Хроники семи королевств: Живые и мёртвые. Том 5

* * *

Порошок из глубинных шестиконечных звёзд – редкий дар морей. Алхимики называли его «ксарикрис» и использовали в качестве основы для зелий, способных облегчить страдания умирающего. В простонародье же он был известен как «звёздная пыль»: достаточно вдохнуть щепотку, чтобы хмурый день показался радужнее самой яркой меланотении. Один недостаток – вне тары порошок начинал быстро выделять специфический кислый запах. Какое-то время он сохранялся и в дыхании – признать в весёлом человеке употребившего не составляло труда.

После того, как Арабеска чуть не стала жертвой кромсателей, её часто мучили кошмары. Звёздная пыль была спасением. Помогала спать до утра благостным сном младенца. Вот только Густаф спасительное средство не одобрял. Пусть явной зависимости оно не вызывало, слишком уж сильным было его воздействие. Случалось, ценители эйфории заканчивали жизнь на полу с жёлтой пеной на губах. Потому Арабеска не злоупотребляла. Не чаще раза в неделю. Не больше одной щепотки. И сегодня как раз подошла пора новой. Но вдыхать звёздную пыль в своей каюте – играть с огнём. Если после тяжёлого денька кто-нибудь ненароком не спал, мог унюхать и рассказать капитану.

Свет тоже мог привлечь ненужное внимание. Развешенная в углу мокрая одежда помогала ориентироваться во мраке. Застегнув всё ещё сырые ножны поверх сухой, Арабеска двинулась в противоположную сторону от стука капель. Дошла до шероховатой стены. Осторожно опустилась на корточки.

Обнажённый клинок. Поддетая остриём доска. Вынутая из тайника колба. Убрав нож, Арабеска отточенным движением высыпала на тыльную сторону ладони аккуратную горку. Сунула колбу обратно в тайник. И в предвкушении дурманящего вдоха – рука привычно застыла у лица – направилась к заранее открытой двери. Каюта располагалась в самом начале коридора – пятнадцать шагов по темноте, и вот она палуба.

Босиком выскользнув за порог, абсолютно бесшумно, Арабеска никак не ожидала, что врежется в кого-то не менее тихого. Она не успела даже ойкнуть, как горло обхватили чужие пальцы, а под грудь упёрся кинжал.

– Ты кто? – строго спросил мужской голос. – Какого… – за удивлением последовал кашель, но трёх слов хватило, чтобы опознать неизвестного.

– Рэксволд, – шепнула пиратка. – Это я. Арабеска.

– Ты чего шаришься без света? – отпустил девушку ассасин. – И чем ты меня обсыпала? – он вновь закашлялся. – Это что, звё…

– Т-с-с-с, – зашипела змеёй пиратка, взяла Рэксволда за плечо и спешно повела к трапу. – Быстрее, на свежий воздух.

При постоянном употреблении порошка, пусть и в малых дозах, воздействие сводилось к долгоиграющему притоку счастья, а вот для остальных… последствия оставляли желать лучшего.

Ночную тишину нарушил виноватый голос Арабески, что не сводила глаз со стоявшего у мачты силуэта:

– Я не нарочно, честно. Ты точно из воздуха появился, – она не глядя отрезала от полы рубахи клочок. – На. Протри лицо. И ноздри прочисть. Прям сверни в трубочку…

– Не учи, – небрежно взял белевшую ткань ассасин. – Заливаться тебе мало, решила ещё и засыпаться?

– Лишь иногда… – понуро ответила Арабеска. – После той резни на берегу сон стал дерьмовым. Нет, засыпаю-то я шустро, но, бывает, вскакиваю по ночам. В груди колошматится сердце, а перед глазами… исчезающие лица. Лица друзей. Несколько мучительно долгих секунд холодный пот кажется их прикосновениями. Потом приходит осознание… злость… сожаление… Мы с Густафом так и не смогли похоронить их. Иначе б нас тоже выпотрошили.

