленно сжал пальцы.

Разжал.

— Эраст!

Он повернул голову.

Толик.

Живой.

Молодой.

До смешного молодой.

Смотрит на него и хмурится.

— Ты чего?

За ним Серёга.

Тоже живой.

Эраст перевёл взгляд вперёд.

Командир обернулся из своего кресла.

Не старик с бокалом вина.

Не человек, которого Эраст хоронил.

Молодой майор.

Чёрные волосы.

Злой взгляд.

— Эраст, ты меня слышишь?

Во рту пересохло.

Он знал эту кабину.

Знал этот день.

Знал, что будет дальше.

Каждое слово.

Командир внимательно посмотрел на него.

— Ты чего зелёный?

Эраст почувствовал, как задрожали руки.

— Свет такой, — почти одновременно с памятью прошептал он.

Командир нахмурился.

— Не шути.

И произнёс:

— Справишься?

Мир остановился.

Вот она.

Та самая секунда.

Та самая развилка, которой, по словам командира, не бывает дважды.

Никто не может прожить жизнь ещё раз, Эраст.

Может.

Перед ним сидел Толик.

Живой.

Серёга.

Живой.

Командир.

Живой.

Три человека, которых он хоронил, смотрели на него живыми глазами.

Сорок лет Эраст придумывал ответ.

На похоронах.

В больнице.

В пустом кабинете.

Двадцать шестого апреля.

За тем последним бокалом вина.

Сорок лет.

А теперь оказалось, что ответ состоит из одного слова.

— Нет.

Командир нахмурился сильнее.

— Что — нет?

Эраст сглотнул.

— Не справлюсь.

Толик перестал улыбаться.

Командир уже расстёгивал ремни.

— Что с тобой?

И тогда Эраст наконец произнёс слова, которые должен был сказать сорок лет назад:

— Мне плохо, командир.

В кабине стало тихо.

— Насколько?

— Сердце. Температура. Таблеток наглотался. Голова как в вате.

Лицо командира изменилось.

Не испуг.

Не растерянность.

Работа.

— Всё. Отбой.

Штурман обернулся:

— Командир...

— Я сказал — отбой!

Тот уже тянулся к радиостанции.

Эраст смотрел на них.

И вдруг начал смеяться.

Тихо.

Почти беззвучно.

Толик уставился на него:

— Ты чего?

Эраст закрыл лицо ладонями.

Смех почему-то смешался со слезами.

— Эй... — Серёга положил руку ему на плечо. — Эраст, ты чего?

Он опустил руки.

Посмотрел на них троих.

И впервые за сорок лет почувствовал, что может нормально вдохнуть.

— Ничего.

— Тогда почему ревёшь?

Эраст улыбнулся.

— Потому что хочу, чтобы вы жили.

Глава 1. Железо и бетон.

Потсдам. Октябрь Одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

Госпиталь пах хлоркой, старым линолеумом и неизбежностью.

Последнее, конечно, запаха не имело, но сути соответствовало.

За эти четыре месяца Эраст научился узнавать её безошибочно — по белым халатам, по негромким разговорам врачей, по папкам на столах и как люди отводили глаза перед тем, как сообщить тебе что-нибудь неприятное.

Сейчас глаза отводить никто не собирался.

Полковник медицинской службы методично заполнял последнюю страницу заключения.

Эраст смотрел на свои руки: молодые, сильные, на правом указательном пальце маленький белый шрам — содрал кожу ещё курсантом, полез куда не следовало. На костяшке левой — след от ожога.

Это были руки.

Правда последние месяцы они всё чаще казались чужими.

Эти пальцы сами находили тумблеры на панели бортинженера Ил-76 даже в полумраке. Мог с закрытыми глазами показать, где что находится. Мог проснуться ночью и без запинки назвать последовательность запуска.

Теперь его отделял от этой панели один лист бумаги.

Полковник поставил печать.

Глухой удар штампа по столу.

Повернул лист.

Ещё одна.

Эраст усмехнулся.

Врач поднял глаза:

— Что смешного, старший лейтенант?

— Ничего.

