Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

— Никита отдыхает, Леонид. И я не хочу его беспокоить. — Он сделал паузу и положил свою ладонь поверх сжатых пальцев Таи. Жест был настолько естественным и уверенным, что она вздрогнула от неожиданности. Его рука была теплой и тяжелой. Защищающей. — А что касается прошлого… — он продолжил, и его голос приобрел стальные нотки, — то это осталось в прошлом. Таисия — мать моего внука и наследника. И она — часть моей семьи. Единственной семьи, что у меня осталась. И это единственное, что имеет значение.

Он говорил негромко, но каждое слово падало на стол, как увесистый слиток. Леонид Борисович замер с бокалом в руке, его светская маска на мгновение сползла, обнажив чистое изумление. Он понял. Понял все.

Он быстро оправился, заулыбался.

— Ну конечно, конечно, Арсений! Я и не думал… Просто вспомнил старые времена. — Он поспешно отхлебнул чаю, явно стаараясь сменить тему. — Так о каком мы контракте говорили…

Но атмосфера уже изменилась. Необратимо. Арсений Викторович не убрал руку. Он продолжал спокойно обсуждать дела, но его жест — простой, молчаливый, ясный — сказал больше тысячи слов.

Когда Леонид Борисович уехал, в зимнем саду повисла тишина. Тая сидела, не двигаясь, все еще чувствуя на своей руке тепло его ладони.

— Простите за Леонида, — наконец произнес Арсений Викторович, убирая руку. — Он хороший специалист, но любит покопаться в чужих делах. Больше он не позволит себе подобного тона.

Она подняла на него глаза. В ее собственных стояли слезы — не от обиды, а от чего-то другого. От неожиданности. От благодарности. От щемящего чувства, которое она боялась назвать своим именем.

— Зачем вы это сделали? — прошептала она.

Он посмотрел на нее, и в его глазах не было ни смущения, ни сожаления. Только та самая новая, непонятная ей серьезность.

— Потому что это правда. Вы — часть этой семьи. — Он встал. — И пора всем об этом знать.

Он ушел, оставив ее одну в залитом солнцем зимнем саду, с новым, оглушительным пониманием: границы их мира снова сдвинулись.

Глава 19

Прошло несколько дней после визита Леонида Борисовича. В доме царило странное, зыбкое спокойствие. Слова Арсения Викторовича о «семье» витали в воздухе, меняя его состав, делая его более теплым, но и более тревожным. Тая ловила себя на том, что ищет его взгляд за завтраком, и краснела, когда их глаза встречались.

Легкая стычка, как это часто бывает, возникла на пустом месте. Вернее, из-за пустяка, который для каждого из них оказался принципиальным.

Никита, вдохновленный мультфильмом про динозавров, потребовал на ужин не привычную парную телятину или рыбу на пару, а «динозавриков в пыли» — котлетки в панировке в форме динозавров, которые он увидел в рекламе.

Тая, решив побаловать сына, сама приготовила их из куриной грудки, обваляла в сухарях и запекла в духовке. Она поставила тарелку с забавными «динозавриками» перед сияющим Никитой как раз в тот момент, когда в столовую вошел Арсений Викторович.

Он остановился у своего места и уставился на тарелку внука с таким выражением лица, будто там лежали не котлеты, а те самые розовые черви.

— Что это? — его голос прозвучал как ледяная струя.

— Это… куриные котлетки, — немного смущенно ответила Тая. — Никита очень хотел.

— Я вижу, чтоэто. Я спрашиваю, зачем это здесь? — он сделал ударение на последнем слове. — В этом доме не едят… фастфуд.

— Это не фастфуд! — возразила Тая, чувствуя, как нарастает раздражение. — Я сама их приготовила. Из лучшего мяса. Без всякой химии.

— Панировка? Обжарка? — он произнес эти слова с таким презрением, словно это были синонимы яда. — Это вредно. Несбалансированно. У него должно быть правильное питание, а не… эти игрушки.

Никита, видя, что его праздник под угрозой, надул губки и посмотрел на деда с упреком.

— Это динозаврики! Они вкусные!

— Они не полезные, — холодно парировал Крутов. — Игорь, принесите Никите его обычный ужин.

— Нет! — вдруг резко сказала Тая. Она встала, защищая тарелку с сыном словно львица. — Он будет есть то, что я ему приготовила. Это всего один раз. Он ребенок, а не ваш подопытный кролик для идеальной диеты!