Рэксволд вытирался в зловещем молчании. В темноте не разглядеть, сердился он или сочувствовал. Пиратка решила продолжить:

– С пылью сон совсем другой. Ночью плюхнулась. Утром встала. Вдовесок весь день в хорошем настроении. Но суть не в нём. После пыли я забываю о кошмарах на полнедели. Полнедели покоя. Понимаешь? – её глаза блестели ярче серёг в ухе.

В ответ – гнетущее безмолвие, сопровождаемое неторопливыми шорохами одежды. Потеряв надежду, Арабеска поникла головой:

– Завтра будет весело. Из команды меня Густаф не попрёт, но втык даст. Лишь бы не с утра пораньше: дел по горло. Может, хоть после обеда меня сдашь?

– Втык… – Рэксволд вдруг усмехнулся. – Он же не самоубийца… – светлый клочок палым листом осел на палубу. – Вообще забудь. Я ему не скажу.

Арабеска не уловила хода мыслей, но их итог определённо радовал:

– Не скажешь? – заулыбалась она. – Храни тебя море. Буду должна.

Ассасин повернулся. Его взор был едва различим во тьме, но пронзал её насквозь. Пристальный. Немигающий. Вселяющий в сердце необъяснимый трепет.

– Ты?.. – Рэксволд неторопливо помотал головой. – Нет. Это я тебе должен. За твоё решение.

– Решение? – вполголоса спросила Арабеска, будто они обсуждали какую-то тайну.

– Эрми, – внезапное имя одёрнуло сильнее мужской руки.

– Я не…

– Да послушай ты, – ассасин устало потёр лицо. – Я понимаю, чего тебе стоило согласиться. Тебе, воинственной тигрице, на тигрёнка. Нашего тигрёнка. Это и подвиг, и жертва, и судьбоносное решение. В то время, когда мир трещит по швам, а проблемы множатся резвее опарышей. И хоть тигрёнок пока не появился, я благодарен тебе всей душой, – важность сказанного отчеркнула короткая пауза. – Если заметила, я тоже держу слово. Никакой выпивки. Всё, как ты хотела…

Арабеска стояла в оцепенении. И вовсе не оттого, что порошок и мрак помутнили чужой рассудок, нет. Пощадивший её однажды смертоносный убийца, какого, казалось, невозможно сломить, носил под чёрной бронёй простую человеческую слабость! И именно она делала его ещё привлекательнее. Не бесконечно далёкой звездой, а жарким костром, возле которого хотелось остаться.

– Я… ценю это… – шепнула пиратка, осторожно приблизилась к Рэксволду и прикрыла глаза, отдавшись на волю случая.

Несколько секунд до лица долетало лишь дыхание. Тёплое и кислое, как освежающий фрукт. Потом же уст коснулись не менее тёплые губы. Не прерывая поцелуя, Арабеска улыбнулась. Её ладонь поднялась по чёрным штанам и коснулась пряжки – ночь переставала казаться прохладной.

* * *

Лежавшая на боку Эрминия приподняла веки. Прищурилась от света висевшей под потолком лампы. Заспанный взор долетел до соседней койки. Она пустовала. Чёрные перчатки лежали с краю, одна на другой, всё под тем же углом – Рэксволд даже не ложился. Пробуждение было спонтанным, но точно не первым. Вторым? Третьим? Без разницы. В любом случае прошло несколько часов. Долговато черти носят буйную голову по кораблю. Неужто надрался? Или с Густафом лясы точит?

Смесь беспокойства и любопытства подтолкнула встать – Эрминия пересекла каюту и вышла за дверь. Мечи с собой не брала: в случае пьянки будет велико искушение отсечь лживый язык.

Коридор произвёл атаку на сонный рассудок. Взор чернила тьма, слух содрогался от храпа, а в нос лез стойкий запах рома. Тем не менее свет из-под дверей не выбивался. Все спали как убитые. Рэксволда среди них точно не было. Если он где и мог остаться – в каюте капитана.