— Тогда не улыбайтесь.

— А что делать?

Полковник посмотрел на него поверх очков.

Лет пятьдесят. Усталое лицо человека, который за свою жизнь сообщил слишком многим молодым офицерам, что их представления о будущем больше никого не интересуют.

— Могу предложить плакать.

— Не умею.

— Все умеют.

Он отложил штамп.

— Слушайте ещё раз. Миокардит. Нарушение проводимости. Эпизоды аритмии сохраняются. Под нагрузкой картина плохая.

— Я понимаю.

— Судя по тому, сколько раз вы пытались добиться повторной комиссии, не очень.

Эраст промолчал.

Полковник постучал пальцем по бумаге.

— Я понимаю, что вам двадцать три.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А жаль.

На этот раз врач едва заметно усмехнулся.

— К лётной работе не годен. Категорически.

Слово прозвучало.

Эраст ждал его четыре месяца.

Знал заранее.

Помнил.

Он уже проживал такой похожий день.

Только в прошлый раз сидевший здесь двадцатитрёхлетний старший лейтенант едва не перевернул стол.

Требовал дополнительного обследования.

Доказывал, что чувствует себя прекрасно.

Просил направить в Москву.

Потом вышел из кабинета и напился так, что утром не помнил, кто привёл его обратно в палату.

Сегодня всё было иначе.

Небо он потерял добровольно.

Цена была известна заранее.

Эраст подумал о Толике.

О Серёге.

О командире.

Живых.

Где-то там, в Шперенберге.

Они летали.

Ругались.

Пили чай.

Толик наверняка продолжал воровать командирскую заварку и отрицать очевидное.

Эраст медленно выдохнул.

Спасение экипажа стоило ему неба.

Справедливая цена.

Платить всё равно было больно.

— К военной службе годен, — продолжал врач. — С ограничениями. Наземные инженерно-технические должности.

— ИАС?

— Именно.

Он закрыл личное дело.

— Ваше образование позволяет. Характеристика хорошая. Из части уже прислали отношение. Инженер по силовым установкам.

Эраст поднял голову.

— Двигатели?

— А чему вы удивляетесь?

Он не удивлялся.

Просто судьба обладала своеобразным чувством юмора.

Самолёт у него отняли.

Двигатели оставили.

— Когда выписывают?

— Послезавтра.

— А ограничения?

— Не пить.

— Уже плохо.

— Не курить.

— Я почти не курю.

— Теперь совсем не будете. Нормально спать. Избегать тяжёлых физических нагрузок. Регулярный контроль кардиолога.

Эраст кивал.

Полковник прищурился:

— Вы меня сейчас внимательно слушаете?

— Очень.

— Почему я вам не верю?

— Потому что давно врачом работаете.

Полковник открыл следующую папку.

Разговор закончился.

У двери Эраст остановился.

— Товарищ полковник.

— Что ещё?

— Если через год всё восстановится?

Врач посмотрел на него.

Несколько секунд.

— Не восстановится настолько, чтобы я вас пустил в экипаж.

— А если другой врач?

— И другой не пустит.

— Понятно.

— Старший лейтенант.

Эраст обернулся.

— Жизнь на этом не закончилась.

Он хотел ответить: я знаю.

Слишком хорошо знал.

Но просто кивнул.

— Так точно.

В Шперенберг он вернулся под дождём.

Настоящим немецким — мелким, нудным, будто у погоды не хватало характера ни разразиться ливнем, ни прекратиться совсем.

У КПП дежурный долго рассматривал бумаги.

Потом посмотрел на Эраста.

— Вернули?

— Как видишь.

— Летать разрешили?

— Размечтался.

Тот замялся.

Эраст хлопнул его по плечу.

— Не хорони. Я ещё тебе машину чинить буду.

— У меня «Жигули».

— Тем более.

Он пошёл дальше.

С аэродрома донёсся знакомый нарастающий гул.

Эраст остановился раньше, чем успел приказать себе не останавливаться.

Ил-76 выруливал на старт.

Даже отсюда машина казалась огромной.