Они стояли друг напротив друга через весь стол — она, пылая от несправедливости, он — холодный и непреклонный.

— Я не позволю, чтобы его приучали к дурным вкусовым привычкам, — его голос стал тише, но опаснее. — Вы не понимаете, что такое ответственность.

— Ответственность? — вспыхнула она. — Ответственность — это еще и позволить ему быть ребенком! Съесть иногда котлетку в виде динозавра и почувствовать себя счастливым! Или вы хотите, чтобы он, как и его отец, потом сбегал из этого стерильного рая за гамбургерами и дешевой радостью?!

Она снова ударила в больное. В самое сердце его страхов. Его лицо побелело.

— Не смейте сравнивать! — прошипел он. — И не смейте указывать мне, как растить моего внука! Пока вы в этом доме, вы соблюдаете мои правила!

В этот момент Никита, не выдержав напряжения, громко расплакался.

Тая, не говоря больше ни слова, развернулась, взяла его на руки вместе с тарелкой «динозавриков» и вышла из столовой. Она поднялась к себе в комнату, захлопнула дверь и села на кровать, обнимая рыдающего сына. Ее саму трясло от ярости и обиды.

Он так и не понял. Ничего не понял. Все его «вы часть семьи» оказались пустыми словами, разбившимися о котлету в форме динозавра.

Через час в ее дверь постучали. Вошел Игорь.

— Господин Крутов уезжает в командировку. На неделю. Он просил передать, что… — управляющий слегка замялся, — что он надеется, вы найдете взаимопонимание с поваром по поводу меню Никиты.

Это было не извинение. Это был приказ, завуалированный под поручение. Типично для него.

— Передайте господину Крутову, — сказала Тая, не глядя на Игоря, — что я прекрасно понимаю, что такое ответственность. И всегда действую в интересах ребенка.

Игорь молча кивнул и удалился.

Вскоре со стороны подъездной дорожки донесся звук заводящегося двигателя. Тая подошла к окну. Внедорожник Арсения Викторовича медленно скрылся за воротами.

В доме вдруг стало очень тихо и пусто. Несмотря на всю свою роскошь и многочисленную прислугу, он казался огромным и безжизненным.

Тая вздохнула и посмотрела на Никиту, который, устав от слез, засыпал у нее на руках, все еще сжимая в кулачке одного обезглавленного «динозаврика».

Она его отвоевала. Но победа была горькой и одинокой. И неделя внезапно показалась очень долгим сроком.

Неделя без Арсения Викторовича тянулась мучительно долго. Первые два дня Тая наслаждалась иллюзией свободы: они с Никитой ели что хотели, гуляли, где хотели (в пределах забора, но без зоркого глаза деда), ложились спать не по расписанию, а когда уставали. Она даже разрешила сыну запустить кораблики в ванной, что вызвало настоящий восторг и небольшое наводнение.

Но к третьему дню эта свобода начала отдавать тоской. Дом, лишенный его властной, наполняющей все пространство энергии, стал походить на красивую, но бездушную декорацию. Даже споры с ним были какой-то формой жаркого, не всегда приятного, но живого общения. Теперь же ее единственным собеседником был Игорь с его бесстрастным «да, мисс Таисия» и «как прикажете».

Она ловила себя на том, что смотрит на телефон в ожидании звонка. Пусть даже гневного, по поводу меню или распорядка. Но звонков не было. Только раз в сутки приходило лаконичное SMS от Игоря: «С господином все в порядке. Дела идут по плану».

На пятый день Никита, листая книжку, вдруг спросил:

— Мама, а дедуля когда вернется? Он же не забыл, что обещал мне новую книгу про паровозы?

Тая, сама того не ожидая, ответила:

— Скоро. Соскучился?

— Немного, — признался мальчик, уткнувшись носом в страницы. — Он громко читает. И брови шевелит, когда злится. Смешно.

Она смотрела на сына и понимала, что он не один такой. Она тоже соскучилась. По его шевелящимся бровям. По его спорам. По тому самому чувству, что они, несмотря ни на что, — одно целое против всего мира.

Глава 20

Вечером шестого дня она не выдержала и, уложив Никиту, спустилась в кабинет. Она не собиралась звонить. Просто посидеть в его кресле. Понять, что он чувствует, глядя на этот портрет сурового предка.