Неслышная уху поступь хищницы привела Эрминию к трапу, наполовину озарённому холодным сиянием. Северянка посмотрела на тёмное небо, где пухлый месяц висел среди звёзд, словно султан в окружении наложниц. Затем же взошла на палубу. Внимание привлекли шорохи – взор устремился вперёд, к мачте, под которой происходила какая-то возня. Слишком плавная, чтобы быть дракой. Спина в белой рубахе размеренно приподнималась и опускалась в полуметре над палубой. Прохладный ветер донёс женский стон. Арабеска. Больше некому. Видать, ублажала сидевшего у мачты капитана. А может, ещё кого. По ней видно, что она не прочь поскакать по членам.

Северянка уже собиралась двинуться в сторону кормы, как вдруг дуновение принесло вялый голос:

– Я люблю тебя, Эрми… – вот только фраза явно предназначалась наезднице.

Эрминия нахмурилась. Кулаки сжались сами собой. Мелькнула мысль вернуться за мечами. Сам нажрался или позволил себя споить – огребай теперь по полной. Тело уже подалось назад, но голову посетила вторая мысль, более здравая: был бы Рэксволд настолько пьяным, что путал лица, у него бы не встал. Здесь что-то другое…

Держа ассасина за плечи, Арабеска наслаждалась процессом, когда у неё над ухом раздалось грубое:

– Нравится?

Пиратка вскочила как ошпаренная и метнулась вбок, где замерла с выпученными глазами. Сейчас, в свете луны, её лицо казалось мертвенно бледным. Но через несколько секунд испуг начал тесниться возмущением:

– Ты откуда тут взялась?! Ты должна спать! – она подхватила лежавшие рядом штаны и стала спешно совать в них ноги.

Эрминия же спокойно посмотрела на Рэксволда. Он сидел, прислонившись спиной к мачте, и безучастно глядел вперёд стеклянными глазами.

– Что с ним? – подняла взор северянка.

– Звёздная пыль, – застегнув ремень, Арабеска поправила сползшие ножны. – Мы столкнулись в коридоре, я случайно его обсыпала, – она запахнула рубаху и скрестила руки на груди. – С непривычки сильно шарашит.

– Залезла на него тоже случайно? – ледяной тон обжигал грондэнаркским морозом.

– Продышаться на свежем воздухе не вышло. Должна же я была извиниться.

– Извиниться… – Эрминия мрачно усмехнулась. – Тебе вряд ли хватит мозгов понять, но, даже когда он считал меня погибшей, ни одну бабу к себе не подпустил. Оставался верен как при жизни. Хотя с горя не вылазил из таверн, где шлюхи так и вьются. Ты не просто попользовалась им. Ты подтёрлась его кодексом чести. Он пощадил тебя. А ты хочешь, чтоб чувство вины жрало его поедом до самой смерти.

– Так не говори, – развела руками Арабеска. – Откуда ему узнать? Я не заразная, а поутру он ничего и не вспомнит.

Ей стоило бы помолчать. Но соперница была безоружна, ноги стояли на родной палубе, а в разуме ещё бродил ром, выпитый, чтобы согреться после шторма. Такой расклад обнажил всю скандальность характера.

– А вообще… что я перед тобой оправдываюсь? Судя по всему, ты та ещё коза. Он так благодарил за то, что согласилась на ребёнка. Да перед Хроногором в храме меньше распинаются. Это ж плёвое дело. Все, от букашек до скотины, справляются. Раз, два – и уже брюхатая. Люди – тем более. Даже самые тупые знают что, куда и зачем. Тут сразу видно: не в незнании дело. Ты, видать, долго кочевряжилась, цену себе набивала. Думаешь, незаменимая? Свет на тебе клином сошёлся? Может, он со мной счастлив будет? Деньжата у меня есть, пленника сбагрим – ещё больше станет. Нуждаться ни в чём не будем. Рожу́ ему пару здоровых сыновей, а не какую-то там зверушку…

Выслушав дерзкий выпад, Эрминия молча направилась к Арабеске, и та сразу приняла боевую позу:

– Ну давай. Я тебя не боюсь, – поднятые кулаки подтвердили серьёзность намерений. – Накостыляю, мало не покажется.