Четыре Д-30КП набирали режим. Звук проходил сквозь тело — тот самый, который Эраст когда-то не слышал ушами, а чувствовал костями.

Он непроизвольно посмотрел на кабину.

И сделал шаг.

Только один.

Потом остановился.

Туда ему больше было нельзя.

Ил начал разбег.

Эраст смотрел.

Носовая стойка оторвалась от бетона.

Потом основные.

Тяжёлая машина вдруг стала лёгкой.

Ушла вверх.

Эраст проводил её глазами.

— Мартвили!

Он не услышал.

— Старлей!

Кто-то ткнул его в плечо.

Эраст обернулся.

Перед ним стоял прапорщик из техников.

— Оглох?

— Задумался.

Прапорщик проследил за его взглядом.

Понял.

И сразу перестал улыбаться.

— Слышал про тебя.

— В полку секреты долго не живут.

— Жаль.

— Мне тоже.

Некоторое время они молча смотрели в небо.

Прапорщик наконец кашлянул:

— В инженерную тебя?

— По движкам.

— Ну...

Он помолчал.

— Значит, хоть самолёты от тебя не избавились.

Эраст усмехнулся.

— Это они ещё не знают, как им не повезло.

И пошёл дальше.

Первые недели на земле оказались хуже, чем он ожидал.

Не потому, что работа была плохой.

Наоборот.

Работа была настоящей.

Двигатель не интересовало, летаешь ты или списан медицинской комиссией.

Если падало давление масла — нужно было найти причину.

Если росла вибрация — понять почему.

Если появлялась подозрительная отметина на лопатке — решить, можно ли оставлять двигатель или машину придётся ставить.

И здесь Эраст оказался на своём месте почти сразу.

Он знал Д-30КП ещё как бортинженер.

Но одно дело — эксплуатировать двигатель.

Совсем другое — видеть его изнутри.

Первую неделю он ходил за старшими инженерами и молчал.

На вторую начал задавать вопросы.

На третью — спорить.

На четвёртой пожилой майор сказал:

— Мартвили.

— Я.

— Ты всегда такой умный?

— Нет. Иногда сплю.

— Тогда спи чаще.

Через месяц тот же майор позвал его к разобранному двигателю.

— Смотри.

Эраст наклонился.

— Видишь?

— Пока нет.

— Вот.

Фонарик осветил край лопатки.

Тонкая риска не толще волоска.

Эраст провёл взглядом.

— Не нравится мне.

— Мне тоже.

— Дефектоскопия?

Майор кивнул.

Через два часа подозрение подтвердилось.

Трещина, небольшая, но достаточная.

Двигатель сняли.

После смены майор достал сигареты.

Одну протянул Эрасту.

— Мне нельзя.

— Кто сказал?

— Врачи.

— С каких пор ты врачей слушаешь?

Эраст посмотрел на сигарету.

— С недавних.

Майор пожал плечами и закурил сам.

— Хорошо видишь металл.

— Привык.

— Откуда?

Эраст не ответил сразу.

Из очень далёкого будущего в памяти всплыло совершенно другое.

Кузовной цех, разорванный лонжерон и старый мастер возле стапеля проверяющий геометрию.

— Люблю технику, — сказал он наконец.

— Авиацию.

Эраст посмотрел на разобранный двигатель.

— Не только.

Зима прошла, за ней весна.

Он привык и это оказалось почти оскорбительно.

Человек, оказывается, способен привыкнуть даже к тому, что считал когда-то невозможным.

По утрам Эраст шёл не к своему экипажу, а в техническую службу.

Он больше надевал летный комбинезон, не ждал команды на запуск, не пристегивался в кабине. Перестал каждый раз поднимать голову на звук взлетающего Ил-76. Не сразу, а через несколько месяцев.

А однажды Толик поймал его возле столовой.

— Земляной червь!

Эраст повернулся.

— Что?

— Земляной червь, говорю. Совсем обнаглел, с лётным составом уже не здороваешься.

Эраст смотрел на него.

Живой.

Щёки красные.

Фуражка съехала набок.

Толик.

Такой, каким он помнил его всегда.