Она включила настольную лампу. Свет упал на идеально чистый стол. И на один-единственный предмет, лежащий прямо по центру. Тот самый, обезглавленный куриный «динозаврик», засохший и сморщившийся. Рядом с ним лежала записка, наспех набросанная его твердым, размашистым почерком:

«Для музея естественной истории Никиты. Чтобы помнил о великой битве. Возвращаюсь завтра к ужину. А.К.»

Тая взяла в руки засохшую котлету и рассмеялась. Смеялась до слез. Это было так нелепо, так трогательно и так по-нему — не извиняться, а совершить жест. Жест признания ее правоты. Или просто… жест, чтобы напомнить о себе.

Она не сомневалась, что он позвонил Игорю и велел положить это на стол именно сегодня, зная, что она зайдет.

На следующий день она с утра была на ногах. Сама проверила, чтобы в доме все блестело. Приказала повару приготовить на ужин то самое парное мясо, которое он любил. Надела то самое простое, но дорогое платье, о котором он однажды сказал ей, что она выглядит «адекватно».

В шесть вечера она услышала рев мотора под окнами. Сердце забилось чаще. Она вышла в холл, стараясь дышать ровно.

Дверь открылась. В проеме появился он. Усталый, немного помятый с дороги, но все тот же — собранный, властный, с привычной холодной маской на лице. Его взгляд мгновенно нашел ее.

Он молча снял пальто, передал его Игорю и прошел в столовую. Они сели за стол. Все было тихо и чинно. Он расспросил о делах, Игорь доложил об отсутствии происшествий.

Подали ужин. Он ел молча. Тая тоже. Напряжение витало в воздухе.

И вдруг он отложил вилку и посмотрел на нее.

— Ну что? — спросил он. — Нашли «взаимопонимание» с поваром?

В его глазах читалась не насмешка, а что-то другое. Любопытство? Надежда?

Она выдержала его взгляд.

— Нашли. Мы пришли к выводу, что иногда динозавры — это необходимость. Для поддержания морального духа войска.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ясно. — Он помолчал, затем добавил тише, почти для себя: — Я тоже соскучился. По вашим… образовательным мероприятиям.

Он не смотрел на нее, уставившись в тарелку, но его уши заметно покраснели. Это было самое прямое признание, на которое он был способен.

Тая почувствовала, как по ее телу разливается теплое, щемящее чувство. Она улыбнулась.

— Добро пожаловать домой, Арсений Викторович.

Он кивнул, снова взялся за вилку, и они продолжили ужин в молчании. Но теперь это молчание было не холодным и тягостным, а теплым и наполненным. Полным невысказанных слов и обещаний, которые уже не требовалось произносить вслух.

Идея возникла внезапно, как вспышка. За завтраком, наблюдая, как Никита ковыряет ложкой в тарелке с овсянкой и мечтательно смотрит в окно, Арсений Викторович отложил газету.

— Собирайте вещи, — сказал он, обращаясь к Тае. Его тон был обычным, деловым, но в глазах плескалась какая-то странная, почти мальчишеская искорка. — Завтра утром вылетаем.

Тая с недоумением посмотрела на него.

— Вылетаем? Куда?

— Туда, где нет дождей, овсянки и моих отчетов, — он отпил кофе, скрывая улыбку. — На море. Никита должен увидеть океан. Не на картинке.

От неожиданности Тая выронила салфетку. Море? Это было так внезапно, так не вязалось с его привычным, расписанным по минутам существованием.

— Но… дела? Игорь говорил, у вас на этой неделе…

— Игорь и сам прекрасно справится, — перебил он. — Или я зря плачу ему такую зарплату? — Он посмотрел на Никиту, чьи глаза стали размером с блюдца. — Ну что, мальчик, хочешь посмотреть на настоящих акул?

— У-у-у! — было все, что смог выдавить из себя потрясенный ребенок.

Сборы были похожи на спецоперацию. Игорь и горничные метались по дому, упаковывая целый арсенал детских вещей, солнцезащитных кремов, панамок и игрушек по указаниям Таи. Арсений Викторович лишь изредка давал лаконичные указания: «Только не этот чемодан, возьмите более вместительный», «Должна быть аптечка с полным набором».