Северянка приближалась. Медленно. Без резких движений. С непостижимым спокойствием на лице.

– Я не из тех, кто будет тут кататься с тобой по полу и драть друг другу волосы, – негромко заговорила она. – Лучше скажу тебе то, что ты будешь помнить до конца своих дней, – секундная пауза обернулась гробовой тишиной. – Это он и есть.

Едва Арабеска осознала смысл сказанного, её рука метнулась к ножнам, но было уже поздно. Они пустовали. В тот же миг живот пронзила острая боль. Искривлённые ею губы не выпустили крика, лишь мычание: их плотно зажала чужая ладонь. Попытка отмахнуться провалилась, после чего затылок врезался в мачту, да так сильно, что перед глазами всё поплыло.

Тело обмякло. Податливо двинулось в неведомом направлении. Его тащили, перекинув безвольно повисшую руку через шею. Резкий поворот, и в поясницу что-то упёрлось. Твёрдое. Отдалённо знакомое. Мутное сознание не сразу признало борт корабля. А когда признало, встрепенулось, вот только борт уже переместился под ягодицы.

– Не надо… – пробормотала пиратка, впустив в рот солёный привкус стекавших на губы соплей.

Она сфокусировала взгляд на лице северянки. Мрак и луна делили его пополам, но видимой стороны хватило, чтобы узреть непреклонную суровость палача, какой до сих пор держал руку на воткнутом в живот ноже.

– Густаф… вздёрнет тебя…

Пристально глядя в блестящие глаза, Эрминия толкнула пиратку в грудь и одновременно рванула клинок вверх. Он вспорол живот до самых рёбер и остался болтаться в расползшейся плоти: рукоять больше никто не держал.

Арабеска упала в море. Холодное, как сердце палача, и чёрное, как её завистливая душа. Вынырнув, она пыталась барахтаться, наматывая на руки собственные кишки. Пыталась кричать, но захлёбывалась кровью и волнами. А корабль тем временем безвозвратно отдалялся…

Глава 4

Ещё не успев поднять веки, Рэксволд понял, что утро не задалось: в висках гудело, как после хорошей пьянки. Открытые глаза – взор упёрся в потолок. Он казался подозрительно высоким. Ассасин осторожно повернул голову и обнаружил себя на полу… в объятиях Эрминии. Зная отношение возлюбленной к выпивке, это было более чем странно. Стоило двинуться – она тоже зашевелилась.

– Эрми…

– М?

– Я вчера пил?

– По-твоему, мы бы так лежали? – северянка чуть повернула голову, чтобы серо-голубые глаза донесли всю абсурдность вопроса.

– Ну, вдруг ты сейчас… Хотя нет. Ты б меня пинком разбудила и в лоб всё выдала, – ассасин нервно почесал макушку и тут же пригладил всклокоченные волосы. – Тогда какого чёрта я не помню, как лёг? Вроде в карты играл, с кем-то болтал, а дальше…

– Видимо, Густаф на тебя надымил всё-таки.

– Да брось. Чтоб прям память отшибло? Это же айватос.

– Это дурь, и ты теперь знаешь, как с непривычки она по мозгам бьёт… И я знаю.

– Та-ак, – насторожился Рэксволд. – Я что-то натворил?

– Отчасти… – Эрминия выдержала загадочную паузу и улыбнулась уголком рта. – Ночь была бурной.

– Хах. Вот как? – рука поудобнее устроилась на спине северянки, а довольный взор повис на потолочной балке. – Ещё, что ль, надышаться разок?..

– Во второй раз это будет уже не случайностью, и, разлепив глаза, ты найдёшь рукоять кинжала там, где ещё не находил…

– И поделом. Та ещё дрянь. Когда с башкой не дружишь, можно таких дров наломать.

– Ага. Присунуть дохлой кобыле. И доказывать потом, что котелок на плечах ещё варит.

Карий взгляд отлип от потолка:

– Да сдалась тебе эта кобыла. От неё уже и костей не осталось, а историю ты знаешь только с его слов.