— Ты чего уставился?

Эраст обнял его.

Толик застыл.

— Э...

— Молчи.

— Эраст...

— Сказал молчи.

— Ребята!

Толик заорал через плечо:

— Мартвили в Германии ориентацию поменял!

Эраст оттолкнул его.

— Идиот.

— Сам полез целоваться.

Серёга, шедший сзади, расхохотался.

Один лишь командир посмотрел на Эраста дольше остальных.

И только, когда они остались вдвоём, спросил:

— Всё нормально?

Эраст на секунду задумался.

— Теперь да.

Командир ничего не понял.

Это было хорошо.

В середине восемьдесят седьмого Эраст перестал считать наземную службу наказанием.

Она стала ресурсом.Вот тогда и началось самое интересное.

Он слишком хорошо знал, что будет дальше.

Не в деталях.

Детали память давно перемешала.

Курс марки.

Фамилии чиновников.

Какие-то постановления.

Но большие вещи забыть было невозможно.

Перестройка.

Кооперативы.

Открывающийся частный бизнес.

Пустые магазины.

Дефицит всего.

Потом рушащаяся экономика.

Грузия.

Девяностый.

Девяносто первый.

Война.

Развал страны.

А ещё он помнил свою первую мастерскую.

И очень хорошо — чего ему тогда не хватало.

Оборудования.

Нормального инструмента.

Подъёмников.

Диагностики.

Компрессоров.

Стапеля.

Покрасочные камеры.

Всего того, за что в конце восьмидесятых в Союзе готовы были отдать состояние, если вообще удавалось найти продавца.

А он жил в ГДР.

Практически посреди огромного рынка подержанного немецкого оборудования.

Мысль была настолько очевидной, что Эраст несколько дней злился на самого себя.

Почему я не подумал сразу?

Потом усмехнулся.

Потому что в прошлый раз ему было двадцать четыре.

Сейчас — только тело.

Клауса Бергера он знал почти год.

Познакомились случайно.

У одного из офицеров окончательно умер Opel, купленный у немца за смешные деньги. Машину несколько дней безуспешно ковыряли на территории части, пока кто-то не дал адрес частной мастерской.

Эраст поехал просто из любопытства.

И задержался на весь день.

Мастерская Клауса занимала первый этаж кирпичного здания на окраине.

Два подъёмника.

Смотровая яма.

Старый токарный станок.

Компрессор.

Верстак длиной во всю стену.

Инструмент висел на щите аккуратными рядами.

Эраст остановился перед ним.

Клаус заметил.

— Нравится?

— Да.

— Машину сюда привёз или жениться на моих ключах собираешься?

Эраст рассмеялся.

Немец говорил по-русски плохо.

Эраст по-немецки — значительно лучше, чем требовалось по службе.

Через час они уже спорили о двигателях.

Через два Клаус разрешил ему снять пиджак и полезть под Opel.

После этого Эраст стал приезжать иногда по выходным.

Не работать.

Смотреть.

Разговаривать.

Помогать.

Клаус сначала относился к нему как к любопытному русскому офицеру.

Потом перестал.

— Ты точно самолёты ремонтируешь? — спросил однажды.

Эраст затягивал крепление.

— Точно.

— Откуда тогда знаешь автомобили?

— У нас в семье мужчины либо милиционеры, либо чинят то, что сломали милиционеры.

Клаус не понял шутки.

Но засмеялся за компанию.

Осенью восемьдесят седьмого Эраст приехал и увидел возле ворот старый грузовичок.

Рабочие выносили из соседнего помещения оборудование.

— Кто съезжает?

Клаус махнул рукой.

— Шульц.

— Закрывается?

— Старый уже. Сын не хочет мастерскую.

Эраст посмотрел внутрь.

Двухстоечный подъёмник.

Не новый.

Но хороший.

Рядом балансировочный станок.

Компрессор.

Шкаф с инструментом.

— Продаёт?

— Всё продаёт.

— Сколько хочет за подъёмник?

Клаус назвал цену.

Эраст переспросил.

— За подъёмник?

— Да.

— Он исправный?