На следующее утро их ждал не просто автомобиль, а целый кортеж до аэропорта. И частный самолет. Не просто частный, а тот, что красовался на обложках Forbes. Никита, заходя внутрь, издал восхищенный вздох: «Вау! Как у космонавтов!».

Арсений Викторович, в легком светлом костюме, без привычного галстука, казался другим человеком — более расслабленным, моложавым. Он провел для Никиты экскурсию по салону, разрешил посидеть в кресле пилота , и даже улыбнулся, когда Никита спросил: «Дедуля, а ты весь самолет купил?».

Они приземлились в стране, где пахло теплым ветром, солью и свободов. Их ждали еще одни машины, которые довезли их до закрытого, приватного клубного комплекса, утопающего в зелени и спускающегося к собственному пляжу с белоснежным песком.

Их вилла была похожа на дворец из сказки: светлая, воздушная, с панорамными окнами, из которых был виден бескрайний бирюзовый океан.

Первые два дня Тая ходила как вкопанная. Она не могла поверить в эту внезапную перемену декораций. Она поначалу чувствовала себя неловко среди всей этой безупречной красоты. Но вид Никиты, который с первого же дня превратился в счастливого, загорелого дикаря, копавшегося в песке и с визгом бежавшего к теплым волнам, заставлял ее расслабиться.

И самое удивительное происходило с Арсением Викторовичем. Он...

Глава 21

И самое удивительное происходило с Арсением Викторовичем. Он… отпустил вожжи. Он не доставал телефон каждые пять минут. Не требовал идеального порядка. Он мог часами сидеть в шезлонге под зонтом, наблюдая, как Тая и Никита строят песчаные замки или ищут ракушки. Или просто спать, под шум прибоя, с газетой на коленях.

Однажды он сам, к изумлению Таи, снял сандалии, закатал брюки и вошел в воду, чтобы поддержать Никиту, который учился плавать с кругом. Он стоял по колено в воде, крепко держа внука, и на его лице было не привычное напряжение, а спокойная, умиротворенная сосредоточенность.

Вечерами они ужинали на веранде, заставленной свежими фруктами и морепродуктами. Он стал больше говорить. Не о бизнесе. О книгах, которые читал в юности. О том, как сам впервые увидел море — уже взрослым, добившимся всего сам. Он даже, к своему собственному удивлению, рассмеялся над какой-то глупой шуткой Таи — громко, искренне, от души.

Однажды ночью Тая не могла уснуть. Она вышла на террасу под звезды. Воздух был теплым и бархатным, шум океана — убаюкивающим. И тут она увидела его. Он стоял у перил, спиной к дому, смотря на лунную дорожку на воде. Он был один, и в его позе читалась какая-то непривычная уязвимость.

Она хотела было тихо уйти, но он, не оборачиваясь, сказал:

— Не уходите.

Она остановилась.

— Не спится?

— Я забыл, как это, — тихо произнес он. — Просто стоять и слушать. Ни о чем не думая. — Он обернулся к ней. Его лицо в лунном свете казалось моложе и мягче. — Спасибо.

— За что? — удивилась она.

— За то, что заставили меня вспомнить, что я живой человек, а не машина для зарабатывания денег. — Он сделал паузу, глядя на нее. Его взгляд был серьезным и теплым. — И за него. За то, что подарили мне его.

Он не ждал ответа. Он просто развернулся и ушел в дом, оставив ее одну под южными звездами, с бешено колотящимся сердцем и с новым, пугающим и прекрасным пониманием.

На следующее утро море было особенно ласковым, а солнце — нежным. Никита, заряженный энергией с самого рассвета, уже успел позавтракать и теперь нетерпеливо прыгал на песчаной отмели, разбрызгивая воду, как щенок.

— Деда! Деда Арсений! — его звонкий голосок перекрыл шум прибоя. — Иди купаться! Ну пожалуйста!

Арсений Викторович в это время с кофе в руке просматривал на планшете какие-то графики, но призывный крик заставил его поднять голову. На его лице не было привычной досады от того, что его оторвали от дел. Напротив, в уголках глаз обозначились легкие морщинки — намек на улыбку.

— Сейчас, командир, — отозвался он, и в его голосе прозвучала непривычная, мягкая нота. Он отложил планшет на столик, снял хлопковую тунику и остался в темных плавательных шортах.