– Шалавы барский член меньше мусолят, чем он – эту историю. И как чавкало, и как оно внутри. Я б меньше знала, если б своими глаза видела. Не, я видала вещи и похуже. Но ими никто не гордился.

– Ну вот такой он уникальный человек. С большим сердцем и душой нараспашку.

– Оно и видно. Все ресурсы не на мозги пошли.

Ассасин протестующе помотал головой:

– Я часто к тебе прислушиваюсь, Эрми, но здесь ты ни разу не права. Как, по-твоему, он до своих лет дожил?

– Дуракам везёт. Особенно шальным.

– А давай вспомним Храм Войны. Как там это называли? Врождённая непредсказуемость. Одно из качеств победителей, между прочим.

– Победителей… – недовольно повторила северянка: довод ей не нравился, но спорить с ним было сложно. – Тогда каким боком тут душа нараспашку? Не вяжется.

– Вяжется, – Рэксволд хитро улыбнулся. – Ты прослушала слово «уникальный».

Внимание пары привлёк шум за дверью: по коридору катилась волна взбудораженных голосов и громких шагов.

– Что там за переполох? – поднялся на локтях ассасин.

– Пираты с бодуна что-то не поделили, – Эрминия лениво откатилась на спину и подложила руки под голову. – Тебя это удивляет?

Тем временем шум приближался. В гомоне отчётливо различались голос капитана и скрипы открываемых кают. К моменту, когда шаги подобрались к порогу, Рэксволд сам открыл дверь – напротив стоял Густаф с приподнятым кулаком: явно хотел постучать.

– Я по делу, – словно извинился он за ранний визит. – Загляну? – произнёс громче, так как в коридоре всколыхнулась новая волна каких-то споров.

– Чувствуй себя как дома, – пошутил ассасин и уступил дорогу, но по хмурому лицу капитана понял: дело серьёзное.

Тот вошёл, окинул каюту взглядом и стал ещё мрачнее.

– Что стряслось-то? – в доносившихся издали разговорах Рэксволд разобрал лишь слово «прошляпили».

– Кто-то сел на хвост? – поднялась Эрминия. Суровый взор подчёркивал готовность отражать абордаж.

Прежде чем Густаф ответил, в шуме коридора обозначились спешные шаги – в дверном проёме возник Хагган, где и остановился. Немного запыхавшийся, с блестевшей от пота лысиной. Видимо, не только ночь выдалась напряжённой. Утро – тоже.

– Облазили всё, – развёл руками Хагган. – Если она не тут, на корабле её нет, – смерив взглядом заходившие желваки капитана, он разочарованно покивал: – Слиняла-таки. Втихаря, пока все дрыхли. И урода с собой прихватила.

– Не верю, – мотнул головой Густаф. – Рыба рыбе глаз не выклюет.

– Рыба крысой оказалась, – Хагган пристально смотрел на капитана, будто в каюте больше никого не было. – Лу́ханд предупреждал: она по ночам шныряет. Так все ж отмахнулись, мол, живот скрутило или кровоточить стала. А она вынюхивала, как нас обнести. Вшиво́та… – оскалился он на миг. – Что команде сказать?

– Собери всех на палубе. Я скоро подойду.

– Будет сделано.

Хагган скрылся в коридоре, а Густаф поймал вопросительный взгляд Рэксволда:

– Арабеска пропала. И пленный. Да вы ж не в курсе… – капитан вздохнул, переводя взор между парой. – Заловили мы тут одного кромсателя. Не бывшего пирата – идейного. Я б его к якорю и на дно, но падла эта – непутёвый выродок виверхэльского графа. Потолковал со старши́ми. Все проголосовали за выкуп. Ублюдка бросили в клетку, клетку – в трюм. А чтобы жизнь ему икрой не казалась, отрубили кисти и оставили ключ. Настоящий. От замка на уровне башки. Так он и сидел взаперти. Без охраны и с культяпками вместо рук. Коли открыл бы ночью клетку, мог бы свалить. Даже спалить корабль разбитой лампой. Только сколько он ни пыжился, сколько ногами с ключом наверх ни лез, лишь падал или в решётке застревал. На обрубках особо не постоишь. Хотя он упёртый, пробовал, и не раз. Весь пол кровью измазал. Как понимаете, сбежать у него шансов не было. Но сегодня он вдруг исчез. Клетка нараспашку. Поднялась шумиха – сразу же недосчитались Арабески и одной лодки…

– Хм, – Рэксволд неспешно постукивал пальцами по ножнам. – Думаешь, решила захапать куш?