— Конечно.

— Почему так дёшево?

Клаус посмотрел на него как на ребёнка.

— Потому что его ещё демонтировать надо. Потом где-то хранить. Новый владелец помещения хочет всё очистить.

Эраст медленно подошёл к подъёмнику.

Вот он - первый кусок его будущего.

В тот вечер он долго решал, как поступить. Потом решился и набрал Тбилиси.

Соединения пришлось ждать.

Наконец в трубке щёлкнуло.

— Алло.

Голос старшего брата.

Чуть хриплый.

Сразу родной.

— Это я.

— Эраст?

— А кого ты ещё из Германии ждёшь?

— Если бы знал, что ты позвонишь, не брал бы трубку.

— Деньги нужны.

На другом конце стало тихо.

— Вот теперь узнаю младшего брата.

Эраст улыбнулся.

— В долг.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Молчание стало длиннее.

— Повтори.

Эраст повторил.

— Ты проигрался?

— Нет.

— Девку какую-нибудь содержишь?

— Нет.

— Тогда зачем тебе столько?

— Оборудование купить.

— Какое оборудование?

— Для автомастерской.

Тишина.

Потом брат очень медленно спросил:

— Для чего?

— Для автосервиса.

— Ты военный.

— Пока да.

— Ты в авиации.

— Да.

— В Германии.

— Тоже правда.

— Тогда при чём здесь автосервис?

Эраст откинулся к стене телефонной кабины.

— Слушай внимательно. Здесь закрываются маленькие частные мастерские. Старые хозяева уходят. Оборудование иногда продают почти по цене металла, лишь бы покупатель сам разобрал и вывез.

— И?

— А в Тбилиси его нет.

— Автосервисы есть.

— Таких нет.

Брат хмыкнул.

— Уверен?

— Уверен.

— И ты решил открыть?

— Когда вернусь.

— Когда?

Эраст помолчал.

— Через год-два.

— Ты собрался увольняться?

— Пока ничего я не собрался.

— Эраст.

— Что?

— Я тебя с детства знаю. Если ты просишь деньги на оборудование для мастерской, которая тебе понадобится через два года, значит, ты уже всё решил.

Эраст улыбнулся.

В этом была проблема старших братьев.

Иногда они знали тебя слишком хорошо.

— Деньги дашь?

— Дам.

Без торговли.

Без расспросов.

Просто:

— Дам.

Эраст на секунду закрыл глаза.

— Верну.

— Знаю.

Пауза.

— Но у меня условие.

— Началось.

— Машину мне найди.

— Какую?

— Mercedes.

Эраст рассмеялся.

— Какой?

— А я откуда знаю? Ты там сидишь, не я. Чтобы нормальная. Не директорский корабль и не развалюха. Каждый день ездить.

— Дорогой будет.

— Деньги у меня есть.

— Я заметил.

— Эраст.

— Что?

— Не умничай. Машину найди.

— Найду.

Брат помолчал.

— Отец спрашивает про тебя.

— Что говорит?

— Ничего.

Это было хуже всего.

— До сих пор сердится?

— А как ты думаешь?

Эраст вздохнул.

Когда-то отец уже пристроил младшего сына туда, куда в их семье мужчины шли почти автоматически.

МВД.

Надёжная дорога.

Свои люди.

Будущее.

Эраст вместо этого сбежал в военное училище.

Отец расценил это почти как личное предательство.

— Передай, что живой.

— Сам передай.

— Потом.

— Вот потому и сердится.

Связь затрещала.

— Деньги с человеком передам. Скажу, кто.

— Хорошо.

— И Mercedes.

— Помню.

— Нормальный.

— Да понял я!

Брат рассмеялся.

— Пока, лётчик.

Эраст помолчал.

— Уже не лётчик.

На том конце тоже замолчали.

— Для меня лётчик.

Связь оборвалась.

Первый подъёмник они с Клаусом демонтировали сами.

Клаус смотрел на Эраста с возрастающим недоумением.

— Ты его куда?

— В Тбилиси.

— Где это?

Эраст объяснил.

— Кавказ?