Тая, наблюдавшая за этой сценой, затаив дыхание, ожидала, что он просто постоит с мальчиком у воды, как в прошлый раз. Но Арсений Викторович, к ее изумлению, уверенно вошел в волны и, опустившись на колени, оказался с Никитой на одном уровне.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, и его голос принял деловой, но вовсе не строгий тон, который он использовал на совещаниях. Только сейчас он был нацелен на самое важное дело — обучение внука. — Держимся за круг. Я буду рядом. Ты должен почувствовать, как вода тебя держит. Она твой друг, а не враг.

Он не просто стоял рядом. Он терпеливо поддерживал Никиту за животик, пока тот старательно, с высунутым от усердия языком, барахтался в круге. Потом Арсений осторожно убрал руку на секунду, давая мальчику прочувствовать плавучесть.

— Вот видишь! Сам! — ободряюще сказал он, и в его глазах вспыхнула искорка настоящей, неподдельной гордости.

— Смотри, мама, я плыву! — завопил счастливый Никита, пытаясь грести руками и создавая больше брызг, чем реального движения.

— Я вижу, солнышко, я вижу! — крикнула в ответ Тая, и ее сердце сжалось от щемящей, почти болезненной нежности.

Она наблюдала, как этот могущественный, железный человек, перед которым трепетала половина города, с полнейшей самоотдачей и терпением учит ее маленького сына самому простому и самому важному умению — доверять себя стихии. Он был сосредоточен, серьезен и абсолютно счастлив в этот миг.

И в этот момент Тая с абсолютной ясностью поняла, что баррикады между ними рухнули. Окончательно и бесповоротно. Остались только двое взрослых и один маленький человек, которых море, солнце и эта странная, непредсказуемая судьба навсегда связали в одно целое.

Они приехали сюда как неловкий, состоявший из осколков коллектив. А уезжали… уезжали семьей. Настоящей. С общим загаром на коже, песком в карманах и тихим, еще невысказанным счастьем, теплившимся в глазах. И даже строгий костюм, который Арсений Викторович надел в день отъезда, уже не мог скрыть этой перемены. Он смотрел на них — на Таю, помогающую Никиту донести его «сокровища» (ракушки и камни), — и улыбался.

Возвращение в привычный, прохладный климат и строгие стены особняка было похоже на резкое пробуждение от прекрасного сна. Пахло не морем и солью, а полировкой и тишиной. Даже Никита, обычно такой непоседливый, первые пару дней ходил по дому притихший, словно ища ту теплоту и свободу, что остались за тысячи километров.

Но что-то важное изменилось безвозвратно. Арсений Викторович не надел обратно свою ледяную маску. Он по-прежнему уходил в кабинет, но теперь двери не всегда были закрыты наглухо. Иногда он выходил, чтобы спросить, не хочет ли Никита посмотреть новый документальный фильм о паровозах, или чтобы предложить Тае чай — не через Игоря, а лично.

Однажды вечером, через неделю после возвращения, он неожиданно появился в дверях гостиной. Тая читала книгу, Никита собирал пазл на ковре.

— Завтра вечером у нас будет ужин, — объявил он без предисловий. — Здесь. Я пригласил гостей.

Тая отложила книгу, насторожившись. После визита Леонида Борисовича слово «гости» вызывало у нее нервную дрожь.

Глава 22

Тая отложила книгу, насторожившись. После визита Леонида Борисовича слово «гости» вызывало у нее нервную дрожь.

— Деловые партнеры? — осторожно уточнила она.

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. — Моя сестра, Ольга Викторовна, с мужем. И… ваши родители.

Воздух застыл в Таиных легких. Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Мои… родители? — прошептала она. — Но… как? Почему?

Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, руки за спиной.

— Я считаю, им давно пора увидеть своего внука. В нормальных условиях. И… познакомиться со мной. Официально.

Это было ошеломляюще. Шокирующе. Ее родители, простые, скромные люди из провинциального городка, в этом дворце? За одним столом с его сестрой, женщиной, о чьем снобизме и высокомерии она слышала краем уха? Это был не жест. Это была бомба.

— Арсений Викторович… — она встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Они… они не привыкли к такому. Они будут чувствовать себя неловко. Ваша сестра…

— Моя сестра будет вести себя прилично, — отрезал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали стальные нотки. — Как и я. Это мой дом. И мои правила. А правила гласят, что семья моего внука заслуживает уважения. Вне зависимости от… происхождения.