– Многие так думают. Нынешняя команда пока не совсем слаженная. Да и виверхэльский Арабеска ещё не забыла… Помимо этого, точно знала, что после таких штормов, коль воды спокойные, я даю всем до зари поспать. Вахту никто не нёс.

– А сам что думаешь?

Словно отгоняя скверные мысли, Густаф тряхнул чёрными кудрями:

– Мы с Арабеской – единственные уцелевшие из старой. Я знаю её как облупленную. Девка видная, умелая. Оттого и характер не сахар. Порой, с глазу на глаз, мы лаялись, как мыши на завалинке. Но она бы не променяла моё уважение на мошну с золотом. Докинь сюда любимую баллисту и свой угол, а потом скажи: ради чего?..

– Любовь нагрянула? – Эрминия переминала пальцами стекавшую по плечу косу.

– Одна она на суше не болталась. Я бы знал, – пристальный взгляд не позволял усомниться в сказанном. – А если б это был кто из наших, он бы тоже сбежал, – капитан посмотрел на Рэксволда. – Тут что-то нечисто. Пойдём, проверим кое-чего.

– Пойдём. Эрми, не скучай.

– Ага… – вяло прозвучало в ответ.

Едва оба оказались в коридоре, Густаф заозирался, а когда убедился, что вокруг ни души, негромко продолжил:

– Как-то по пьяни Арабеска ляпнула про тайник в каюте. Коль она ушла с концами – там должно быть пусто. Если же нет… – капитан недобро прищурил глаза, – крыса ещё среди нас.

– Понял. Сейчас найдём.

Друзья двинулись в начало коридора. По пути захватили со стены лампу, одну из четырёх горевших днём. Дверь в нужную каюту была приоткрыта: внутрь уже заглядывали. И всякий раз вместо хозяйки обнаруживали лишь кучу сырой одежды в углу. Пустая койка, одинокий сундук и высокое зеркало тоже не смогли поведать, куда она запропастилась.

Повесив лампу на крючок, Густаф с Рэксволдом стали методично простукивать стены.

– Арабеска бы не вогнала мне нож в спину, – угрюмо сказал капитан. – Кто-то в команде нечист на руку. Хотя, может, ветер и со стороны дует.

– Из жалости ублюдка бы не отпустили. В обещания златых гор никто бы не поверил. Остаётся один вариант. Наводка. Подплыли ночью, забрали пленного, а тут Арабеска случайно на палубу вышла. Решили обыграть, чтоб всех собак на неё повесить. Вопрос: похитили или… – озвучивать очевидное не было смысла.

– Похоже на правду. В этих водах корабли – редкость, а грабить – себе дороже. Раз нас не сожгли и остальные на месте, крыса всё ещё тут. Затаилась. Ничего. Я распутаю эту кишку. Дайте только конец нащупать…

– Вычислишь – за борт кинешь?

Чёрные брови съехались, став похожими на расправленные крылья ворона:

– Не сразу. Пускай недельку на рее повисит. Некоторым надо напомнить, что я добрый лишь до поры…

Когда стены были тщательно изучены, друзья принялись исследовать пол и быстро нашли «гулявшую» доску. За ней крылся долгожданный ответ. Медлить не стали – приподняли и замерли, вдвоём уставившись на вырезанную в балке выемку. В ней ничего не лежало. Зато ноздри вдруг наполнил хорошо знакомый кислый запах.

– Срань… – Густаф обречённо уронил голову. – Я должен был знать… – он саданул кулаком по полу. – Должен…

Возможно, и должен. Но не сейчас. Правда теперь смешана с ложью, точно – смертельный яд с благородным вином. Неотделима.

Ремесло ассасинов состоит из трёх аспектов: маскировки, убийства и заметания следов. Эрминия преуспела в каждом из них. Всё, о чём Арабеска проболталась, обернулось для неё фатальной ошибкой. Инсценировка вышла реалистичной. Конечно, поиски тайника в темноте заняли не меньше часа. А вот пленного под доской не спрятать – интуиция подсказала спуститься в грузовой трюм. Замотав голову половой тряпкой, так северянка и поступила. Незнакомку, в чьей серой безликости блестели лишь глаза, пленник принял за палача. Стоя на коленях, он молил о пощаде, заявлял о своей невиновности. Эрминия подумывала его отпустить. Ведь попадётся – ничего путного не расскажет, если вообще успеет открыть рот. Но татуировки, проглядывавшие сквозь рваную рубашку, поведали свою историю. Мрачную и жестокую. Решение было быстрым. Дать пленному надежду. Вывести. И свернуть шею. А дальше как два пальца разогнуть. Труп – на дно, лодку – в море.

Ни крика в ночи. Ни случайного очевидца. Ни капли крови на палубе. В этом северянка была уверена. Хотя всё равно проверила места убийств. Как оказалось, не зря. У мачты лежал непонятно откуда взявшийся светлый клочок. Он тоже полетел в море. Единственное, что Эрминия сделала непрофессионально – отправила Арабеску за борт, не перерезав ей горло. Однако не из-за опасения наследить. Иначе бы не вспарывала живот. Зачем? Ответ предельно прост: когда некто берёт то, что ему не принадлежит, а потом с грязными сапогами лезет на чужой алтарь, о милосердии не может быть и речи.

* * *

«Все планы без исключения строятся ради обогащения. Редко кто желает найти страдания, наказать себя за ошибки прошлого. Чаще всего люди ищут удовлетворения. Хотят получить новые впечатления, потешить тело, отыскать утраченную любовь или восстановить справедливость. Правда, порой жажда обогащения выходит за рамки плоти и души: люди хотят обрести нечто ощутимое, ценное, приятно звенящее в ладони. Иногда даже больше, чем в силах унести. Тогда велик шанс вместо удовлетворения нащупать страдания. Не менее ощутимые и липкие, точно смола. В отличие от богатств, они не выпадут из разжатой руки: останутся с вами, пока кто-то не исчезнет. Либо они, либо вы», – говорил своим последователям Монси Виррей.

Стук лодки о причал. Шелест накинутой на столбик верёвки. Жалобно скрипнувшие доски. На остров сошли трое и сразу же устремили взоры к высившейся впереди мельнице. Сейчас, в пасмурной дымке, она напоминала неприступную крепость. Крепость, в недрах которой ждала увесистая охапка злотней. Или груда серебра. После визита «псов» с долгами не тянут – всё собирают заранее.

В глазах Альба горел азарт. Хитроумный план был полностью построен на актёрском мастерстве. Уж в этом-то он хорош. Уверенности – хоть отбавляй. Язык – подвешен. А напор столь сильный, что храмовники за пророка примут. Кстати, такое уже случалось. Немногие могут воспевать заповеди Сенриила, покровителя морей, на старинном наречии. Все двадцать шесть. И ещё две лично придуманные. Да так искусно, что приютивший «пророка» храм направил весть в Собор Тринадцати Черепов. Оттуда пришло приглашение: капитул желал воочию узреть вещуна. Однако прыгать выше головы Альб не планировал – выскользнув ночью из кельи, вынес из храма все золотые чаши. Наживы хватило на два безбедных года, но возвращение на север архипелага означало страшную смерть. Закопали бы перед муравейником по самую голову, чтобы насекомые медленно обгладывали плоть. Вот Альб и ошивался на юге. Тут много безбожников – храмовникам не достать. А попутно искал, кого бы облапошить. С размахом. Чтобы надолго залечь на дно.