Он посмотрел на нее, и его взгляд смягчился.

— Они ваши родители, Тая. Они вырастили вас. Благодаря им вы такая, какая есть. А я… я благодарен им за это.

Он повернулся и ушел, оставив ее стоять посреди гостиной с вихрем панических мыслей в голове.

На следующий день дом превратился в сумасшедший муравейник. Повара колдовали на кухне, Игорь доводил до блеска серебро и хрусталь, горничные переставляли цветы. Тая, в состоянии, близком к истерике, пыталась выбрать платье, которое не выглядело бы слишком дорогим, чтобы не смущать родителей, и не слишком простым, чтобы не вызвать усмешку у Ольги Викторовны.

Ровно в семь на пороге появились ее мама и папа. Они выглядели смятенными и подавленными роскошью холла. Отец, обычно такой уверенный, жал руку Арсению Викторовичу с таким видом, словно собирался на казнь. Мама, увидев Таю, расплакалась, а затем, увидев выбежавшего Никиту, расплакалась еще сильнее.

Затем прибыла Ольга Викторовна — худая, элегантная женщина с холодными, оценивающими глазами и ее молчаливый, надменный муж.

Ужин начался в ледяной, натянутой атмосфере. Ольга Викторовна бросала на родителей Таи снисходительные взгляды, те молча ковыряли вилками еду, явно не понимая, что с ней делать. Арсений Викторович сидел во главе стола, невозмутимый, как скала, но Тая видела, как напряжена его шея.

И тогда случилось неожиданное. Никита, сидевший между дедом и бабушкой Таи, вдруг громко спросил:

— Бабуля, а правда, что мама в детстве тоже пролила компот на кота?

Неловкая тишина разом повисла над столом. Отец Таи покраснел, мама смущенно закашлялась. Ольга Викторовна подняла бровь с выражением вежливого презрения.

Но Арсений Викторович вдруг улыбнулся. Не холодной, вежливой улыбкой, а самой настоящей.

— И что же? Кот выжил? — спросил он, поворачиваясь к матери Таи.

Та, смущенно улыбнувшись в ответ, начала рассказывать. Забавную, нелепую историю из детства Таи. Отец, разгорячившись, добавил деталей. Тая, краснея, пыталась их остановить, но Арсений Викторович слушал с неподдельным интересом, а Никита хохотал.

Лед тронулся. Ольга Викторовна, видя интерес брата, была вынуждена снизойти до «плебейских» рассказов. Постепенно, медленно, за столом завязался разговор. Неловкий, робкий, но настоящий. Арсений Викторович задавал вопросы ее отцу о его работе (тот был инженером), кивал, вставлял умные комментарии, давая понять, что мнение этого простого человека ему интересно.

Когда подали десерт, атмосфера уже была не просто терпимой, а почти теплой. Ольга Викторовна все еще свысока поглядывала на маму Таи, но уже не решалась проявлять открытое пренебрежение.

В конце вечера, когда гости уже собрались уходить, отец Таи, немного набравшись смелости (возможно, подогретый хорошим коньяком), обратился к Арсению Викторовичу:

— Спасибо за вечер. И… знаете… мы всегда переживали за Тасю. После всей той истории… Но теперь мы видим, что она и внук наш в хороших руках. Спасибо вам.

Арсений Викторович, выслушав это, кивнул с непривычной для него простотой.

— Это я должен благодарить вас. Вы воспитали сильную женщину. Хорошую мать. — Он посмотрел на Таю, и в его взгляде было что-то такое, от чего у нее перехватило дыхание. — И я сделаю все, чтобы они оба были счастливы.

Когда родители уехали, а Ольга Викторовна удалилась в свой комнату, Тая осталась с ним один на один в опустевшей столовой.

— Ну что? — спросил он, подходя к ней. — Я вас сильно напугал?

— До смерти, — честно призналась она, все еще не веря в произошедшее. — Но вы… вы были великолепны.

— Я просто вел себя прилично, — пожал он плечами, но было видно, что комплимент ему приятен. — Они хорошие люди. Простые. Честные. Таких сейчас мало.

Он помолчал, глядя на нее.

— Я хочу, чтобы Никита знал их. Чтобы он знал свои корни. Все свои корни.